В сентябре на реке показались лодки, и народ собрался у причала встречать их. Стоял прохладный, дождливый день. Холод делал пейзаж унылым, а лодки плохо просматривались из-за тумана, пока не приблизились к берегу достаточно близко. Встречающие помогли измождённым людям выгрузиться на берег, и, когда подсчитали число погибших, осознание того, что девять человек потеряны навсегда, омрачило возвращение.

На следующую ночь состоялась Церемония по ушедшим, после чего выжившие сбивчиво рассказали свою историю. Назад вернулись пять лодок, одну из которых буксировали почти весь обратный путь. Одна лодка перевернулась у устья Шенандоа — они нашли её разбитой без выживших людей, и весь груз с хирургическим оборудованием утонул в реке. Другая повреждённая лодка пострадала от шторма, который перевернул её и уничтожил груз, состоявший из разных карт, справочников, описаний складов и хранилищ — целую кучу бумаг, которые могли оказаться им очень полезными.

Началось строительство базы у водопада, но прорыть обходной канал, как планировалось, оказалось невозможным. Уровень воды в нижнем течении реки неоднократно повышался, и река постоянно затапливала их строительство. Всё, чего они смогли добиться, это превратили окружающую местность в сплошное болото, преображавшееся в топкую грязь, когда река спадала. А самым худшим для них был холод — когда они достигли Потомака, холод стал их настоящим бичом. Начались заморозки, листья опали раньше срока, и река словно онемела. Большинство из растений погибло — выжили лишь самые выносливые. Холод свирепствовал в Вашингтоне, и рытьё канала было настоящим адом.

Снег выпал в долине в этом году очень рано — 1-го октября. Он пролежал неделю, пока ветер не переменился на южный и не растопил его. В редкие ясные дни, когда светило яркое солнце и туман исчезал, на далёких горных хребтах можно было видеть лежащий на них снег.

Уже позже, оглянувшись на эту зиму, Барри скажет, что она оказалась решающей, но тогда она виделась обычной в череде сменяющих друг друга сезонов.

В один из дней, когда ярко светило солнце, начал таять снег, и стояла тёплая погода, Боб позвал его посмотреть на кое-что. Барри надел тёплый плащ и пошёл за Бобом. В центре двора между новыми общежитиями стояла снежная скульптура. Это была мужская обнажённая фигура высотой в восемь футов с ногами, переходившими в основание в виде пьедестала. В одной руке фигура держала дубинку, или возможно, факел, а другая была опущена вниз и висела вдоль тела. Ощущение жизни, движения легко угадывались. Это был человек, куда-то направлявшийся, уверенно шагавший вперёд.

— Марк? — проговорил Барри.

— А кто же ещё?

Барри медленно подошёл к скульптуре. Возле неё находились и другие любопытствующие, преимущественно дети, но число взрослых увеличивалось — к снежной фигуре постоянно подходили люди, и толпа росла. Маленькая девочка посмотрела на фигуру, а потом отошла и стала лепить снежок, после чего бросила его в статую. Барри схватил её за руку, прежде чем она бросила следующий.

— Не делай этого, — сказал он.

Она посмотрела на него пустым взглядом, потом такой же взгляд бросила на фигуру, а попробовала вырваться от него. Он отпустил её, и она юркнула в толпу. К ней подбежали её сёстры. Они дотронулись друг до другу, убеждаясь, что у всех всё хорошо.

— А что это там? — спросила одна из них, так как толпа закрывала от неё статую.

— Просто снег, — ответила маленькая девочка. — Просто снег.

Барри посмотрел на неё. Ей около семи, подумал он. Взяв на руки, он поднял её вверх, чтобы она смогла рассмотреть снежную фигуру.

— Скажи мне, что это, — попросил он.

Она извивалась в его руках, пытаясь вырваться.

— Снег, — сказала она. — Это просто снег.

— Это человек, — сказал он резко.

Она посмотрела на него удивлённо и повернулась к фигуре. Затем она уверенно помотала головой. Одну за другой он поднимал девочек, чтобы они разглядели скульптуру, но все видели только снег.

Позже Барри с братьями обсудили это событие со своими более младшими братьями, и молодые доктора были невнимательны и пренебрежительны, считая произошедшее сущим пустяком.

— Младшие дети не видят в этом фигуру человека. Ну и что такого? — спросил Эндрю.

— Я не знаю, — ответил медленно Барри. Он не мог объяснить, почему это важно, но понимал, что это так.

Днём снег немного подтаял, но ночью хорошо смёрз. Утром, когда лучи солнца упали на статую, она ярко засверкала. Барри в течение дня несколько раз выходил взглянуть на неё. На следующую ночь кто-то в одиночку или с помощниками вышли и разломали статую, втоптав её остатки в землю.

Два дня спустя четыре группы мальчиков сообщили об исчезновении их матрацев. Они обыскали комнату Марка, другие места, где он мог спрятать матрацы, но ничего не нашли. Марк начал лепить новую статую, на этот раз женскую. По всей видимости, она должна была составить пару статуи мужчины. Эта фигура простояла до весны, но вскоре она превратилась в мало узнаваемый ком снега, который, то подтаивал, то опять намерзал всю зиму.

Следующее происшествие случилось вскоре после празднования Нового Года. Барри пробудила от глубокого сна чья-то рука, настойчиво трясшая его за плечо.

Он сел, чувствуя себя сонным и не понимающим, что происходит, как будто его куда-то долго тащили. Наконец, он осознал, что сидит в своей постели замёрзший, ничего не соображающий, и, тупо моргая, смотрит на молодого человека, стоявшего перед ним.

— Барри, просыпайся! Срочно! — вначале послышался голос Энтони, а потом проявилось и его лицо. Другие братья также просыпались в это время.

— Что случилось, — встрепенулся Барри.

— Поломка в компьютерном зале. Ты нам нужен.

Когда Барри с братьями пришли в лабораторию, Стивен со Стюартом уже разбирали компьютер. Несколько молодых братьев занимались отсоединением трубок в резервуарах от главного терминала, чтобы вручную регулировать подачу всего необходимого. Другие молодые доктора следили за показаниями датчиков в резервуарах. Сцена упорядоченного хаоса, подумал Барри, если только тот может существовать. Двенадцать человек быстро выполняли каждый свою работу, только вот она не была их обычной работой. Проходы быстро заполнялись людьми, сновавшими между резервуарами, — каждую минуту в лаборатории появлялись новые группы работников.

Эндрю взял на себя командование, с удовлетворением подумал Барри. Всех новоприбывших сразу распределяли по отделениям, и он скоро оказался следящим за семинедельными эмбрионами. В резервуарах находилось девяносто зародышей в разной стадии развития. Две группы подлежали изъятию из эмбрионов и помещению в палату недоношенных, но их шансы на выживание резко снижались. С его группой зародышей всё было нормально, но он слышал бормотание Брюса в другом конце прохода и понял, что там назревают проблемы. Уровень солей калия резко повысился, и эмбрионы были отравлены.

Учёные избаловались, подумал Барри, — они настолько привыкли к тому, что компьютер следит за амниотическими жидкостями, что растеряли свои навыки. Метод проб и ошибок для эмбрионов не подходил. Единственный ещё живой зародыш из той группы был отключён от питания. Больше никаких случайных пасьянсов. Члены другой группы пострадали меньше — передозировку получили лишь четыре эмбриона, и шесть остальных оставили развиваться дальше.

Всю ночь они внимательно следили за поступавшими к эмбрионам жидкостями, добавляли соль по мере надобности, разбавляли, если уровень соли повышался сверх требуемого, контролировали температуру и кислород. И к рассвету Барри почувствовал себя так, словно сам плывёт в потоке амниотической жидкости. Компьютер ещё не починили, и контроль за состояние резервуаров приходилось вести круглосуточно.

Кризис длился четыре дня, и за это время они потеряли тридцать четыре человеческих зародышей и сорок девять эмбрионов животных. Когда обессиленный Барри, наконец, рухнул в кровать, он понял, что потери животных были более тягостными. Они зависели от выделений из их желез внутренней секреции, а также от веществ, извлекаемых из костного мозга и крови животных. Позже, погружаясь в сон, успел он подумать, они будут беспокоиться о последствиях этой потери.

— Никаких “может быть”! Нам нужны комплектующие для компьютера сразу же, как растает снег. Если это опять повторится, я уже не знаю, как мы справимся с поломкой. — Высокий и худой Эверетт был специалистом по компьютерам. Ему было едва за двадцать, а может ещё и не исполнилось двадцати. Старшие братья уважали его, и это свидетельствовало, что он прекрасно знал, о чём говорит.

— Новая лодка с колёсным паровым механизмом будет готов к лету, — проговорил Лоуренс. — Если дорожной бригаде получится выехать достаточно рано для проверки объездного пути …

Барри перестал его слушать. Шёл снег. Крупные, лениво падающие снежинки, не спешили опуститься на землю и носились в воздухе в разные стороны. Он не мог увидеть ничего дальше ближайшего общежития, расположенного всего в двадцати ярдах от окна. Дети были в школе, впитывая всё, что им рассказывали. Положение в лаборатории удалось стабилизировать. Всё у нас получится, говорил он себе. Осталось продержаться, если только получится, всего четыре года. Это не так уж и много, и тогда от стадии эксперимента они перейдут в стадию доказанной теории.

Снег продолжал падать, и он удивился, насколько каждая снежинка индивидуальна. Подобно миллионам удивлявшихся людей до него, он подумал, как сложна природа. И вдруг его пронзила мысль, а испытывает ли Эндрю, кем он был сам в тридцать лет, недоумение по поводу сложного характера природы. Барри задал себе вопрос, а видят ли младшие дети, как отличаются друг от друга все снежинки. Если бы им приказали в качестве экзамена рассмотреть их, смогли бы они обнаружить различие в форме снежинок? Возникнет ли у них мысль о том, насколько это удивительно? Или они воспримут это задание как один из уроков из огромного числа уроков, что им надо усвоить, и не получат от данного знания ни удовольствия, ни удовлетворения?

Он почувствовал озноб и вновь подключился к собранию. Но мысли его всё равно были шире. Да, они обучились всему, чему можно, подумал Барри. Они могут делать всё то, что мог делать и он со своими братьями, но они не придумали ничего нового — они не смогли даже воспринять великолепную скульптуру Марка.

После заседания он вдвоём с Лоуренсом решили взглянуть на новую лодку с колёсным механизмом.

— Всё имеет первостепенное значение, — проговорил Барри. — Абсолютно всё.

— Да, — отозвался Лоуренс, — ты прав. Все дела имеют первостепенное значение. Барри, у нас тут сейчас всё очень хрупко. Всё очень хрупко.

Барри кивнул. Без компьютеров они смогут вручную справиться лишь с несколькими резервуарами — все остальные придётся выключить. Без деталей для генератора им придётся резко сократить потребление электроэнергии, и начать готовить пищу на дровах и читать под свет свечей. Без лодок они не смогут добраться до городов, где различные запасы портились всё сильнее и сильнее с каждым годом. Без пополнения численности рабочих и инженеров они не смогут поддерживать в надлежащем состоянии объездные дороги и русла рек, чтобы по ним могли перемещаться лодки …

— Ты читал когда-нибудь стихотворение о нехватке гвоздя? — спросил Барри.

— Нет, — ответил Лоуренс и посмотрел на него с удивлением. Барри лишь покачал головой.

Они понаблюдали несколько минут, как работала бригада строителей лодок, и затем Барри спросил:

— Лоуренс, как хорошо младшим братьям удаётся справляться с постройкой лодок?

— Блестяще, — уверенно ответил Лоуренс.

— Я имею в виду не точное выполнение приказов. Меня интересует, смог ли кто из молодых братьев предложить какую-нибудь новую полезную идею?

Лоуренс повернулся и стал изучать его.

— Что тебя заботит, Барри?

— Так предложили что-то новое?

Лоуренс нахмурился и долгое время молчал. Наконец, он просто пожал плечами.

— Я не могу этого сказать. Не помню ничего такого. У Левиса такие очевидные и чёткие идеи, как должны выглядеть лодки, что никто и думать не думает оспаривать его проекты.

Барри кивнул.

— Я так и думал, — сказал он и пошёл обратно по расчищенной от снега дорожке — по её сторонам снег был навален до высоты его роста. — И никогда ещё не было так много снега, — проговорил он сам себе. Он проговорил это вслух. Он подумал, что, вероятно, был первым, кто это отметил. Действительно, раньше никогда не было столько много снега.

Позже этим днём он послал за Марком, и когда мальчик пришёл, Барри спросил у него:

— Как выглядит лес зимой, когда лежит столько много снега?

Марк на мгновение растерялся, но потом пожал плечами.

— Я знаю, что ты научился ходить на снегоступах, — сказал Барри. — И на лыжах. Я видел оставленные тобой следы. Как сейчас выглядит лес?

Глаза Марка было засияли голубым, и появилась улыбка. Но затем это всё угасло, и Марк опустил голову.

— Не так, как летом, — проговорил он. — Застывшим. Но и прекрасным.

Он вдруг покраснел и замолчал.

— Более опасным? — спросил Барри.

— Думаю да. Трудно разобрать, где находятся провалы — они все засыпаны снегом, нередко снег лежит и на гребнях, и потому не видно границ местности. Там легко свалиться с кручи. Полагаю, вы не знали о таком.

— Я хочу, чтобы наши дети научились ходить на снегоступах и лыжах. Они могут потом оказаться в лесу зимой. Они должны хоть немного, но обучиться этому. Смогут они найти материал, чтобы разжечь костёр?

Марк кивнул.

— Начнём обучать их хождению на снегоступах завтра, — решительно проговорил Барри и поднялся. — Мне нужна твоя помощь. Я никогда не видел снегоступов и не знаю с чего начинать. — Он открыл дверь и, прежде чем Марк вышел, спросил: — Как ты научился этому делу?

— Я посмотрел по книге.

— По какой книге?

— По обычной книге. Её уже нет.

Из старого дома, понял Барри. А какие там ещё были книги? Он понял, что должен найти их.

В этот же день вечером он встретился с братьями и долго разговаривал с ними о тех соображениях, которые пришли ему в голову.

— Нам надо научить их всему, что когда-нибудь им может понадобиться, — сказал Барри и почувствовал, как его охватила слабость.

— Самая тяжёлая вещь, что нам предстоит сделать, — тщательно выговаривая слова, проговорил Брюс, — заключается в том, чтобы убедить других в важности этого соображения. Нам самим придётся протестировать детей, убедиться в необходимости обучения и доказать её другим. Ну, и потом эта работа ляжет тяжёлым бременем на плечи тех, кто учит детей — старших братьев и сестёр.

Они не оспаривали сказанное Брюсом. Каждый из них, основываясь на своих наблюдениях, пришёл к тем же самым выводам.

— Я думаю, мы можем предложить ряд простых тестов, — сказал Барри. — Я набросаю завтра днём несколько вариантов. — И он объяснил, что думает сделать: схематичные изображения человека — бегущего, поднимающегося по лестнице и сидящего; символ солнца — круг с отходящими от него лучами; символ дерева — конус с палочкой у основания; изображение дома в виде четырёх линий — двух параллельных и двух скрещенных под углом для отражения крыши; серп луны; чаша, над которой волнистыми линиями поднимается пар …

— Мы можем попросить их выдумать историю, — сказал Брюс. — То есть предложить простое объяснение изображённому. Рассказ, состоящий из трёх-четырёх строк без определённого конца, какой они смогут придумать.

Барри кивнул. Они понимали, чего он добивается. Детям не хватало фантазии, воображения, выдумки, и они должны были осознать это и попытаться как-то компенсировать их отсутствие.

За неделю проверок их опасения подтвердились. Дети младше девяти-десяти лет не могли распознать рисунки, они не могли дать никакого их описания, не могли развить ситуацию, предложить хоть что-то новое.

— Поэтому нам и приходится учить их всему, что может им потребоваться для выживания, — проговорил Барри сурово. — И мы должны быть благодарны хотя бы тому, что они воспринимают всё, чему мы их учим.

Он понял, что им понадобятся другие учебные материалы. Материалы из старых книг фермерского дома, что учат тому, как выживать, как построить простой навес, как развести костёр, как заменить сломавшуюся вещь, тем, что можно найти под рукой …

Барри со своими братьями пришли к фермерскому дому с ломами и молотками и, сорвав доски с главного входа, вошли внутрь. Пока остальные рассматривали пожелтевшие, рассыпавшиеся книги в библиотеке, Барри поднялся по лестнице в комнаты, где жила Молли. Войдя, он замер, задержав дыхание.

Там были картины, которые он помнил, но ещё и маленькие фигурки, сделанные из глины. Были там и деревянные изделия — голова, бесспорно изображавшая Молли, вырезанная из орехового дерева и очень похожая на сестёр Мириам, хотя в чем-то и непохожая. Барри не мог сказать, что такое было в ней, отличавшее Молли от них, но она без всяких сомнений передавала её черты. Были работы, выполненные из песчаника и известняка — некоторые доделанные до конца, а некоторые грубые, словно он начал их, но вскоре они ему наскучили и он бросил работу. Барри прикоснулся к вырезанному изображению Молли и вдруг почувствовал, как у него выступили слёзы. Он резко повернулся и вышел из комнаты, заботливо закрыв за собой дверь.

Он ничего не рассказал братьям, но не понимал, почему не рассказал, так же как не понимал, почему у него появились слёзы из-за куска дерева, вырезанного ребёнком. Позже ночью, когда он пытался уснуть, перед ним постоянно всплывал образ этой головы, и он понял, почему не рассказал братьям. Они захотят найти и запечатать секретный ход, с помощью которого Марк проникал внутрь дома. А Барри понял, что не хочет допустить этого.