Снег падал лениво и тихо, ветра не было, и небо казалось таким низким, что его можно было коснуться. Снежный покров заметно увеличивался на ровных участках, ветвях деревьев, иголках сосен и елей. Между водосточным желобом и крышей больницы образовалась нетолстая снежная шапка, но вскоре обрушилась под собственным весом. Снег покрывал землю слой за слоем, чистый, незапятнанный, и в защищённых местах, где его не растапливало непостоянное солнце, и не тревожил ветер, его толщина доходила до шести, семи, а то и восьми футов. На фоне всеобщей белизны, затемняемой кое-где серыми и тёмно-синими пятнами, речка блестела чёрным цветом. Облака были настолько тёмными, непроницаемыми, что, казалось, дневной свет исходил снизу от снега, а не сверху. Освещение было тусклым, и вдали снег, небо, воздух сливались в единую муть без всяких границ.

Границ нет, подумала Молли. Всё равно. Она стояла у окна. Позади неё находился мольберт, на котором крепилась картина, но она не могла сейчас думать о ней. Снег, странный свет, струившийся снизу, целостность всего пейзажа заворожили её.

— Молли!

Она резко повернулась. В дверях стояла Мириам в верхней зимней одежде, снег виднелся на её плечах и капюшоне.

— Я сообщила, что поранилась Мег! Ты не услышала меня?

— Поранилась? Как? Что случилось?

Мириам пристально посмотрела на неё, а потом покачала головой.

— А ты не знаешь? Разве ты не знаешь?

Молли растерялась, ей показалось, что она очутилась в незнакомом месте и ничего не может понять. Картина на мольберте показалась ей уродливой, безвкусной и бессмысленной. И теперь до неё донеслась боль и страх Мег, и облегчение, которое приносило присутствие сестёр. Они нуждаются в ней, подумала она чётко, но зачем? И после этого Мег исчезла из её мыслей.

— Где она? — спросила Молли. — Что случилось? Я иду с тобой.

Мириам посмотрела на неё и покачала головой.

— Не надо идти. Оставайся здесь, — сказала она и ушла.

Когда Молли узнала, где находится сейчас Мег, и пришла в больницу к её комнате, чтобы быть вместе с сёстрами, те не разрешили ей войти.

Бен смотрел на своих братьев и размышлял над вопросом, что они должны делать с Молли? Изгнать её, как они изгнали Дэвида? Изолировать в одной из больничных палат? Поселить среди родильниц? Просто игнорировать проблему с Молли? Они обсудили все эти варианты, и ни один не удовлетворил их.

— Ничего не указывает на то, что в её состоянии наблюдается прогресс, — сказал Барри. — И она не демонстрирует желания вернуться к прежней нормальной жизни.

— Так как подобных прецедентов у нас ещё не было, то любое принятое нами решение будет верным, — весомо произнёс Брюс. Его густые брови сдвинулись, а потом разошлись. — Бен, она твой пациент, а ты ничего не говоришь. Ты был уверен, что разрешение рисовать красками даст терапевтический эффект, но этого не произошло. Есть у тебя другие предложения?

— Когда я попросил разрешения оставить работу в лаборатории и заняться психологическими исследованиями, мне отказали. Все из нас, кто ездил в экспедицию в Вашингтон, полностью оправились, восстановили свою функциональность, — сказал Бен сухо. — За исключением Молли. У нас нет достаточно знаний, чтобы понять, почему так случилось, даже, если, в конце концов, она придёт в норму. Я считаю, что ей нужно дать время — пусть рисует красками, как хочет. Оставьте её в покое в своём кабинете.

Барри покачал головой в сомнении.

— Психология — наш смертельный конец, — сказал он. — Она возрождает культ личности. Если группа функциональна, отдельные её члены самоисцеляются. Что касается того, чтобы позволить ей остаться в больнице … Она является постоянным источником боли и смятения для своих сестёр. Мег поправится, но Молли даже не узнала, что её сестра упала и сломала руку. Сёстры нуждаются в ней, а она не отвечает им тем же. Мы все знаем и согласны с тем, что наша обязанность заключается в защите благополучия всей нашей семьи, а не отдельных её индивидов. Когда между этими сущностями возникает конфликт, мы должны отказаться от одной личности. Это данность. Вопрос только в том — как.

Бен встал и подошёл к окну. Он смотрел на находившиеся за изгородью домики родильниц. “Туда нельзя”, — подумал он с яростью. — “Они никогда её не примут. Они могут даже её убить, если её поместить к ним”. Всего месяц назад они провели “Церемонию Утерянных” для Джанет, которая сейчас находится среди родильниц и подвергается медикаментозному и гипнотическому лечению, чтобы она приняла свой статус плодовитой самки, которой только и остаётся, что рожать детей, причём столько раз, сколько посчитают нужным врачи. Детей после рождения забирали, а родильницам оставалось только восстанавливать своё физическое состояние, после чего они снова будут рожать и рожать …

— Нет смысла её туда помещать, — сказал Боб, подойдя к окну и став возле Бена. — Лучше просто признать, что решения у нас нет и прибегнуть к эвтаназии. Это будет менее жестоко.

Бен почувствовал тяжесть в груди и повернулся к братьям. Они правы, подумал он как в тумане.

— Если это повторится снова, — сказал он медленно, не зная сам, к чему приведут его мысли, — мы вновь вот также соберёмся и будем мучительно рассматривать и отбрасывать те же самые бесполезные варианты.

Барри кивнул в знак согласия.

— Да, согласен. И от этого мне снятся тяжёлые сны. Поскольку мы сталкиваемся с необходимостью отправлять всё больше людей добывать провизию, ремонтировать дороги, совершать экспедиции в города, то у нас будет всё больше и больше случаев, подобных тому, что случилось с Молли.

— Отдайте её мне, — сказал Бен резко. — Я поселю её в старом доме Самнеров. Мы проведём “Церемонию Утерянных” и скажем, что её больше нет. Сёстры Мириам закроют дыру из-за утраты и перестанут чувствовать боль по ней, а я смогу заняться её изучением.

— В доме очень холодно, — сказал Бен, — но печь сможет обогреть его. Тебе нравятся эти комнаты?

Они обошли всё здание, и Молли выбрала для себя крыло на втором этаже, выходящее на реку. В нём были широкие окна без занавесок, и сейчас комнату заливал холодный дневной свет, но летом здесь будет светло и тёпло. Отсюда открывался прекрасный вид на реку. Она подумала, что соседняя комната была детской, или в ней раньше висела одежда. Она была меньше и имела высокие до потолка окна с двумя рамами. Она будет рисовать в ней. За окнами был крошечный балкончик.

Церемония начались, и по долине стали разноситься звуки музыки. Будут танцы и много вина.

— Электричества нет, — сказал Бен скупо. — Электрические провода в ужасном состоянии. Мы сможем поправить их, только когда растает снег.

— Меня это не печалит. Мне нравятся керосиновые лампы и камин. Я умею жечь дрова в печи.

— Братья Эндрю будут снабжать тебя дровами. Они принесут всё, что тебе понадобится. Они будут оставлять всё это на крыльце.

Она подошла к окну. Солнце, укрытое неплотными облаками, висело над краем холма. Оно вот-вот закатится за него, и быстро наступит темнота. Впервые в своей жизни она останется ночью совершенно одна. Она стояла спиной к Бену, смотрела на реку и думала об этом старом доме, стоявшем довольно далеко от других строений в их долине, укрывшись среди деревьев и кустов, вымахавших до высоты деревьев.

Если ей приснится кошмар, она зашевелится или закричит, никто её не услышит, не подойдёт, не успокоит и не утешит.

— Молли, — голос Бена оставался по-прежнему суровым, словно он был ужасно зол на неё, а она не понимала, почему он сердится, — я могу остаться с тобой на ночь, если ты боишься …

Она повернулась к нему. Её лицо было в тени, а сама она была освещена холодным светом, падавшим с серого снежного неба, и Бен понял, что она не боится. Он почувствовал то же самое, что и в ту ночь, когда они сидели у реки, — она была прекрасна, и свет исходил прямо из её глаз.

—Ты счастлива, да? — спросил он, сильно удивившись.

Она кивнула.

— Я зажгу камин, пододвину к нему стул, сяду и буду смотреть на огонь, слушая музыку. А потом лягу в постель, может быть, почитаю немного при свете лампы, и засну … — Она улыбнулась ему. — Всё в порядке, Бен, я чувствую это … не знаю как, но чувствую. Как будто ушло что-то сильно отягчавшее мою жизнь. Оно ушло, и я чувствую себя свободно и легко. Ну, и да, ощущаю себя счастливой. Возможно, я сумасшедшая. Или схожу с ума. — Она снова повернулась к окну. — Родильницы ощущают себя счастливыми? — спросила она через какое-то мгновение.

— Нет.

— А что они чувствуют?

— Я зажгу огонь. Труба открыта — я проверял.

— Что происходит с ними, Бен?

— Их обучают быть матерями. Очевидно, как мне кажется, им нравится их жизнь.

— Они ощущают себя свободными?

Он раскладывал на решётке камина дрова и при этом вопросе уронил полено с грохотом. Встав, Бен подошёл к ней, взял за плечи и повернул от окна к себе.

— Они всё время страдают от того, что их отлучили от остальных, — сказал он. — Они засыпают каждую ночь в слезах, их постоянно пичкают наркотиками, чтобы они свыклись со своим состоянием, но всё равно они плачут каждую ночь. Ты это хотела услышать? Ты желала бы думать, что они чувствуют себя свободными, как ты сейчас, что они вольны делать, что хотят, и не думать о своей ответственности перед другими. Ничего подобного! Мы нуждаемся в них и используем таким образом, чтобы нанести как можно меньший вред их сёстрам, которые не могут быть родильницами. Когда они становятся неспособными к деторождению, их могут привлечь к воспитанию детей в детском приёмнике, если они способны к этому. Ну, а если не способны, мы их усыпляем. Ты это хотела услышать от меня?

— Зачем ты рассказываешь мне всё это? — прошептала она. Её лицо приобрело пепельный оттенок.

— Чтобы у тебя не было никаких иллюзий об этом твоём гнёздышке здесь! Мы можем использовать тебя, понимаешь ты это? Пока ты приносишь пользу нашему сообществу, тебе позволяют жить здесь, как принцессе. Но только, пока ты приносишь пользу.

— Пользу? Но какую? Никто не хочет смотреть мои картины в цвете. Я уже закончила все рисунки и карты, описывающие нашу экспедицию.

— Я собираюсь тщательно исследовать каждую твою мысль, каждое твоё желание, каждую твою мечту. Я собираюсь выяснить, что произошло с тобой, почему ты отстранилась от своих сестёр, и какой толчок заставил тебя стать отдельной личностью, и когда я всё это выясню, мы сможем научиться не допускать такого больше никогда и ни у кого.

Она пристально смотрела на него, но теперь её глаза не светились светом, а укрылись в глубокой тени. Она аккуратно освободилась от его рук на своих плечах.

— Займись исследованием самого себя, Бен. Понаблюдай, как ты вслушиваешься в голоса, которые никто больше не слышит. Кто ещё приходит в такую ярость из-за того, как вы относитесь к родильницам? Почему ты борешься за спасение моей жизни, если благо сообщества требует, чтобы вы усыпили меня, как использованную до основания родильницу. Кто ещё рассматривает мои картины? Кто ещё предпочитает остаться в тёмной холодной комнате с сумасшедшей, а не пойти на праздник и веселится? Наша связь не приносит нам радости, Бен. Когда мы соединяемся, это всегда жёстко, горько, трудно, и оно наполняет нас печалью, и мы не понимаем, почему всё так происходит. Исследуй самого себя, Бен, а потом меня и попробуй найти причину, которую ты можешь изъять и искоренить, не уничтожив самих носителей.

Он грубо схватил её и прижал лицом к своей груди, чтобы она заткнулась. Она не сопротивлялась ему.

— Ложь, ложь, ложь, — бормотал он. — Ты сумасшедшая.

Он прижался щекой к её волосам, и её руки поднялись и обняли его за спину. Но он скоро оттолкнул её и отошёл в сторону. В комнате сгустилась тьма, в которой Молли превратилась в одну из теней.

— Я ухожу, — сказал он резко. — У тебя не должно быть проблем с разжиганием огня. Я зажёг печь внизу на первом этаже, и скоро здесь станет тепло. Ты не замёрзнешь.

Она ничего не сказала, и он повернулся и поспешил уйти. Выбежав на снег, он побежал по глубоким сугробам со всей возможной скоростью, пока не задохнулся, и каждый его вздох не стал мучительно болезненным. Он обернулся, чтобы бросить взгляд на дом, но его не было видно из-за чёрных деревьев.