Большая лодка с колёсным механизмом была украшена цветами и яркими лентами и ослепительно сверкала в лучах утреннего солнца. Ленты были даже на поленнице дров для блестевшего на солнце парового двигателя. Весёлые молодые люди поднимались на борт лодки с улыбками. Десять в одной группе, восемь в другой — всего шестьдесят пять. Экипаж судна стоял в сторонке и смотрел на исследователей настороженно, словно приносимое ими праздничное настроение могло как-то повредить кораблю.

И действительно заразительная энергия молодых людей была опасна своей спонтанностью и передавалась наблюдателям на берегу. Мрачные последствия прошлых экспедиций были забыты, и судёнышко приготовилось к стремительному спуску по реке. Сейчас всё будет иначе, убеждало общее настроение, эти молодые люди были рождены и обучены для выполнения своей миссии. В ней заключался весь смысл их жизни. Кому же ещё так радоваться, как не им, кто почти достиг этого смысла?

К борту судёнышка была надёжно прикреплена небольшая лодка в четырнадцать футов длины, сделанная из берёзовой коры, и возле неё стоял, словно хотел защитить, Марк. Он поднялся на борт раньше других, а, возможно, и вообще ночевал на судне, так как никто не видел, как он заходил на него. Он стоял возле своего каноэ, способного обогнать на реке всё, в том числе и само это судно с колёсным механизмом. Марк смотрел на окружающее бесстрастно. Он был невысоким и худощавым, но обладал стройным телом с развитой мускулатурой и крепкой грудью. Если ему и не терпелось отправиться в путь, он никак не показывал этого. Он мог так спокойно стоять и час, и день, и неделю …

На борт поднялись старшие члены экспедиции, и приветственные крики и пения на берегу усилились. Номинально являясь руководителями экспедиции, братья Гарри кивнули Марку и заняли своё место на корме судна.

Стоя на пристани, Барри смотрел, как из трубы повалил дым, и лодка, отчалив, стала вспенивать воду по бортам. Он вспоминал Бена и Молли, а также тех, кто не вернулся, или вернулся, но попал в больницу и так и остался в ней навсегда. Эти дети, думал он, почти истерично счастливы. Словно отправляются в цирк, или отплывают на развлекательное соревнование, или поступают на службу королю, или отправляются сражаться с драконами … Его взгляд встретился с взглядом Марка. Яркие голубые глаза не дрогнули, и Барри понял, что, по крайней мере, хотя бы Марк прекрасно понимает, какие опасности их ждут и какие призы им могут достаться. Он также понимает, что их миссия означает либо полный провал всего эксперимента, либо переход его в новую стадию. И осознавая всё это, он, как и Барри, не улыбался.

— Ужасающий героизм детей, — пробормотал Барри.

Рядом стоявший с ним Лоуренс не разобрал его бормотание:

— Что?

Но Барри только пожал плечами и промолчал, ничего не ответив ему.

Судёнышко удалялось, оставляя за собой широкий кильватерный след, расходившийся волнами по обоим берегам реки. Эти волны доходили до причала и с плеском ударяли о него. Провожавшие стояли и следили за лодкой, пока та не скрылась из вида.

Течение было быстрым с мутной водой, сбегавшей с гор. Рабочие бригады больше месяца занимались расчисткой порогов, намечали безопасные проходы среди камней, устраняли нанесённые зимой повреждения у причалов, построенных вблизи водопада, и ремонтировали ведущую к ним объездную дорогу. Колёсный механизм позволял судну двигаться быстро, и вскоре после обеда они прибыли к водопаду. Весь остаток дня они занимались разгрузкой лодки и переправкой продуктов в надёжное хранилище.

Здание у водопада было точной копией общежитий в долине, так что путешественники быстро забывали, что это одиночное общежитие находится в отдалении от их родного места. Каждый вечер в нём собирались рабочие дорожной бригады и экипаж лодки, так что в тёмном лесу никто не оставался. Здесь в их убежище лес словно отступал обратно к холмам, со всех сторон подступавших к к расчищенной у общежития площадке. Рядом с общежитием они посадят сою и кукурузу, но чуть попозже, когда достаточно потеплеет. Не следует, чтобы плодородные земли пустовали, а люди в общежитии впустую проводили недели своего пребывания тут между прибытием парохода и отплытием его обратно.

На следующий день приплыла новая лодка со свежими экспедиционными силами, и, разгрузив своё судно, они тоже поселились в общежитии. На рассвете следующего дня они занялись подготовкой путешествия к Вашингтону.

Марк не позволял никому притрагиваться к своему рюкзаку, так же как и к каноэ, которое он переправил на вторую лодку. Это было уже четвёртое каноэ, которое он сделал — самое большое, и он знал, что никто, кроме него, не понимает особенность сочетания в ней хрупкости и силы, делающей это каноэ единственным надёжным и безопасным средством путешествия по рекам. Он было попробовал рассказать другим о каноэ, но они и слушать не хотели о том, чтобы плавать по диким речкам в одиночестве.

Потомак был сложнее в судоходстве Шенандоа, и по нему ещё плыли льдины. Никто не вёл никаких разговоров о льдинах, и Марк задумался, почему в этом году так поздно сохранилось столько много льда. Стояла середина апреля. Лес закрывал холмы, и он мог только догадываться, что наверху на горах ещё лежит снег. Гребное колесо медленно шлёпало по воде, экипаж судна внимательно следил за опасностями широкого и быстрого потока. К наступлению ночи они оказались в районе Вашингтона, пришвартовавшись к остатку моста, оставшемуся, словно страж, тогда как другая часть этого моста разрушилась, поддавшись невыносимому давлению воды, ветра и времени.

Рано утром они стали разгружаться, и в это время Марк покинул их. Была надежда, что он вернётся через две недели с хорошими новостями о доступности пути до Филадельфии или Нью-Йорка, а, может, и до их обоих.

Марк выгрузил свои вещи, аккуратно снял каноэ и надёжно разместил в нём свой рюкзак. Он был готов к отплытию. На бедре у него крепились ножны с длинным ножом, а на плетёном из воловьей кожи поясе висел моток верёвки. Марк был одет в кожаные штаны, мокасины и рубашку из мягкой кожи. Разрушенный город угнетал его — он хотел быстрее вернуться на реку. Разгрузка запасов с корабля закончилась и началась погрузка на него материалов, хранившихся на складе возле реки. Какое-то время Марк смотрел, как она осуществлялась, а потом тихонько поднял каноэ над головой и пошёл куда-то.

Весь день он шёл среди руин, строго придерживаясь северо-восточного направления, что позволит ему выйти из города и сразу попасть в лес. Он вышел к ручью, спустил на воду каноэ и следовал за всеми извилинами протока несколько часов в южном направлении. После этого он вышел на берег, положил каноэ на плечо и вошёл в лес. Лес был густым, тихим и знакомым, но немного странным. До наступления темноты он нашёл место для ночлега, развёл костёр и приготовил себе еду. Его запасов сушёных продуктов хватит на две-три недели, если он не найдёт дикорастущих съедобных растений, но он был убеждён, что найдёт. В каждом лесу встретишь верхушки папоротников, побеги спаржи и другую зелень. Здесь, недалеко от морского побережья, вред от морозов был слабее, чем в глубине материка.

Когда стемнело, он вырыл неглубокую траншею, нагрёб в неё опавшей сосновой хвои и положил наверх свой пончо. Укрыв каноэ, он улёгся в импровизированную постель. Самым худшим его врагом, как он понимал, были весенние дожди. Они могли быть внезапными и очень сильными. Марк нарисовал несколько набросков, что-то написал, понаблюдал за гаснувшим костром, пока тот не превратился в головешку во тьме, и уснул.

На следующий день он пришёл в Балтимор. В городе были следы сильных пожаров, а также мощного наводнения. Марк не стал исследовать руины. Он спустил каноэ в Чесапикский залив и поплыл на север. Лес тут подступал к самой воде, и никаких признаков пребывания человека на берегах не было. Течение было сложным — его составляли волны с океана и воды реки Саскуэханны. Марк боролся с этим течением несколько минут, потом выбрался на берег и решил подождать, пока начнётся прилив. Ему следует пересечь залив и держаться у той восточной стороны возле самого берега, решил он. Стоя у устья Саскуэханны, он увидел, что плыть по реке будет крайне сложно — она оказалась запружена большим количеством льдин, хотя и небольших и плоской формы, словно только-только вскрылась, и на ней начался ледостав.

Он растянулся на земле и стал ждать начала прилива. Время от времени он проверял уровень воды и, когда тот перестал понижаться, бросил былинку, проследив, куда она потечёт. Убедившись, что течение стало северо-восточным, Марк погрёб в том же направлении, избегая льдин и направляясь к противоположному берегу.

Вначале у берега течение было спокойным, без водоворотов, но как только он оказался на середине залива, то сразу почувствовал, как воды океана борются с водами реки — внешне на поверхности это почти не было заметно, но по напряжению лодки, как её бросало из стороны в сторону, как непросто было грести, противостояние двух течений легко ощущалось. Его руки, ноги и спина были напряжены от борьбы с водяным потоком, но он испытывал лишь восторг, принимая участие в этой битве.

Внезапно он почувствовал, что противостояние закончилось, и прилив понёс его на север. Ему оставалось только направлять лодку и высматривать лучшее место для высадки на берег. Берега здесь были песчаные с редкой растительностью, но опасность представляли подводные камни, что могли пробить днище каноэ. Солнце уже садилось, когда он почувствовал, что днище лодки скребёт по песку. Марк выскочил из неё в холодную воду и вытащил каноэ на песчаный пляж.

Поместив каноэ в безопасное место, он стоял на берегу и смотрел назад — туда, откуда он приплыл. Тёмные мощные леса, зелёно-синяя мутная вода, бездонное гёмно-голубое небо, солнце, висящее над западным горизонтом, и никаких признаков человека и человеческого существования — зданий, дорог. Ничего. Вдруг он повернулся и радостно засмеялся почти детским заливистым смехом. Это было его. Всё это. Ведь нет никого, кто бы ещё мог претендовать на эту землю. Только он один.

Марк насвистывал от удовольствия, разжигая костёр из разных коряг. Пламя переливалось невероятным сочетанием цветов — зелёным, голубым, медным, алым. Он сварил кукурузные зёрна вместе с сушёной говядиной, взяв воду из реки, где она была перемешана с океанической. Вкус варева оказался чудесным. Он заснул ещё до того, как окончательно стемнело, с улыбкой на губах.

Наутро он был готов отправиться дальше на север вдоль восточного берега в поисках старого протока, что вёл из Чесапикского залива в залив Делавэр. Когда он нашёл его, то убедился, что от канала почти ничего не осталось — это было широкое болото, поросшее рогозом и болотными травами так густо, что понять, где вода, а где земля, было невозможно. Сразу, как только он свернул в этот канал, высокие травы скрыли от него окружающий мир. Местами трава отступала, открывая чистую воду, и по ней он продвигался быстро. Но большую часть дня ему приходилась проталкивать лодку через густые заросли, хватаясь за траву, за корни — за всё, что попадалось под руку, — чтобы продвигаться на восток. Солнце поднялось выше, и он снял рубашку — в траве никакого ветра не ощущалось. Когда солнце спустилось, похолодало, и он вновь надел рубашку. Когда можно было плыть на вёслах, он так и делал, когда нельзя — он цеплялся за стебли растений и проталкивал лодку вперёд, медленно продвигаясь через болото. В течение всего дня он ни разу не остановился ни на отдых, ни на еду — он совсем не хотел оставаться среди этой травы, когда зайдёт солнце и наступит тьма.

Тени сильно вытянулись, когда он, наконец, почувствовал по каноэ, что вода стала другой. Он начал двигаться заметно быстрее, и каждый взмах веслом сопровождался более гладким скольжением лодки — исчезло препятствующее влияние различных подводных растений, с которыми он боролся весь день. Травы расступились, поредели и вскоре вообще исчезли — перед ним предстала слегка бурлящая, но свободно текущая вода. Он очень устал, чтобы бороться с сильным встречным течением, и спокойно позволил тому отнести его к берегу, являвшемуся берегом залива Делавэр.

На следующее утро Марк увидел рыбу. Двигаясь осторожно, он открыл свой рюкзак и достал сеть, которую смастерил прошлой зимой к удивлению остальных детей. Она была размером в пять квадратных футов. Хотя Марк и практиковался забрасывать сеть на речке в долине, он понимал, что опыта ещё мало, и, вероятно, у него будет только одна попытка добиться успеха. Он стал на колени в каноэ, спокойно плывшем по течению, после того, как он прекратил грести, и стал выжидать, чтобы рыба подплыла ближе. “Ближе”, — шептал он себе, — “ещё ближе”. Он бросил сеть, и мгновенно каноэ опасно покачнулось. Он почувствовал, что сеть заметно потяжелела. Он дёрнул её и с трудом стал подтягивать к каноэ. Марк ахнул, увидев свой улов: три большие серебряные рыбины.

Он уселся на пятки и стал рассматривать прыгавшую по днищу каноэ рыбу. Какое-то время его мозг был совершенно пуст, и он не знал, что ему делать с этой рыбой. Но медленно Марк стал припоминать, как читал, что рыбу надо почистить, а потом или высушить на солнце, или зажарить на открытом огне …

На берегу он почистил рыбу и разложил её на плоских камнях сушиться на солнце. Он смотрел на воду, размышляя, есть ли в воде ещё и моллюски. Он поплыл в каноэ совсем рядом с берегом. Под водой на полузатопленном валуне он обнаружил целую колонию устриц, а на дне песчаного залива увидел и других моллюсков, сразу скрывшихся, как только он слегка замутил воду. Ближе к вечеру Марк насобирал огромное множество устриц и не один килограмм других моллюсков. Рыба к этому моменту ещё явно не превратилась в сушёную, и он понял, что она может испортиться, если он что-то ещё с ней не сделает. Он задумался, глядя на залив, и догадался, что ответ можно найти в ледяных глыбах.

Он отправился на каноэ к одной из крупных льдин. Ему удалось обвязать её верёвкой и отбуксировать к берегу. Он сплёл неглубокую корзинку из сосновых веток и положил на дно устрицы, потом моллюски и сверху рыбу. Он поставил корзину на плоский кусок льда, а внутри её разбросал мелкие кусочки, которые наколол своим ножом. После этого Марк отдыхал. Он почти весь день занимался поиском еды и обеспечением её сохранности к тому моменту, когда он соберётся её съесть. Но он не сильно переживал за потерю времени. Позже, когда он попробовал жареную рыбу с дикой спаржей, он признал, что никогда не ел ничего вкуснее.

С того места, где он устроил лагерь, река Делавэр казалось чёрной дырой в тёмном лесу. Время от времени в этой черноте беззвучно мелькали бледные тени, словно плывшие по воздуху. Льдины. Вода в реке поднялась очень высоко — деревья на берегу были в воде; под ней могли быть разные невидимые опасности, камни и тому подобное. Марк прикинул риски плаванья по этой чёрной реке, но почувствовал лишь удовлетворение от них, и на следующее утро поплыл по реке, направляясь в Филадельфию.

Эти города угнетают его, подумал Марк, разглядывая серые руины, располагавшиеся на этом берегу реки Скулкилл. Насколько хватало глаз, вокруг простиралась одна и та же панорама из серых развалин. В городе были пожары, но он не сгорел дотла, как Балтимор. Некоторые здания казались совершенно целыми, но на всём остальном лежала печать серости, унылости и полного разрушения. Развалины стали зарастать деревьями, но и те выглядели уродливыми и нездоровыми.

Марк чувствовал здесь страх подобный тому, что испытывали клоны по их словам в лесу. Здесь ощущалось присутствие чего-то зловещего. Он инстинктивно постоянно оглядывался назад и нервно грёб веслом. Но вскоре он сделал остановку и зарисовал несколько зданий, которые были видны с реки. Наверное, ему следует сделать ряд пеших вылазок, подумал он с явной неохотой. Он медленно проплывал мимо небольшой рощи деревьев. Они были такими кривыми, что Марк даже не мог определить, что это за деревья. Осины, решил он. Марк представил, как их корни под бетоном и металлом улиц пытаются найти себе пропитание, но находят только ещё больше бетона и металла.

Но в Вашингтоне также росли деревья, вспомнил он, замахав усиленно веслом, чтобы избежать столкновения с большой льдиной. И те деревья выглядят вполне нормальными по сравнению с этими … что были в половину своей высоты, низкорослыми, деформированными, с малым количеством кривых веток. Марк вдруг резко перестал грести. Радиация — и его охватил озноб. Радиация здесь всё отравила. В памяти всплыли описания и фотографии, демонстрирующие, как радиация влияет на разные виды живых существ и растений, деформируя и уродуя их.

Он развернул каноэ и устремился обратно к тому месту, где Скулкилл впадала в реку Делавэр. До наступления темноты, когда он будет вынужден сделать привал, оставалось несколько часов. В большой реке, переходившей потом в залив, он немного поколебался, но всё же опять повернул на север, однако теперь очень внимательно выискивал искривлённые деревья, а также следил за льдинами, которых становилось заметно больше.

Он пересёк ещё одно место, где были уродливые деформированные деревья, прижимаясь к противоположному берегу и усиленно гребя.

Филадельфия всё не кончалась, и руины вокруг него особо не менялись. Время от времени попадались целые кварталы, выглядевшие неповреждёнными, но он стал подозревать, что эти районы сохранились, потому что стали радиоактивными, и их оградили. Марк не стал исследовать эти кварталы. Большинство из крупных зданий стояли в виде голых каркасов, но некоторые выглядели довольно крепкими и могли представлять интерес для крупномасштабной экспедиции, если только не были заражены. Но эту проблему будет решать Барри или его младшие братья, а он продолжил свой путь. Дальше леса разрастались, деревья выглядели здоровыми, сильными, пышными и в некоторых местах, где река суживалась, смыкались кронами над его головой, и было ощущение, что он плывёт в тоннеле, и слышно только его весло, ударяющее по воде, а остальной мир словно замер в сумеречной тишине.

Рассматривая берега, он удивился их загадочному виду — течение здесь было быстрым, но уровень воды оказался низким, и берега вздымались вверх на несколько футов. Река могла быть частично перекрыта плотиной, и он понял, что до возвращения в Вашингтон ему надо это выяснить.

Каждый день становилось холоднее, и эта ночь была морозной. На следующий день он миновал Трентон, и в нём повсюду были такие же руины, как и в Филадельфии, а растения выглядели больными и деформированными.

Несмотря на то, что Марк удлинял свой путь на несколько лишних миль, он пересёк город и плыл до тех пор, пока лес не стал пышным и здоровым. После этого он выбрался на берег, поднял на высокое место свою лодку и пошёл дальше пешком. Здесь Делавэр поворачивал на запад, а он держал путь в Нью-Йорк, что располагался отсюда на расстоянии не более пятидесяти миль на северо-восток. Днём начался дождь, и Марк стал оставлять метки по дороге, чтобы потом легко найти своё каноэ, когда вернётся из Нью-Йорка в это место. Он уверенно шёл под проливным дождём, защищённый своим пончо, укрывавшим его с головы до ног.

Этим вечером он не смог найти сухих дров для костра, и, жуя холодную говядину, пожалел, что у него больше нет той сочной рыбы.

Назавтра дождь не прекратился, и он понял, что продолжать путь будет глупостью, он полностью потеряет ориентирование в мире, где стёрты границы, без неба и солнца, что могли указать ему дорогу. Он разыскал еловую рощу, спрятался под самой раскидистой елью, завернулся в своё пончо и, свернувшись калачиком, проспал весь день и всю ночь. Его разбудил шелест деревьев, и Марк понял, что дождь закончился. Деревья стряхивали воду и шептались об ужасной погоде и удивительном мальчике, что спал среди них. Ему следовало выбраться на солнечное место и высушить рюкзак, пончо, одежду, а также просушить и смазать жиром мокасины … Он вылез из-под ели, сказал ей “спасибо” и отправился искать подходящее место, чтобы всё высушить, зажечь костёр и хорошенько поесть.

Когда ближе к вечеру он наткнулся на очень уродливые кусты, Марк отступил на сто футов, присел на корточки и стал изучать лес перед собой.

По его оценкам ему оставался один день пути до Нью-Йорка — миль двадцать, может чуть больше. Лес здесь был слишком густым, чтобы можно было определить, насколько обширными были пятна заражённой растительности. Он отступил ещё на полмили, устроил лагерь и стал думать, что делать дальше. Ему нельзя заходить в места, которые, по его мнению, были радиоактивными. Сколько дней он может потратить на обход? Марк не знал. Время остановилось для него, и он не мог точно сказать, сколько он уже в лесу один, как давно он прибыл на лодке с паровым колесом в Вашингтон. Он гадал, всё ли нормально с остальными, разыскали ли они хранилища, и вынесли ли оттуда всё, что им было нужно. Он подумал о том, что они, ни о чём не подозревая, спокойно могут ходить через отравленные районы тут или в Филадельфии, и содрогнулся.

Марк передвигался по краю отравленной области три дня — идя, то на север, то на запад, то опять на север, но так и не смог приблизиться к Нью-Йорку. Город окружало кольцо смерти.

Он наткнулся на огромное болото. В нём гнили упавшие деревья и ничего не росло. Продвигаться дальше возможности не было. Болотистая местность простиралась на запад, насколько хватало глаз, и пахла солью и гнилью, как илистое морское дно во время отлива. Он попробовал воду кончиком языка — морская вода. Марк отправился в обратный путь.

Этой ночью температура резко упала, и утром все деревья и кусты стояли почерневшими. Марк с жадностью ел кукурузу и сухую говядину, понимая, что вряд ли сможет раздобыть какую-нибудь другую еду. Его продуктовые запасы сильно поредели, изюм закончился, сушёные яблоки подходили к концу. Он был уверен, что не будет голодать, но очень бы порадовался свежим овощам и фруктам, зажаренной нежной рыбе, бульону из устриц с кусочками белого мяса … Отгоняя мысли об еде, он ускорил шаг, спеша назад.

Он передвигался быстро, следуя по своим собственным следам и разыскивая сделанные ранее метки на деревьях, служившие дорожными знаками — повернуть здесь, идти вдоль этого направления, двигаться прямо. Добравшись до каноэ, он поплыл по Делавэру на запад вверх по реке, чтобы удовлетворить своё любопытство, вызванное замедлением течения и увеличением объёмов льда на берегу. И это с учётом того, что лёд сильно подтаял от дождя, подумал Марк. Грести против течения было трудно, а ещё и опасно из-за множества плавающих льдин. Раньше здесь была равнинная местность. Но произошли изменения, догадался он. Река стала течь быстрее, появились пороги с водоворотами и берега заметно приподнялись. Речка в этом месте ещё была судоходна, как и немного далее, но потом пороги стали слишком опасными, он вытащил каноэ на берег, укрепил его и пошёл дальше пешком.

Перед ним вздымался холм, чья вершина была покрыта камнями и поросла чахлыми кустами. Марк осторожно поднимался, ощущая, что становится заметно холоднее. Окружающие деревья выглядели так, словно сейчас было начало марта или даже конец февраля. На ветвях были набухшие почки, листьев и другой зелени не было, и на елях были сплошь зимние иголки. На вершине холма он резко выдохнул — перед ним предстал бесконечный пласт снега и льда, сверкавший на солнце.

В некоторых местах снежное поле доходило до самой реки, где-то отступало от неё, но на расстоянии мили отсюда река скрывалась подо льдом. Она выглядела словно узкая чёрная лента, извивавшаяся в окружающем её ослепительном сиянии.

В южном направлении горизонт скрывали деревья, но на севере и западе повсюду было только это бесконечное снежно-ледяное поле. То тут, то там вздымались в небо белые горы, а между ними лежали округлые долины, сплошь заваленные снегом. Ветер изменил своё направление, дохнув Марку в лицо стужей и сразу вызвав слёзы. Казалось от солнца тут не идёт никакого тепла. Поднимаясь, он весь вспотел под кожаной рубашкой, но снег вокруг и этот ледяной ветер производили впечатление, что солнце совсем не греет. Эта иллюзия холодного солнца невольно заставила его задрожать. Он развернулся и поспешил вниз по крутому склону. На последних двадцати футах он даже заскользил по спине вниз, хотя и понимал, что это опасно, что может вызвать этим камнепад, и катящиеся камни могут очень сильно зашибить его. Скатившись вниз, он поднялся на ноги и побежал. Он долго бежал, и всё время слышал позади скрежет камней.

В его воображении это был голос надвигавшегося ледника, неумолимо приближавшегося к нему и при этом стиравшего всё на своём пути в пыль.