Теперь ветер стих, и дождь был не сильным, но нудным. Вершины холмов прятались в облаках, а реку скрывал туман. Доносился уверенный стук молотков, слегка заглушаемый дождём. Под крышей ангара для лодок строилась третья лодка. В прошлом году они все были фермерами, учителями, техниками, учёными, а в этом стали строителями лодок.

Бен смотрел в окно. Кратковременное затишье закончилось, и вновь налетел шквалистый ветер, принося волны сильного ливня. Сцена исчезла, и остался только барабанящий по стеклу дождь.

Молли удивится, если он придёт в такую погоду, подумал он. Окно прямо тряслось под дождевыми ударами. “Остановись!” — подумал он. Она не удивится — она вообще не заметит его отсутствия. Вспышка стихии закончилась так же внезапно, как и началась, тучи поредели настолько, что предметы стали отбрасывать тени. А ей всё равно, думал Бен, придёт он или нет. Она разговаривала с ним, отвечая на его вопросы, и одновременно рисовала картины или делала эскизы, или чистила кисточки. Неутомимая она нередко тянула его на прогулки и всегда шла вверх на гору, в лес, подальше от долины, в которую вход ей был запрещён. А все эти дела она могла делать и без него.

Вскоре к нему придут братья на официальную встречу, что они потребовали провести, и ему придётся представить им финальный отчёт, который он даже не начинал ещё писать. Бен посмотрел на свою тетрадь, лежавшую на длинном столе, и вновь повернулся к окну. Тетрадь была вся исписана, и ему не нужно было больше ни о чём спрашивать Молли, ничего у неё выяснять, однако он и сейчас знал не больше, чем осенью.

В его кармане лежал пакетик с первыми в этом году листьями сассафраса — его подарок ей.

Они заварят из них чай, сядут перед камином и станут потягивать ароматный горячий напиток. Они будут лежать вдвоём, и он расскажет ей о долине, о расширении лабораторных комплексов, о прогрессе в постройке лодок, о планах по клонированию сельскохозяйственных рабочих и строителей, которые будут строить мосты, чинить дороги и делать всё остальное, необходимое для прокладки магистральных путей в Вашингтон, Филадельфию, Нью-Йорк. Она спросит его о своих сёстрах, работавших сейчас над учебниками и аккуратно срисовывавших иллюстрации, диаграммы и графики, и она будет со всей серьёзностью кивать на его слова, рассматривая свои картины, которые никто в долине не хотел или не мог понять. Она будет говорить обо всём и отвечать на любые его вопросы, если только они не будут касаться её картин.

Она понимала, что делает так же мало, как и он, и это было отражено в его записях. У неё сохранялось то же самое непреодолимое желание воплощать в жизнь на холсте красками видения, что представали перед ней в виде расплывчатых, неоднозначных и даже болезненных образов. Это непреодолимое желание оказалось сильнее её воли к жизни, с горечью подумал он. И сейчас его братья присоединятся к нему и примут решение в отношении её.

Предложат ли ей мешок семян и сопроводят ли вниз по реке?

Тяжёлые тучи спустились с гор и затмили слабый свет, и снова ветер ударил в окно и обрушил на землю сильный дождь. Бен стоял и наблюдал в окно за происходящим, когда в его кабинет вошли братья и сели по кругу.

— Сразу перейдём к делу, — сказал Барри, как только Бен вернулся на своё место. — Ей не стало лучше, правда?

Бен сел, замкнув круг братьев, и покачал головой.

— По факту, по правде говоря, ей стало ещё хуже, чем тогда, когда она только вернулась домой, — продолжил Барри. — Изоляция лишь поспособствовала распространению и усилению её болезни, а твои краткие посещения её приведут только к тому, что и ты заразишься от неё.

Бен посмотрел на братьев с удивлением и смущением. Были ли какие-то намёки, подсказки, что они все придерживались этого мнения? Задав себе этот вопрос, он сам же и ответил на другой — ему следовало бы это знать и всё предвидеть. В идеально функционирующей группе братьев не могло быть секретов ни от кого. Медленно покачав головой и аккуратно подбирая слова, он сказал:

— Какое-то время я тоже считал себя больным, но я продолжал жить и работать в соответствии с нашим распорядком, и тревожившие меня мысли ушли. Каким образом это произошло?

Барри нетерпеливо помотал головой.

На мгновение Бен почувствовал их недовольство.

— У меня была теория в отношении Молли, которая оказалась применима и ко мне. — Они слушали его. — В эру до нас всегда существовал период младенчества, когда у ребёнка естественным образом формировалось своё собственное эго, и, если всё шло нормально, возникала личность, отличная от родителей. Нам этот период развития не нужен, потому что имеющиеся у нас братья и сёстры устраняют необходимость индивидуального существования, и у нас с ними формируется единое сознание. Но такой период у каждого из нас тоже может быть. Имеются старые исследования по однояйцевым близнецам, в которых зафиксированы случаи возникновения единого или группового сознания, но учёные не смогли понять механизм его возникновения. На него обращали очень мало внимания, и серьёзных исследований так и не провели. — Он встал и вновь подошёл к окну. Дождь по-прежнему не утихал. — Поэтому, я предполагаю, что у нас сохранились предпосылки для развития индивидуального эго. Когда проходит физиологическое время его становления, эта способность переключается в спящее состояние, но у Молли и, вероятно, у других, развитие индивидуального эго активизировалось под действием сильнейшего стимула при определённых условиях.

— Решающим фактором стала разлука со своими братьями или сёстрами, сопровождающаяся стрессовыми обстоятельствами? — спросил Барри задумчиво.

— Я так же подумал. Но есть одна важная вещь, — добавил Бен поспешно, — заключающаяся в том, чтобы посмотреть на то, как будет развиваться ситуация дальше. Я не могу предсказать, как будет меняться её поведение. Я совершенно не представляю, что ожидать от неё завтра, послезавтра и в дальнейшем.

Барри обменялся взглядами с Брюсом, а потом они оба посмотрели на остальных своих братьев. Бен попробовал понять, что скрывается за этими взглядами, но не смог. Он почувствовал озноб и повернулся к окну и стал смотреть на дождь.

— Мы примем решение завтра, — сказал Барри, наконец. — Но каким бы ни было наше решение относительно Молли, мы уже приняли другое решение, которое пересмотру не подлежит. Ты не должен больше встречаться с ней, Бен. Для твоего собственного благополучия, а также и для нашего, мы вынуждены запретить тебе посещать её.

Бен кивнул в знак согласия.

— Я сообщу ей, — сказал он.

Услышав тон, которым он сказал это, Барри снова обменялся взглядами со своими братьями, и с неохотой они согласились.

— Почему ты так обескуражен? — спросила Молли. — Это должно было случиться.

— Я принёс тебя чай, — отрывисто сказал Бен.

Молли взяла пачку и долго смотрела на неё, словно не замечая.

— У меня есть подарок для тебя, — сказала она нежно. — Я хотела подарить его тебе в другой раз, но если … Я принесу сейчас.

Она ушла, но быстро вернулась с маленьким пакетом, не больше пяти дюймов в размерах. Он представлял собой что-то типа бумажного конверта. Она открыла его и достала изображение, на котором было несколько лиц, которые являлись разными вариациями Бена. В центре стоял мужчина с массивной головой с выразительными бровями и проницательным взглядом, окружённый четырьмя мужчинами, настолько похожими друг на друга, что это бесспорно показывало их родство.

— Кто они?

— В центре — пожилой мужчина — был хозяином этого дома. Я нашла фотографии на чердаке. Это его сын — отец Дэвида. А это сам Дэвид. Он — это ты.

— Или Барри, или Брюс, или любой другой из моих братьев, — сказал Бен резко. Ему не нравились изображения с множеством лиц. И ему не хотелось рассматривать мужчин, столь похожих на него, но проживших такие разные и необъяснимые жизни.

— Я так не думаю, — сказала Молли и, прищурившись, посмотрела на фотографию, а потом перевела взгляд на Бена. — Что-то есть такое в глазах, чего нет у твоих братьев. Они могут смотреть только внутрь себя, а ты, как и эти мужчины на снимке, можешь смотреть как внутрь, так и вне себя.

Внезапно она засмеялась и толкнула его поближе к камину

— Но давай отложим это и попьём чая с печеньем. Мне доставили больше еды, чем я могу съесть. Давай устроим пир!

— Я не хочу никакого чая, — сказал Бен. Он не смотрел на неё. Следя за пламенем в камине, он добавил: — Какая уже сейчас тебе забота о пире!

— Какая мне забота?

Бен услышал в её голосе острую пронзительную боль и с силой зажмурил глаза.

— Мне что, теперь начать выть, рвать на себе одежду, биться головой о стену? Или умолять тебя не оставлять меня и остаться здесь со мной на веки вечные? Или выпрыгнуть с самого высокого окна этого дома? Или увянуть и усохнуть как цветку на морозе, которому нет никакого дела до этого цветка? Как мне показать тебе, Бен, какая мне сейчас забота? Скажи, что я должна сделать.

Он почувствовал её руку на своей щеке, открыл глаза и понял, что они оба воспламенились до крайности.

— Пошли, Бен, — сказала она нежно. — А потом, возможно, мы поплачем вместе перед тем, как скажем друг другу прощай.

— Мы пообещали не делать ей вреда, — сказал Барри спокойно. — Если ей понадобится помощь кого-то из нас, она будет оказана. Мы разрешаем провести ей остаток своей жизни в доме Самнеров. Мы никогда не позволим выставлять на общее обозрение её картины и не позволим это сделать другим, но сохраним их, чтобы наши потомки могли изучить их и оценить те шаги, что мы предпринимаем сегодня. — Он сделал паузу, а затем продолжил. — Далее, наш брат Бен отправится вниз по реке с некоторым сопровождением, чтобы организовать базовый лагерь для будущих исследовательских экспедиций. — Прочитав это, он поднял свой взгляд от лежавшей перед ним бумаги и посмотрел на него.

Бен кивнул сосредоточенно. Решение было правильным и сострадательным. Он разделял горе своих братьев и понимал, что оно прекратится только тогда, когда вернутся лодки с людьми, которые будут сопровождать его, после чего они проведут “Церемонию Утерянных”, посвящённую ему. Только после этого они все станут свободными.

Молли смотрела, как лодки скользили вниз по реке. Бен стоял на носу первой лодки, и ветер шевелил его волосами. Он не оборачивался и не бросал взгляды на дом Самнеров до тех пор, пока его лодка не подошла к последнему повороту, за которым дом уже не был виден. И только тогда на краткий миг она увидела его бледное лицо, прежде чем он и его лодка скрылись из вида.

Молли ещё очень долго, после того как лодки свернули, стояла у широкого окна. Она вспоминала голос реки и отвечавшие ему голоса верхушек деревьев, и то, как проносился ветер, а трава не шевелилась. Она вспоминала также темноту с тишиной, что окутывали их по ночам и прикасались к ним, словно испытывали, пробовали на вкус этих незваных пришельцев, вторгшихся в их края. Она опустила руку и поддержала свой живот, внутри которого зародилась и начала развиваться новая жизнь.

Летняя жара сменилась сентябрьскими заморозками, и вернулись лодки, но на этот раз на носу первой из них стоял другой. Деревья загорелись красным и золотым, потом укрылись снежными шапками, и в январе Молли одна, без помощи кого-либо, родила сына. Она положила ребёнка на сгиб своей руки и улыбалась, разглядывая его.

— Я люблю тебя, — шептала она нежно. — И звать тебя будут Марк, значит, “отмеченный”.

На позднем этапе своей беременности Молли каждый день говорила себе, что завтра пошлёт сообщение Барри, подчинится его власти и позволит увезти себя в загон родильниц. Сейчас, глядя на красного ребёнка, зажмурившего свои глазки так, что, казалось, их у него совсем нет, она поняла, что никогда не подчинится Барри.

Каждое утро братья Эндрю приносили дрова и корзину с припасами, которые она просила, оставляли всё это на крыльце и уходили, и она никогда вблизи их не видела — только на большом расстоянии. Когда Марк стал понимать, что она ему говорит, она научила его поддерживать тишину, пока братья Эндрю находятся около дома. Когда он подрос и стал задавать вопросы “почему” по всякому поводу, она вынуждена была объяснить ему, что братья Эндрю заберут его от неё и поместят в школу, и они с Марком больше никогда не увидят друг друга. В первый и в последний раз она увидела, как его охватил дикий ужас. И после этих слов, когда появлялись молодые доктора, он вёл себя так же тихо, как и она.

Он рано научился ходить и говорить, читать начал в четыре года, и после этого подолгу лежал у камина, свернувшись калачиком вместе с хрупкой книжкой, взятой из библиотеки на первом этаже. Некоторые из книг были детскими, другие нет, но это его ничуть не смущало. Они играли в прятки по всему дому, а когда погода становилась приятной, бегали в холмах за домом, что совершенно не были видны со стороны долины. Её жители по своему желанию не могли пойти в леса, росшие на склонах этих холмов, — только если получали прямой приказ сделать это. Молли пела ему песни и рассказывала истории из книг, а когда книги закончились, выдумывала свои. Однажды сам Марк рассказал ей историю, и она весело смеялась, и с тех пор истории рассказывали то она, то он. Когда она рисовала, он тоже стал рисовать. Всё чаще и чаще она стала приносить мокрую глину с реки, и они вдвоём лепили фигурки и сушили их на солнце на балконе.

По мере того, как он становился крепче, они поднимались всё выше и выше на гору. Одним летним днём, когда ему было пять лет, они провели в лесу много часов. Она показывала ему папоротники и печёночные мхи, обращала внимание на то, как солнечный свет меняет окраску нежных зелёных листочков, превращая насыщенный зелёный цвет почти что в чёрный.

— Время вышло, — сказала она ближе к вечеру.

Он помотал головой.

— Давай взберёмся на самый верх горы и посмотрим оттуда на весь мир.

— В следующий раз, — сказала она. — Мы возьмём с собой еды и взберёмся на самый верх. В следующий раз.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они не спеша спускались вниз, часто останавливаясь, чтобы посмотреть на камень, новое растение, кору древнего дерева — на всё, что вызывало у него интерес. Дойдя до края леса, они остановились и внимательно осмотрели открытые окрестности. Затем, взявшись за руки, они добежали до двери, ведущей на кухню, и попытались вместе войти в неё.

— Ты становишься слишком большим, — крикнула Молли и позволила ему войти первым.

Марк внезапно остановился, дёрнул её за руку и повернулся, чтобы убежать. Один из братьев Барри вошёл в кухню из столовой, а другой появился со двора, закрыл входную дверь и остановился позади них. Остальные трое тихо вошли на кухню и с удивлением уставились на мальчика.

Наконец, один из них спросил:

— Он от Бена?

Молли кивнула. Её рука сжала руку Марка так сильно, что, наверное, причиняла ему боль. Он стоял рядом с ней и смотрел на братьев полными страха глазами.

— Когда? — продолжал спрашивать первый из них.

— Пять лет назад в январе.

Говоривший тяжело вздохнул.

— Ты должна была придти к нам. Вместе с мальчиком.

Она помотала от ужаса головой, ощущая слабость

— Нет! Оставьте нас одних! Мы не причиняем никому вреда! Оставьте нас!

— Это закон, — сурово сказал говоривший с ней. — Ты знаешь это так же хорошо, как и мы.

— Вы обещали!

— В заключённом нами соглашении это не было предусмотрено. — Он сделал шаг по направлению к ней. Марк выхватил свою руку из пальцев Молли и бросился на доктора.

— Отстань от моей мамы! Пошёл прочь! Ты не сделаешь больно моей маме!

Кто-то схватил Молли за руки, удерживая её, другой же схватил и приподнял Марка, который всё время визжал и брыкался.

— Не делайте с ним ничего! — закричала Молли, пытаясь освободиться. Она почти не почувствовала укола. Смутно до неё донёсся отчаянный крик Марка, а потом всё стихло.