Дэвида всегда раздражало в ужинах за общим столом Самнеров то, что все о нём говорили так, словно его самого за этим столом не было.

— Он вообще ест мясо в последнее время? Он выглядит каким-то слабым.

— Ты его балуешь, Кэрри. Если он не съедает свою порцию, просто не пускай его гулять. Ты и сама такой была, не помнишь?

— В его возрасте я был достаточно крепким и мог срубить дерево топором. А он не сможет прорубить себе дорогу даже в тумане.

Дэвиду хотелось стать невидимым и парить над их головами в то время, как они его обсуждали. Кто-нибудь спросит, а есть ли у него подружка, и все зацокают, независимо от того, положительным или отрицательным был ответ. Со своего наблюдательного пункта Дэвид целился световым ружьём в дядю Кларенса, которого не любил сильнее всего, потому что тот был толстым, лысым и очень богатым. Дядя Кларенс макал печенье или в соус, или в сироп, а чаще всего в смесь масла с сорго, которую он размешивал до однородной консистенции, напоминавшей детский стул.

— Он всё ещё планирует стать биологом? Тогда ему следует поступить в медицинский институт и присоединиться к Уолту и его практике.

Он направлял световое ружьё на дядю Кларенса, выжигал на животе того кожу по окружности и осторожно вытаскивал этот круг плоти, и из получившегося отверстия дядя весь вытекал, растекаясь по полу.

— Дэвид. — Он напрягался, но потом расслаблялся. — Дэвид, почему бы тебе не пойти и не посмотреть, чем занимаются другие дети? — тихий голос его отца как бы подытоживал: “Всё, хватит о нём”. И тогда они переносили мощь своего коллективного разума на обсуждение другого отпрыска.

Когда Дэвид стал старше, он понял, насколько сложны родственные отношения, которые он просто принимал, будучи ребёнком. Дяди, тёти, двоюродные, троюродные. И почётные члены — братья, сёстры и родители тех, кто вошёл в семью, вступив в брак. Они были и Самнеры, и Вистоны, и О'Грейди, и Хайнеманы, и Майерсы, и Кейпексы, и Риццо, все притоки, впадающие в реку, текущую через долину плодовитости.

Особенно запоминались ему праздники. Старый дом Самнеров представлял собой обширное строение с множеством спален на втором этаже, с чердаком, заваленным чуть ли не до потолка детскими матрацами и тюфяками, а также с огромным вентилятором, установленным в окне, выходящем на западную сторону. Кто-то из взрослых постоянно ходил на чердак и проверял, не задохнулись ли они там. Старшие дети должны были следить за младшими, но они каждую ночь всегда пугали младших историями о привидениях. Уровень шума непрерывно возрастал, пока не вмешивался кто-нибудь из взрослых. Дядя Рон тяжёло поднимался по лестнице, и тогда начиналась суматоха с подавляемыми смешками и приглушёнными криками, в процессе которой все искали свои постели, и в тот момент, когда в коридоре зажигался свет, тускло освещавший чердак, все дети, казалось, мирно спали. Он ненадолго останавливался в дверях, затем выключал свет и спускался по лестнице, делая вид, что совсем не слышит то веселье, которое вновь возобновлялось за его спиной.

Всякий раз, когда появлялась тётя Клаудия, это больше походило на видение. Летали подушки, кто-то плакал, кто-то читал под фонариком, несколько мальчишек играли в карты под своим фонариком, кружок девчонок в сторонке шептался явно о каких-то деликатных секретах, судя по тому, как они краснели и становились растерянными, если внезапно появлялся взрослый. И тут распахивалась дверь, свет падал на весь этот беспорядок, и в проёме появлялась она. Тётя Клаудия была очень высокой и худой, нос у неё был слишком большим, а загар стойким под цвет старой кожи. Она стояла неподвижная и ужасающая, и дети молча расходились по своим постелям. Она не двигалась с места, пока все не укладывались спать, а затем бесшумно закрывала за собой дверь. Полная тишина повисала с обеих сторон двери. Те дети, кто был ближе всего к ней, затаив собственное дыхание, пытались услышать дыхание с той стороны. В конце концов, кто-то не выдерживал и приоткрывал дверь, и, если тёти не было, вечеринка возобновлялась.

Запах праздников запечатлелся в памяти Дэвида. Все эти привычные ароматы фруктовых пирогов, запечённых индеек, уксуса, который добавляли в краситель для яиц, зелени и густого сливочного дыма от восковых свечей. Но что он запомнил ярче всего, так это запах пороха, пропитывавший их всех Четвёртого Июля в День Независимости. Этот запах пропитывал их волосы и одежду и оставался на руках на протяжении многих дней. Их руки были испачканы в чёрно-фиолетовый цвет от ягод, и эта краска, а также запах пороха оставались неизгладимыми образами его детства. К ним ещё примешивался запах серы, которой их осыпали, чтобы отпугнуть клещей.

Если бы не Селия, его детство было бы идеальным. Селия являлась его кузиной — дочерью сестры его матери. Она была на год младше Дэвида, и, безусловно, была самой красивой из всех его кузин. Когда они были совсем маленькими, то пообещали друг другу пожениться, но когда подросли и поняли, что в их семье браки между двоюродными и троюродными братьями и сёстрами невозможны, то стали непримиримыми врагами. Он не помнил, как они узнали это — им ничего такого никто не говорил — но они узнали. Когда им не удавалось избегать контактов между собой, они всегда дрались. Она столкнула его с сеновала и сломала ему руку, когда Дэвиду было пятнадцать, а когда ему исполнилось шестнадцать, они крепко подрались за задней дверью фермерского дома Вистонов на расстоянии пятидесяти или шестидесяти ярдов от дома у забора. Они рвали друг на друге одежду, она расцарапала ему ногтями спину до крови и расшибла своё плечо о камень, но тут он внезапно дотронулся щекой до её фактически обнажённой груди и резко прекратил бороться. Он вдруг превратился в истерзанного, рыдающего, испуганного идиота, и, ударив его по голове камнем, она прекратила драку.

До этого момента драка проходила почти в полной тишине, сопровождаемая только хрипами да шёпотом, которые могли шокировать их родителей. Но когда она ударила его камнем, и он обмяк, хотя и не потерял сознание, она закричала, отдавшись ужасу побоища и боли. Вся семья выскочила на двор, словно её ветром выдуло, и первое впечатление было такое, словно он её изнасиловал. Отец Дэвида потащил его в сарай, видимо, чтобы высечь. И там, держа ремень в руке, он смотрел на него со злобой, но в то же время и с какой-то симпатией. Он не ударил Дэвида, а просто повернулся и вышел, а тот почувствовал, что слёзы продолжают катиться по его щекам.

В семье были фермеры, несколько юристов, два врача, страховые агенты, банкиры, мельники, продавцы скобяных изделий, а также торговцы различными другими товарами. Отец Дэвида владел крупным универмагом, обслуживавшим высший и средний класс жителей долины. Долина считалась богатой — все фермы в ней были крупными и состоятельными. Дэвид всегда считал, что их семья, за исключением всего нескольких человек, является зажиточной. Из всех родственников он больше всего любил брата отца Уолта. Детишки звали его “доктор Уолт” и никогда не называли “дядей”. Играя с детьми, он учил их взрослым вещам, например, куда следует бить, когда ты действительно дерёшься, и куда нельзя бить, если потасовка дружеская. Казалось, он понял, когда с ними нельзя обращаться, как с детьми, задолго до того, как это поняли все остальные в семье. Именно благодаря доктору Уолту Дэвид очень рано решил стать учёным.

Дэвиду было семнадцать, когда он поступил в Гарвард. У него день рождения — в сентябре, и Дэвид провёл его не дома. Когда он приехал на День Благодарения, и собрался весь клан, дедушка Самнер налил и вручил ему праздничную стопку мартини. А дядя Ворнер спросил у него:

— Что ты думаешь о том, как стоит поступить с Бобби?

Вот он и оказался у того мистического перекрёстка, очертания которого заранее никогда не увидишь. Он отпил мартини, и оно ему совсем не понравилось. Он понял, что детство закончилось, и ощутил глубокую печаль и одиночество.

На Рождество, когда Дэвиду было двадцать три, он почувствовал себя не в своей тарелке. Сценарий был тот же самый, чердак заполонили дети, еда пахла так же, и всё было запорошено снегом — вроде ничего не изменилось, но всё это он увидел уже под другим углом зрения, и праздник оказался не той страной чудес, какой он казался ему раньше. Когда его родители уехали домой, Дэвид остался на ферме Вистонов ещё на день или два, чтобы дождаться приезда Селии. Она не приехала на Рождество, так как ей надо было собираться в поездку в Бразилию, однако её мать уверила бабушку Вистон, что Селия обязательно заскочит домой, и потому Дэвид ждал её, но не с радостью и ожиданием награды, а с яростью, которая только усиливалась, отчего он бродил по старому дому, словно мальчишка, наказанный за чужой грех.

Когда он вернулся домой и увидел её, стоявшую возле своей матери и бабушки, гнев его растаял. Ему показалось, что он увидел Селию, словно в трёх временных образах — такую, какая она сейчас, и такую, какой она станет через некоторые промежутки времени. Её светлые волосы мало изменились, но кости стали более заметными и появились решительные черты лица, выражавшие озабоченность, любовь, стремление быть собой и силу, которую трудно было подозревать в её хрупком теле. Бабушка Вистон была красивой пожилой леди, и он удивился, почему никогда раньше не замечал этой красоты. Мать Селии была даже красивее дочери. И он распознал в этом трио сходство со своей матерью. Не говоря ни слова, полностью побеждённый, он повернулся и ушёл в заднюю часть дома. Там он надел одну из тёплых курток своего деда, потому что его верхняя одежда висела в шкафу в прихожей совсем рядом с тем местом, где она сейчас стояла.

Дэвид долго бродил по морозному дню, почти ничего не видя и время от времени вздрагивая, когда ощущал, как холод проникает в ботинки или заставляет неметь уши. Он постоянно думал, что пора возвращаться, но упорно шёл дальше. Дэвид вдруг сообразил, что взбирается на высоченный холм, вершина которого поросла очень старыми деревьями, и куда его когда-то давно приводил дедушка. Он поднялся наверх, заметно согревшись при этом, и очутился под кронами деревьев, что росли здесь с начала времён. Те самые это были деревья или уже другие, но они всё так же ждали — ждали, когда люди опять начнут восхождение по эволюционной лестнице. Здесь встречались настоящие реликты, что показывал ему дед. Росла на холме редкая галезия или ландышевое дерево. Обычно в низовьях она вырастает в виде куста — здесь же это было большое дерево. Белая липа росла рядом с тсугой и горьким орехом, а буки переплетались ветвями с конскими каштанами.

— Дэвид? — Он остановился и прислушался. Ему показалось, что он ослышался, но зов повторился: — Дэвид, ты пришёл сюда?

Он повернулся и увидел среди массивных стволов древних деревьев Селию. Её щёки сильно покраснели от мороза и подъёма на гору. Её глаза были такого же ярко-синего цвета, что и шарф на ней. Она стояла в шести футах от него и, открыв рот, хотела ещё что-то сказать, но промолчала. Вместо этого она сняла перчатку и прикоснулась к гладкой коре бука.

— Дедушка Вистон приводил и меня сюда, когда мне было двенадцать. Он считал крайне важным, чтобы мы оба знали об этом месте.

Дэвид кивнул. Она посмотрела на него.

— Почему ты так повернулся и ушёл? Они все думают, что мы опять будем драться друг с другом.

— Могли бы, — сказал он.

Она улыбнулась.

— Я так не думаю. Мы никогда уже не будем драться.

— Нам следует спуститься вниз. Через несколько минут стемнеет. — Но он продолжать стоять.

— Дэвид, попробуй убедить мою мать? Ты же понимаешь, что я должна поехать, что я должна что-то сделать, разве нет? Она считает тебя очень умным. И она послушает тебя.

Он засмеялся.

— Они считают, что я не умней щенка.

Селия покачала в знак несогласия головой.

— Ты один из тех, кого они послушают. Они считают меня ребёнком и всегда так будут считать.

Тут уже Дэвид покачал головой, улыбнувшись, но сразу же посерьёзнел и сказал:

— Почему ты хочешь отправиться туда, Селия. Что ты хочешь этим доказать?

— Чёрт возьми, Дэвид, если уж ты не понимаешь, кто же тогда поймёт? — Он сделала глубокий вздох и продолжила: — Послушай, ты же читал газеты, разве нет? В Южной Америке люди голодают. Большую часть Южной Америки охватит голод ещё до конца этого десятилетия, если им не оказать немедленную помощь. Никто не анализировал методы тропического земледелия. Почти никто. Там латеритная почва, а местные её не понимают. Они просто сжигают деревья и подлесок, и через два три года возникает высохшая равнина с твёрдой как железо землёй. Да, они посылают свои светлые головы — молодых талантливых студентов — изучать современные приёмы сельского хозяйства, но куда они их посылают? В Айову, Канзас, Миннесоту или в другие подобные им места, где те обучаются методам агрономии, соответствующим умеренному климату, но никак не тропическому. Ну, а мы прошли обучение как раз по ведению тропического земледелия, и собираемся начать обучать их там на месте в полевых условиях. Ради этого я и получала своё образование, и этот проект принесёт мне докторскую степень.

Вистоны всегда были фермерами — только фермерами. “Мы — сторожа пахотной земли, — проговорил однажды дедушка Вистон, — “не владельцы, а только сторожа”.

Селия наклонилась и подняла с земли жменю листьев и грязи. Выпрямившись, она развернула свою ладонь с чёрной землёй.

— Голод распространяется. Они сильно нуждаются в помощи. И я могу им её дать! Понимаешь ты это? — и она заплакала. Крепко сжав жменю в кулак, она попыталась уплотнить землю в комок, но как только разжала пальцы и дотронулась до этого комка, тот снова рассыпался в сыпучую землю. Селия стряхнула её с руки и аккуратно переворошила листья на том месте, откуда она взяла землю.

— Ты пошла за мной, чтобы попрощаться, да? — внезапно сказал Дэвид резким голосом. — На этот раз, это настоящее прощание, не так ли? — Он пристально смотрел на неё, и она кивнула. — Кто-то ещё есть в твоей команде?

— Я не знаю, Дэвид. Может быть. — Она опустила голову и начала натягивать перчатку. — Я думала, что уверена во всём. Но когда я увидела тебя, твоё лицо, как только вошла … я не знаю, я уже не уверена ….

— Селия, послушай меня! Нет никаких генетических дефектов, которые могли бы проявиться. Чёрт возьми, ты это прекрасно знаешь! Если бы они были, мы бы просто не могли иметь детей. И, значит, нет никаких препятствий. Ты же это понимаешь?

— Да, — кивнула она.

— Ради Бога! Поехали со мной, Селия. Нам не обязательно сразу жениться — пусть они привыкнут к этой мысли. И они привыкнут. Они всегда привыкают — у нас с тобой крепкая семья. Селия, я люблю тебя.

Она повернула голову, и он увидел слёзы на её лице. Она вытерла щёки перчаткой, а потом и голыми пальцами, оставляя грязные следы от них. Дэвид прижал её к себе и стал целовать её слезинки, её щёки, её губы. И всё время приговаривал:

— Я люблю тебя, Селия.

Наконец, она отстранилась от него и пошла вниз по склону. Дэвид пошёл следом за ней.

— Я не могу сейчас принять решение. Это нечестно. Мне нужно было остаться дома и не идти за тобой, Дэвид. Мне нужно через два дня уехать. Я не могу им просто сказать, что передумала. Это очень важно для меня. И для людей, находящихся там. Я не могу просто так отказаться. Ты на год уедешь в Оксфорд. И мне нужно что-то делать.

Он схватил её за руку и не отпускал, не давая уйти от него.

— Просто скажи, что любишь меня. Скажи хоть один раз, прошу.

— Я люблю тебя, — сказала она очень медленно.

— Как долго тебя не будет?

— Три года. Я подписала контракт на этот срок.

Он уставился на неё в растерянности.

— Поменяй всё. Подпиши на год. Я к тому времени закончу аспирантуру. Ты ведь можешь преподавать и здесь. Пусть их студенты приходят к тебе и обучаются здесь.

— Пора возвращаться, а не то за нами пошлют поисковую группу, — сказала она. — Я попробую отменить старый и подписать новый контракт, — прошептала она потом. — Но, если только это у меня получится.

Через два дня она уехала.

Дэвид встречал Новый Год на ферме Самнеров с кучей дядей, тётей и различной детворы. В первый день наступившего Нового Года дедушка Самнер сделал объявление:

— Мы строим больницу на берегу Медвежьего Ручья по эту сторону от мельницы.

Дэвид моргнул от удивления. Это было в миле от фермы и во многих милях от всего остального мира.

— Больницу? — Он посмотрел на дядю Уолта, и тот кивнул.

Кларенс с кислым выражением рассматривал свои взбитые яйца с ромом, а третий брат отца Дэвида разглядывал кольца дыма, что поднимались от его трубки. Они все знали, понял Дэвид.

— Зачем именно здесь? — только и спросил он.

— Это будет научная больница — для исследований, — проговорил Уолт. — Генетические болезни, дефекты наследственности и тому подобное. На двести пациентов.

Дэвид в растерянности покачал головой.

— Вы имеете хоть представление, сколько денег на это нужно? Кто финансирует всё?

Его дед довольно презрительно рассмеялся.

— Сенатор Бёрк любезно посодействовал в выделении федеральных средств, — сказал он. Его голос стал ещё язвительнее. — Ну, и я уговорил некоторых членов семьи скинуться в кубышку.

Дэвид посмотрел на Кларенса, который выглядел печальным.

— Я выделил участок своей земли, — продолжал дедушка Самнер. — Так что и тут и там у нас полная поддержка.

— Но зачем Бёрк согласился на это. Вы же никогда не голосовали за него ни в одну избирательную компанию.

— Сказал ему, что у нас много чего накопилось, и мы готовы передать всю эту информацию его оппозиции. Будь он просто придурком, мы бы поддержали его. У нас сейчас огромная семья, Дэвид, очень огромная.

— Ну, тогда снимаю шляпу, — проговорил Дэвид, не до конца ещё веря. — И ты оставишь свою практику, чтобы заняться исследованиями? — спросил он Уолта. Дядя кивнул. Дэвид залпом осушил свою чашку взбитых яиц с ромом.

— Дэвид, — сказал тихо Уолт, — мы хотим нанять тебя.

Дэвид бросил на него быстрый взгляд.

— Зачем? Я не занимаюсь медицинскими исследованиями.

— Я знаю, какая у тебя специальность, — проговорил Уолт очень тихо. — Мы хотим, чтобы ты стал консультантом, а потом возглавил отдел исследований.

— Но я ещё не закончил свою диссертацию, — говоря это, Дэвид почувствовал себя так, словно оказался на вечеринке любителей курнуть травки.

— Ты ещё годик собираешься поработать на Селника, пописывая свою диссертацию то там, то здесь. Хотя, если бы у тебя было время, ты бы её закончил за месяц, не правда? — Дэвид неохотно кивнул. — Да, я знаю, — сказал Уолт, слегка улыбнувшись. — И ты сейчас думаешь, что тебя просят отказаться от карьеры всей твоей жизни ради несбыточной мечты. — Однако не осталось и следа улыбки, когда он закончил: — Но, Дэвид, мы считаем, что продолжительность этой жизни составит не более двух-четырёх лет.