Молли моргнула и закрыла глаза от ослепляющего серебряного инея, который был повсюду. Она стояла и пыталась хоть что-нибудь вспомнить — прежде всего, кто она и где она находится. Когда она снова открыла глаза, яркий свет продолжал слепить её. Она чувствовала себя так, словно проснулась после долгого мучительного кошмара, который становился всё туманнее и туманнее, как только она пыталась вспомнить его. Кто-то толкнул её.

— Ты там замёрзнешь, — сказал кто-то возле Молли, и она повернулась на незнакомый женский голос. — Давай, забирайся сюда, — сказала женщина громче. Затем она наклонилась вперёд и посмотрела на Молли вблизи. — О, да ты вроде пришла в себя?

Она взяла Молли за руку и повела внутрь тёплого здания. Другие женщины лениво поднимали глаза на них и вновь склонялись над шитьём. Некоторые из них были, бесспорно, беременными, некоторые выделялись тупым, отсутствующим взглядом и ничего не делали.

Женщина помогла Молли сесть на стул и какое-то время стояла возле неё и говорила:

— Пока посиди спокойно. Ты начнёшь постепенно всё вспоминать. — Затем она отошла, села за своё место у швейной машинки и начала шить.

Молли уставилась в пол, ожидая, когда к ней вернётся память. Однако в памяти ничего не появлялось, были только остатки эмоций от кошмаров, но ничего реального.

Они много раз привязывали её к столу, подумала она, и вытворяли с ней что-то, что она не могла вспомнить. Ещё она вспомнила, как какие-то женщины держали её и издевались. Она непроизвольно содрогнулась и закрыла глаза. Это видение ушло. И внезапно она очень ясно вспомнила — Марк! Она подскочила и дико осмотрелась. Женщина, что дружески взяла её за руку и привела на это место, проговорила:

— Послушай Моллли, тебя снова погрузят в сон, если ты будешь доставлять проблемы. Понимаешь? Просто посиди спокойно до перерыва, а потом я поговорю с тобой.

— Где Марк? — прошептала Молли.

Женщина оглянулась и сказала вполголоса:

— С ним всё хорошо. А теперь садись! Сюда идёт медсестра.

Молли снова села и опять уставилась в пол. Медсестра осмотрела внимательно всё помещение и ушла. С Марком всё было хорошо. На земле был лёд, — значит, сейчас зима. Ему уже исполнилось шесть. Она ничего не могла вспомнить о конце лета и осени. Что же они с ней делали?

Часы до перерыва тянулись мучительно долго. Время от времени какая-то из женщин бросала на неё взгляд, но в нём было не равнодушие, а понимание. Слухи о том, что она пришла в себя, быстро распространялись, и все посматривали на неё, то ли чтобы поинтересоваться, как она себя сейчас станет вести, то ли чтобы оказать ей моральную поддержку, то ли ещё по каким другим причинам, о которых она не догадывалась. Молли продолжала смотреть вниз. Её руки были сложены вместе, кулаки сжаты, ногти впились в ладони. Она расслабила пальцы. Её поместили в больницу, но не в обычную, а в ту, где находились родильницы. Они её тщательно исследовали. Она вспомнила, как ей делали уколы, как она отвечала на вопросы, таблетки … Воспоминания были тусклыми. Она опять сцепила свои руки.

— Молли, пошли. Мы выпьем чая, и я расскажу тебе, что знаю.

— Ты кто?

— Сондра. Пошли.

Она должна была узнать, подумала Молли, идя за Сондрой. Она вспомнила “Церемонию Утерянных”, организованную по Сондре, которая была всего на три или четыре года старше Молли. И мне тогда было девять лет, вспомнила Молли.

Чаем был светло-жёлтый напиток, идентифицировать который она не смогла. Отпив один глоток, она поставила кружку и посмотрела через всю комнату в незанавешенное окно.

— Какой сейчас месяц?

— Январь. — Сондра допила свой чай и, наклонившись к ней, сказала негромко: — Послушай, Молли, они вывели тебя из наркотической дрёмы и несколько недель понаблюдают за тем, как ты станешь себя вести. Если ты будешь доставлять им проблемы, они снова начнут колоть тебе наркотики. Твоя жизнь сильно ограничена, но ты просто подчиняйся, и всё будет хорошо.

Молли осознавала, что понимает только половину из того, что говорила ей Сондра. Она осмотрела помещение — стулья все были удобными, между столами было достаточно комфортное расстояние. Женщины собирались группками по три-четыре человека и болтали, время от времени бросая на неё взгляды. Кто-то улыбался, кто-то хмурился. В комнате находилось тридцать женщин, подсчитала она с отчаянием. Тридцать родильниц!

— Я беременна? — спросила она внезапно и обхватила свой живот руками.

— Мне кажется, что нет. Разве что на очень малом сроке, но сомневаюсь. Они пробовали каждый месяц с того момента, как ты оказалась здесь, но у них пока ничего не получилось. Думаю, и в последний раз они потерпели неудачу.

Молли откинулась на спинку стула и крепко зажмурилась. Так вот что они делали с ней, привязывая к столу. Она почувствовала, как слёзы потекли по её щекам, и была не в силах остановить их. Сондра обняла её за плечи и крепко обняла.

— Молли, это настигает всех нас. Разлука, осознание сразу своего одиночества. К этому не привыкаешь, а только учишься с ним жить, и со временем боль становится слабее.

Молли помотала головой, показывая, что не может говорить. Нет, подумала она ясно, это не разлука, это насилие над человеческим существом, к которому относятся как к предмету — накачивают наркотиками и потом используют, как им вздумается, а он не может им никак противостоять.

— Мы должны вернуться назад, — сказала Сондра. — Тебе не стоит ничего делать день или два. Этого хватит, чтобы собраться с мыслями.

— Сондра, подожди. Ты сказала, что с Марком всё хорошо. Где он?

— Он в школе вместе с другими детьми. Они не желают ему зла. Они очень хорошо относятся ко всем детям. Ты разве не знаешь это?

Молли кивнула.

— Они клонировали его?

Сондра пожала плечами.

— Я не знаю. Но не думаю, что они это сделали.

На лице Сондры появилась выражение боли, и она погладила свой живот. Она выглядела очень постаревшей и уставшей, и, за исключением живота, казалась худой.

— Сколько раз ты была беременной? — спросила Молли. — Как долго ты уже здесь находишься?

— Семь раз, считая и этот, — сказала Сондра совершенно спокойно. — Меня поместили здесь двадцать лет назад.

Молли уставилась на неё, а потом покачала от удивления головой. Ей было девять или десять лет, когда они оплакивали Сондру.

— И сколько же времени я здесь нахожусь? — прошептала она.

— Молли, не торопись. Просто постарайся расслабиться в этот свой первый день.

— Сколько?

— Полтора года.

Весь день она тихонько сидела и вспоминала. Память немного возвращалась, но эти полтора года ничего не высвечивали ей. Они просто не существовали, и в её жизни образовался вырез с двумя концами, которые просто соприкасались, но петля с полутора годами была вне этих концов. Теперь Марку семь. Семь, и он уже не ребёнок. Она помотала головой.

Днём один из докторов прошёлся по комнате, останавливаясь и разговаривая с некоторыми женщинами. Он приблизился к Молли, и она сказала:

— Добрый день, доктор, — точно так же, как это делали другие.

— Как ты себя чувствуешь, Молли?

— Хорошо, спасибо.

Он пошёл дальше.

Молли снова опустила взгляд вниз. Ей показалось, что она наблюдала за этим эпизодом словно со стороны, не способная изменить ни одного нюанса. Жизнь ограничена, подумала она. Вот что имела в виду Сондра, говоря это. И в чём ещё будут состоять ограничения? В том, чтобы покорно раздвигать ноги, когда они будут подходить со своими инструментами, содержащими внутри себя сперму? Она разжала сжатые пальцы и помассировала — они заболели от того, что она их очень сильно сжимала.

Она быстро подняла голову, но доктор уже ушёл. Кто это был? На мгновение у неё закружилась голова, но вскоре всё в комнате вернулось на свои места. Она назвала его Доктором, даже не позаботившись о том, чтобы понять, как его зовут. Барри? Брюс? Ещё одна сторона ограничений, подумала она горько. Родильницы — потерянное сословие, им нечего отличать клонов один от одного. Доктор. Медсестра. Она снова опустила голову.

Несколько дней прошли рутинно. Перед ночным сном им давали снотворное, а перед завтраком — стимуляторы, подмешивая эти медикаменты в светлый жёлтый чай, который Молли не пила. Некоторые из женщин плакали по ночам, на других быстро действовал чай с наркотиком, и они крепко засыпали. Среди родильниц сексуальная активность не затухала. У каждой был свой матрац для этого занятия — такой же, как и у клонов снаружи. Днём они работали в различных отделах швейного цеха. В конце дня у них было личное время, в комнате отдыха имелись книги, гитары, скрипки, устраивались различные игры.

— На самом деле здесь не плохо, — сказала как-то спустя несколько дней Сондра, когда Молли только проснулась. — Они заботятся о нас очень хорошо. Стоит тебе просто уколоть палец, и они сразу прибегают и нянчатся с тобой, как с маленькой. Так что здесь не плохо.

Молли ничего не сказала. На шестом месяце Сондра выглядела высокой и тяжёлой. Её взгляд был то очень внимательным, то тусклым и невидящим. Они следят за Сондрай, подумала Молли. При малейших признаках депрессии или эмоционального расстройства они меняют дозировку, чтобы поддерживать её состояние на необходимом уровне.

— Большинство новых родильниц не задерживается здесь на такой долгий срок, как ты, — сказала Сондра в другой раз. — Я думаю, это из-за того, что мы все попали сюда в четырнадцать или пятнадцать лет, а ты оказалась здесь в более позднем возрасте.

Молли кивнула. Они были детьми, и их легко было превратить в машины, чтобы рожать детей, и при этом они не считали такую жизнь плохой. За исключением ночи, когда многие из них плакали из-за разлуки со своими сёстрами.

— Зачем им нужно так много детей? — спросила Молли. — Мы думали, что они уменьшают количество рождаемых детей, чтобы их общее число не возрастало.

— Они нужны как рабочие, как строители дорог, дамб. А также для того, чтобы доставать из городов нужные материалы, особенно химические. Я так думаю. Мы ещё слышали, что они увеличивают и число детей-клонов. Они хотят создать целую армию строителей и послать их прокладывать дороги и делать реки судоходными.

— Откуда ты столько всего знаешь об их планах? Мы всегда думали, что они стремятся поддерживать изоляцию.

— В этой долине нет секретов, — сказала Сондра самодовольно. — некоторые из наших девочек работают в детском саду и на кухне, и они подслушивают много всего.

— А что по поводу Марка? Ты слышала что-нибудь о нём?

Сондра пожала плечами.

— Нет, о нём я ничего не слышала. Он парень, подобный другим парням, как мне кажется. Только у него нет братьев. Говорят, что он постоянно бродит в одиночестве.

Она станет наблюдать за ним, решила Молли. Рано или поздно из-за ограды, образованной кустами роз, она увидит его. Но ещё раньше её позвали в кабинет к доктору.

Она послушно проследовала за медсестрой и вошла в кабинет. Доктор сидел за своим столом.

— Добрый день, Молли.

— Добрый день, доктор, — сказала она и стала гадать кто это — Барри, Брюс, Боб?..

— Другие женщины хорошо к тебе относятся?

— Да, доктор.

Последовала серия подобных вопросов, на которые она отвечала “Да, доктор” или “Нет, доктор”. В чём это сокрыто, гадала она и стала настороженнее.

— Ты чего-нибудь хочешь или в чём-то нуждаешься?

— А можно мне получить альбом для рисования?

Что-то изменилось, и она поняла, что в этом и состояла причина разговора с ней. Она совершила ошибку. Возможно, они полагали, что создали такие условия, при которых она не вспомнит больше о рисовании, о написании картин … Она попыталась вспомнить, что они говорили и делали с ней, но ничего не могла вспомнить. Ей не следовало просить об альбоме, поняла она. Это была ошибка.

Доктор открыл ящик стола и достал из него её альбом и карандаш. Он подтолкнул их к ней.

В отчаянии Молли попыталась вспомнить. Чего он ждёт от неё? Что она должна делать? Медленно она потянулась к альбому с карандашом, но через мгновение она почувствовала дрожь в пальцах, а в животе забурлило, как при рвоте. Эти ощущения были краткими, но она замерла и уставилась на вытянутую руку. Теперь она всё поняла. Она облизала губы и вновь начала движение рукой, и данные ощущения опять появилась на короткий миг, а потом быстро прошли. Она не смотрела на доктора, который следил за ней очень внимательно. Опять облизав губы, она почти дотронулась до альбома. Внезапно она отдёрнула рука, вскочила со стула и одной рукой закрыла рот, а другой поддерживала живот.

Она захотела броситься к двери и убежать, но его голос остановил её:

— Иди, Молли, садись. С тобой сейчас всё будет хорошо.

Когда она снова посмотрела на его стол, блокнот с карандашом исчезли. Неохотно она села, опасаясь новых хитрых уловок, которые он для неё приберёг, и тех ошибок, что она непременно совершит, — и, как следствие, очередные полтора года канут в небытие? А если и вся жизнь — в небытие? Она не смотрела на него.

Ей задали ещё несколько бессмысленных вопросов, и потом отпустили. Когда она вернулась в свою комнату, она поняла, почему родильницы не покидали свой загон и не общались больше с клонами, хотя их отделяла лишь живая изгородь из кустов.

Весь март было сыро и ветрено, шли непрекращающиеся ледяные дожди. Апрельские дожди уже не были такими сильными, но уровень воды в реке поднимался, так как таял снег на холмах. В начале мая стояла холодная и сырая погода, но в середине месяца засияло тёплое солнышко, и сельскохозяйственные работники вышли на поля.

Вскоре после этого Молли решила проводить время у задней ограды территории родильниц и следить за склоном холма. Нижнюю его часть покрывал цветущий жёлтым кизил, а над ним пламенел красным расцветавший багрянник. Деревья быстро покрывались свежей зеленью, а земля теряла мягкость и рыхлость. “Скоро уже”, говорила себе Молли, садясь за швейный стол.

Три раза она ходила по делам в населённую часть долины. Первый раз у неё внезапно началась рвота. Во второй раз, предугадывая последствия, она боролась с дурнотой, но проходя мимо больницы клонов, чуть не сомлела. В третий раз её реакция уже не была столь сильной, но все нехорошие ощущения пронеслись, словно какое-то воспоминание.

Она подумала, что похожие реакции у неё могут возникнуть, если она отправится в дом Самнеров, но теперь она знала, что может противостоять навязанным реакциям. “Скоро уже”, говорила она себе, склонившись над швейным столом.

Четыре раза её помещали в больницу для родильниц и устанавливали манометр постоянной температуры. Когда та достигала нужного значения, в комнату входила медсестра со своим подносом и говорила: “Ну, что, попробуем ещё раз, Молли?” И послушная Молли раздвигала свои ноги и лежала неподвижно, пока внутрь с помощью холодного инструмента не вводилась сперма. “А теперь помнишь, что какое-то время нельзя двигаться,” — говорила бодрая энергичная сестра и оставляла её неподвижно лежать на узкой кровати. И два часа спустя ей, наконец, позволяли одеться и уйти. Четыре раза, горько думала она. Стала вещью, предметом. Нажми на кнопку — получишь результат. Всё предсказуемо, по команде.

Она покинула территорию родильниц тёмной безлунной ночью. Она несла большой мешок для белья, который в тайне наполняла в течение трёх месяцев. Никто не проснулся, в долине никакой опасности быть не могло, возможно, её не было и во всём мире, но Молли спешила. Она шла не по тропинке, а по густой, скрывающей шаги, траве. Пышная растительность создавала вокруг дома Самнеров тьму, производя впечатление дыры в пространстве. Эта тьма могла поглотить всё, что окажется вблизи неё. Молли немного помедлила, а потом на ощупь стала пробираться между деревьями и кустами, пока не подошла к дому.

У неё оставалось два часа до рассвета и ещё час или около того, пока её отсутствие обнаружится. Она оставила свой мешок на парадном крыльце, обошла дом и подошла к задней двери, открывавшейся от простого толчка. Она вошла, и ничего не произошло, и она вздохнула с облегчением. Но никто ведь и не ожидал, что ей удастся зайти так далеко. Она на ощупь по лестнице поднялась на второй этаж в свою бывшую комнату. Вначале ей показалось, что всё здесь по-прежнему, однако потом она поняла, что что-то не так, что-то изменилось. Было очень темно, чтобы точно всё рассмотреть, но ощущение перемен было устойчивым, и она села на кровать, чтобы дождаться рассвета, осмотреть комнату и проверить свои рисунки.

Когда стало светать, она ахнула от удивления. Кто-то разложил её картины повсюду — они стояли вокруг стен, лежали на стульях, на старом столе, которым она никогда не пользовалась. Она прошла в другие комнаты. В мастерской, где она в основном рисовала, на специальной скамье, на которой Марк хранил свои поделки из глины, вместо шести грубых фигурок находилось двенадцать глиняных предметов: горшочки, головы, животные, рыба, нога, две руки … Почувствовав слабость, Молли прислонилась к дверному косяку и заплакала.

Когда она отошла от двери, в комнате стало совсем светло. Она слишком долго медлила, и теперь стоило поторопиться. Она сбежала вниз по лестнице, выбежала из дома, подбежала к крыльцу, взяла свой мешок и стала подниматься по склону горы. Поднявшись на двести футов, она начала искать небольшое плато, которое они нашли когда-то с Марком: укромное местечко за кустами ежевики, защищённое нависающим выступом из известняка. Отсюда она могла видеть дом, а её снизу видно не было. Кусты сильно разрослись, и место казалось ещё более укромным, чем она помнила. Когда Молли, наконец, нашла его, она с облегчением села на землю. Солнце поднялось высоко, и они уже знали, что она ушла. Вскоре несколько из них пришли осмотреть дом Самнеров, не столько в надежде найти её, сколько из-за того, что они всегда всё тщательно и последовательно проверяли.

Они появились перед полуднем, около часа искали её в доме, возле него и близлежащих окрестностях, после чего ушли. Вероятно, уже безопасно вернуться в дом, подумала она, но даже не пошевелилась, чтобы выбраться из своей норы. Они вернулись перед самым закатом, и сейчас куда больше времени потратили на розыски в доме и возле него. Вот теперь она точно знала, что можно безопасно спуститься в дом. Они никогда не выходили в долину после наступления темноты, за редким исключением, полагая, что она ни за что не будет бродить ночью одна. Молли встала, разминая затёкшие ноги и спину — земля была влажной, а в её убежище солнце никогда не заглядывало.

Она лежала на кровати. Она знала, что услышит, когда он войдёт в дом, и не могла спать, но сны короткими порциями накатывали на неё: Бен, лежащий рядом с ней … Бен, сидящий у камина и пьющий розовый ароматный чай … Бен, посмотревший на её картины и побледневший … Марк, поднимающийся по лестнице, его ноги разъезжаются то в одну, то в другую сторону, но на лице — сосредоточенное выражение … Марк, присевший на корточки перед листом папоротника и смотревший на не развернувшийся кончик этого листа, словно ожидая, что тот вот-вот перед ним развернётся … Марк, разминающий своими пухлыми и влажными руками глину, хмурящийся и не обращающий на неё никакого внимания …

Она стремительно села, быстро проснувшись. Он вошёл в дом. Она услышала, как легонько скрипнула лестница под его шагами. Он остановился, прислушиваясь. “Он должно быть чувствует моё присутствие”, — подумала она, и её сердце забилось сильнее. Она подошла к двери мастерской и стала ждать его.

У него была свеча. Несколько секунд он не видел её. Он поставил свечу на стол и только после этого внимательно осмотрелся.

— Марк! — сказала она нежно. — Марк!

Его лицо было освещено. Лицо Бена, подумала она, и чуть-чуть моё. Затем это лицо исказилось, и когда она сделал шаг навстречу ему, он сделал шаг назад.

— Марк! — снова позвала она, но теперь она почувствовала, что твёрдая холодная рука сжала её сердце, стало тяжело и больно дышать. Что они сделали с ним? Она сделала ещё один шаг.

— Зачем ты пришла сюда? — закричал он вдруг. — Это моя комната! Зачем ты вернулась? Я ненавижу тебя!