В новом общежитии было темно, если не считать светильников, равномерно установленных вдоль коридоров и горевших тусклым светом. Марк метнулся по коридору, зайдя в одну из комнат. В ней было слишком мало света, чтобы разобрать детали — угадывались лишь силуэты спящих мальчиков на белых кроватях. Пятна окон представляли собой чёрные тени.

Марк стоял возле двери и ждал, пока его глаза немного привыкнут к темноте. На силуэтах мальчиков во тьме стали выявляться более светлые и тёмные участки — руки, лица, волосы. Его босые ноги не произвели никакого шума, когда он приблизился к первой койке и остановился возле неё. Он опять замер, но на этот раз на более короткое время. Мальчик, лежавший на койке, не шелохнулся. Медленно Марк открыл маленькую баночку с чернилами, сделанными из ежевики и грецкого ореха, и макнул в неё изящную кисточку. Он держал баночку с чернилами на груди, и она была тёплой на ощупь. Двигаясь очень осторожно, он наклонился над спящим мальчиком и быстро нарисовал на щеке того цифру “1”. Мальчик никак не прореагировал на это.

Марк отошёл от первой кровати, подошёл к другой и снова замер, чтобы убедиться, что мальчик на ней глубоко спит. Затем он нарисовал цифру “2”.

Вскоре он вышел из этой комнаты и поспешил в следующую. Там он повторил процедуру. Если мальчик спал, лёжа на животе, спрятав своё лицо в подушке, Марк разрисовывал ему руку или ладонь.

Незадолго перед рассветом Марк завинтил баночку с чернилами и проскользнул в свою комнатку, просто каморку, настолько крошечную, что она еле вмещала койку да несколько полок над койкой. Он поставил баночку на одну из полок, даже не стараясь спрятать её. Затем он сел на свою кровать, поджал под себя ноги и стал ждать.

Это был худощавый мальчик с тёмными прямыми волосами, от чего его голова казалась непропорционально большой. Издали это не бросалось в глаза, но вблизи было хорошо заметно. У него были поразительные глаза — голубого цвета такой глубины и насыщенности, что их просто невозможно было забыть. Он терпеливо сидел, но на его губах играла лёгкая улыбка — она то появлялась, то исчезала, то снова появлялась. Свет за окном становился ярче. Уже наступила весна, и воздух освещался солнечным лучами так, как в никакое другое время года.

Тут до него донеслись голоса, и улыбка на губах стала куда шире. Голоса были громкие и гневные. Он начал хохотать так, что едва не задыхался, и в это время дверь его каморки распахнулась, и в неё вошли пять мальчиков. Места была так мало, что они выстроились в плотную шеренгу вдоль передней стороны его койки.

— Доброе утро. Раз, два, три, четыре, пять, — сказал Марк, задыхаясь от смеха. Они сердито насупились, покраснев от гнева, а он буквально согнулся пополам от хохота.

— Где он? — спросила Мириам. Она вошла в конференц-зал, но осталась стоять возле двери.

Барри сидел во главе стола.

— Садись, Мириам, — сказал он. — Ты знаешь, что он сделал?

Она села у края длинного стола и кивнула.

— А кто не знает? Как только это произошло, все об этом деле лишь и говорят. — Она бросила взгляд на остальных. Все доктора были здесь — Лоуренс, Томас, Сара … Все собрались на совет.

— Он рассказал что-нибудь? — спросила она.

— Он ничего не отрицает, — пожал плечами Томас.

— Он объяснил, зачем это сделал?

— Чтобы он мог их различать, — сказал Барри.

На какую-то долю секунды Мириам показалась, что ей послышалось в его голосе веселье, но ничего на лице Барри это не демонстрировало. Её охватила ярость, словно она каким-то образом была ответственна за мальчика и за его неадекватное поведение. “Ни в малейшей мере!” — сердито подумала она. Она наклонилась вперёд, опёрлась руками на крышку стола и спросила:

— Что вы собираетесь с ним сделать? Почему вы не контролируете его?

— Мы здесь и собрались, чтобы обсудить это, — сказал Барри. — Какие у тебя предложения?

Она покачала головой, всё ещё взбудораженная и разозлённая. Ей не следовало сюда приходить, подумала она. Этот мальчик ничего не значил для неё, она с самого первого его появления избегала контактов с ним. Приглашая её на заседание, они предполагали наличие связи между ними, которой не было. Она снова покачала головой и спокойно откинулась на спинку стула, словно отстраняясь от происходящего.

— Мы должны наказать его, — сказал Лоуренс, прерывая установившуюся на небольшое время тишину. — Вопрос только в том — как?

Как? Барри задумался. Никакой изоляции — он получал от неё удовольствие, постоянно сам к ней стремился. Никакой лишней работы — его и так нагрузили работой в наказание за прошлую проделку. Три месяца назад он проник в комнаты девочек и так перепутал их ленты и пояса, что потом девичьи группы очень долго не могли разобрать, что кому принадлежит, — потребовалось много часов упорного труда, чтобы этого добиться. А теперь новая проделка, и пройдёт не одна неделя, пока чернила смоются.

Снова заговорил Лоуренс, его голос был задумчивым, а на лице лежала лёгкая озабоченность.

— Нам следует признать, что мы совершили ошибку, — сказал он. — Ему не место среди нас. Мальчики его возраста отвергают его — у него нет друзей. Он капризный и своевольный, и ведёт себя, то очень умно, то очень глупо. Мы допустили ошибку в отношении него. Сейчас его проделки — просто детские шалости, но что будет через пять лет? А через десять? Что нам ждать от него в будущем? — Последний вопрос он адресовал непосредственно Барри.

— Через пять лет он отправится вниз по реке, как тебе известно. Поэтому в течение этих лет мы должны найти способ, как лучше держать его под своим управлением.

Сара пошевелилась на своём месте, и Барри повернулся к ней.

— Мы установили, что изоляция не заставляет его раскаиваться, — сказала она. — Пребывание в одиночестве лежит в его натуре, следовательно, не позволив ему быть в одиночестве, мы подвергнём его правильному наказанию.

Барри покачал головой в знак несогласия.

— Мы уже обсуждали это, — сказал он. — Заставлять мальчиков общаться с ним, с чужаком, будет несправедливо по отношению к ним. Он доставляет проблемы своим сверстникам. Поэтому не следует и их наказывать вместе с ним.

— Не вместе с его ровесниками, — произнесла Сара с воодушевлением. — Ты и твои братья проголосовали за то, чтобы оставить его здесь и на его примере понять, как привить другим способности справляться собой в условиях вынужденного уединения. Так что вашей обязанностью является принять его в вашу группу и смириться с тем, что он будет жить с вами и находиться под вашим присмотром. Или признать, что Лоуренс прав и мы совершили ошибку и исправить её, пока ситуация не зашла слишком далеко.

— Ты собираешься наказать нас за плохие поступки этого мальчика? — спросил Брюс.

— Этого мальчика не было бы здесь, если бы не ты и твои братья, — сказала Сара, подчёркивая каждое слово. — Если вы помните, на заседании, где решался вопрос о его кандидатуре, все, кроме вас, проголосовали против. Мы с самого начала предвидели, что будут проблемы, и только этот ваш аргумент о возможной его пользе поколебал наши позиции. Если хотите оставить его, держите возле себя и изучайте, сколько хотите, но не подпускайте к другим детям, которые постоянно страдают от него и его проделок. Он одиночка, изгой и источник проблем. Наши встречи проходят всё чаще и чаще, а его проступки становятся всё хуже и хуже. Сколько ещё часов мы потратим на то, чтобы обсуждать его поведение?

— Ты же знаешь, что это непрактично, — сказал Барри нетерпеливо. — Мы проводим очень много времени в лаборатории, городке родильниц и больнице. Это не те места, где должен находиться десятилетний ребёнок.

— Тогда избавьтесь от него, — сказала Сара. Она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

Барри посмотрел на Мириам с плотно сжатыми губами. Она холодно встретила его взгляд. Он посмотрел на Лоуренса.

— Можете придумать что-то другое? — спросил Лоуренс. — Мы использовали уже всё, что могли придумать, и ничего не сработало. Эти мальчики так разозлились на него сегодня утром, что готовы были убить. В следующий раз точно произойдёт насилие. А вы задумывались над тем, к чему может привести насилие в нашем сообществе?

Они все выросли в обществе, в истории которого отсутствовало насилие. Физическое наказание не могло рассматриваться как мера воздействия, так как невозможно было нанести боль одному, чтобы её не испытали в том же объёме и другие. И потому насилие невозможно было применить к Марку, подумал Барри, но не сказал этого вслух. Мысль наказать Марка, заставив его физически страдать, была отвратительной. Барри посмотрел на своих братьев и на их лицах увидел то же смущение, что ощущал и сам. Они не могли бросить мальчика. В нём заключалось понимание того, как человек спокойно может жить в одиночестве, и потому они нуждались в нём. Он не хотел искать более изощрённые объяснения, чем простая констатация того факта, что он им нужен. В человеческой природе было ещё столько вещей, которые они не могли понять, и Марк может оказаться связующим звеном, содействующим их пониманию.

Тот факт, что мальчик был ребёнком Бена, а Бен со своими братьями являлся одним целым, не имел никакого значения. Какой-то особой связи с мальчиком он не чувствовал. Совершенно. Если кто и мог что-то ощущать к нему, то это, наверное, Мириам, подумал Барри, и внимательно посмотрел на неё в попытке увидеть хоть какие-нибудь признаки этого. Но её лицо было каменным, и на Барри она не смотрела. Слишком непоколебима и сурова.

И если это так, подумал он хладнокровно, словно рассуждал о каком-то неодушевлённом предмете, было бы ошибкой оставлять мальчика у них. Если этот ребёнок был способен причинить вред как сёстрам Мириам, так и братьям Барри, то он является явной ошибкой. Кто бы мог подумать, что какой-то отщепенец сможет так разворошить старые раны, что они станут болеть сильнее, чем, когда только появились, да ещё к тому же будут иметь куда более тяжкие последствия?

— Мы сможем это сделать, — сказал вдруг Боб. — Имеются риски, конечно, но мы сможем управлять им. Через четыре года, — продолжал он, посмотрев на Сару, — его пошлют в составе экспедиции, и тогда он перестанет быть угрозой для любого из нас. Но мы нуждаемся в нём, чтобы приступить к изучению городов и научиться разбираться в них. Он может разыскать дорогу в лесу и спокойно жить в нём в одиночестве, при этом не подвергаясь никакой опасности впасть в психическое расстройство из-за разлуки со своими братьями, как все мы. Так что он нам нужен.

Сара кивнула и сказала:

— Но, если мы опять соберёмся по его вопросу, давайте сейчас постановим, что та встреча станет последней.

Братья Барри обменялись взглядами, потом неохотно кивнули, и Барри подытожил:

— Согласны. Мы или справимся с ним, или избавимся от него.

Доктора вернулись в кабинет Барри, где находился Марк, ожидая их появления. Он стоял у окна — тёмная маленькая фигурка в лучах солнца. Он повернулся к ним, и его лицо, казалось, было совершенно невыразительным. Солнечные лучи скользили по его волосам, заставляя их блестеть красно-золотыми бликами.

— Что вы собираетесь со мной делать? — спросил он спокойным голосом.

— Подойди сюда и сядь, — сказал Барри, занимая своё место во главе стола. Мальчик пересёк всю комнату и сел на краешек простого стула, готовый в любой момент вскочить и убежать.

— Можешь расслабиться, — сказал Боб. Он уселся на крышку стола и стал покачивать ногой, рассматривая мальчика. Когда все пять братьев разместились в кабинете, показалось, что он сильно переполнен людьми. Мальчик переводил взгляд с одного лица на другое и, наконец, сосредоточил своё внимание на Барри. Он молчал и больше не задавал вопросов.

Барри рассказал ему о собрании и, наблюдая за мальчиком, подумал, что тот взял что-то от Бена, что-то от Молли, но всё остальное он взял от незнакомых генов, погрузившись в генофонд прошлого, и в результате не был похож ни на кого в долине. Марк слушал очень внимательно — так он слушал в школе то, что его сильно интересовало. Его понимание ситуации было мгновенным и глубоким.

— Почему они считают, что то, что я сделал, это очень плохая вещь? — спросил он, когда Барри замолчал.

Тот посмотрел на своих братьев беспомощным взглядом. “Вот так всё и будет”, — хотел он им сказать. Нет никаких точек соприкосновения. Он был чужим во всех отношениях.

— Как мне вас различать? — спросил вдруг Марк.

— Тебе нет необходимости обращаться к нам по отдельности, — ответил Барри.

Марк встал и спросил:

— Тогда я пойду, заберу свои вещи и перенесу их к вам?

— Да. Прямо сейчас, пока все дети в школе. И сразу возвращайся назад.

Марк кивнул. Но возле двери он остановился, повернулся, посмотрел на каждого и сказал:

— А может всё-таки нарисовать вам маленький, совсем маленький штрих — на кончике ушей, или что-нибудь ещё?

Он открыл дверь и выбежал из комнаты. Они слышали, как он смеялся, несясь во всю прыть по коридору.