— Я хотела бы немного посидеть у реки, — сказала она.

— Не холодно? — спросил Бен, и когда она сказала, что “холодно”, он взял два плаща для них обоих.

Молли смотрела на бледноватую воду, которая непрерывно менялась, однако при этом всё равно оставаясь одной и той же, и ощущала, что Бен сидит рядом с ней, хотя они не разговаривали и не прикасались друг к другу. Слабые облака пробегали по лику разбухавшей луны. Вот-вот она станет полной — эта луна сбора урожая и бабьего лета. Мужчина возле неё был чётко очерчен — очень недвусмысленно очерчен, подумала она. Деформированная чаша, которая со временем, словно артефакт, сделанный неумелой рукой, станет только ценнее.

Отблеск луны в реке двигался, разделяясь на длинные блестевшие верёвки, что постоянно скручивались, раздвигались, сходились, то образовывая широкую полосу светящейся воды, то распадаясь на отдельные блики. У берега голос реки был мягким, но скрытным.

— Тебе холодно? — снова спросил Бен. Его лицо казалось бледным в лунном свете, а густые прямые брови были намного темнее, чем днём. Можно было подумать, что он хмурится, глядя на неё. Она помотала головой, и он повернулся опять к реке.

Река является живой, думала она, но когда ты узнаёшь об этом, она тут же меняется и показывает другое лицо, другое настроение. Сегодняшний вечер был заманчивым, полным обещаний, и, даже зная, что эти обещания лживы, она могла слышать голос, шептавший ей что-то убедительное, ощущать притяжение реки.

И Бен думал о реке, разбухшей от паводка, о воде, блестевшей на камешках и пенившейся на валунах. И он снова увидел маленький костёр, горевший на берегу, силуэт девушки на фоне сверкавшей воды в тот момент, когда братья поднимали лодку на холм.

— Извини, что я не пришла сегодня, — сказала она внезапно тихим голосом. — Я почти подошла к твоей двери, но так и не смогла сделать оставшиеся шаги. Я не знаю почему.

Из зала донёсся взрыв смеха, и он пожалел, что они не отошли вместе с Молли дальше вниз по реке. Облако закрыло лик луны, и река сразу почернела, однако остался её говор и специфический запах речной воды.

— Тебе холодно? — спросил он опять, словно исчезнувший лунный свет давал им до этого тепло.

Она придвинулась к нему.

— На пути домой, — сказала она нежно и мечтательно. — я всё время слышала, что мне что-то говорили река, деревья, облака. Возможно, это было из-за усталости и голода, но я их и взаправду слышала, только не могла разобрать отдельных слов. Ты слышал их, Бен?

Он покачал в знак отрицания головой, и хотя она из-за закрывшей луну тучи не видела его, она поняла, что он отрицает это. Молли вздохнула.

— Что бы произошло, если бы у тебя появилась идея, о которой ты хотел подумать в одиночестве? — спросила она через какое-то время.

Бен беспокойно поёрзал.

— А это уже происходит, — сказал он вкрадчиво. — Мы обсуждаем такую идею, и обычно в случае веской причины, например, из-за нехватки оборудования или материалов, тот, кому она пришла на ум, тот и реализует её сам в одиночестве.

Туча освободила луну, и после краткой темноты стало намного светлее.

— А если никто не видит, что идея имеет ценность? — спросила Молли.

— Тогда бы в ней не было никакого смысла, и никто не захотел бы тратить на неё своё время.

— А что, если это то, что вы не можете точно объяснить, то, что вы не можете выразить словами?

— О чём ты конкретном говоришь, Молли? — спросил Бен, повернувшись к ней. Её лицо было бледным, как луна, вместо глаз — тёмные тени, неулыбающийся рот — чёрная полоска. Она смотрела на него, и луна отражалась в её глазах, создавая впечатления, что Молли как бы светится изнутри, и он подумал: “Какая она красивая”. У него никогда не возникало этой мысли, но сейчас, сформировавшись, она шокировала и поразила его.

Молли вдруг резко встала.

— Я покажу тебе, — сказала она. — В моей комнате.

Они пошли обратно в больницу рядышком друг с другом, но не прикасаясь. Бен размышлял: “Конечно, просто все сёстры Мириам красивые, красивее других сестёр. Точно так же красивыми были и многие из братьев. И эта данность. В которой нет смысла”.

Она опустила штору на окне в своей комнате и бросила плащ на спинку стула за рабочим столом. Затем она достала свои рисунки, пересмотрела их и протянула один ему.

Это была совершенно неизвестная ему женщина, лишь смутно казавшаяся знакомой. Сара, подумал он, изменившаяся, но Сара. Рядом с ней были зеркала, уходящие в бесконечность, и в каждом зеркале была Сара, но не полностью та же самая, а чуть-чуть отличавшаяся. У этой хмурый взгляд, у той поджатые губы, кто-то смеётся, а у кого-то седые волосы, морщины … Он посмотрел на Молли с недоумением.

Она протянула ему другой рисунок. На нём было изображено дерево и ничего больше. Дерево, растущее из скалы. Невозможная вещь, и он почувствовал тревогу.

Она протянула ему ещё один рисунок. Маленькая лодка в огромном море, полностью заполнявшем всё пространство рисунка. В лодке находилась маленькая фигура — настолько маленькая, что её нельзя было опознать.

Он был полностью обескуражен этими рисунками. Он взглянул на Молли, которая сидела по другую сторону стола и пристально смотрела на него. Она была взбудоражена, щёки пылали, глаза блестели.

— Мне нужна помощь, Бен, — сказала она низким, требовательным голосом. — Ты должен мне помочь.

— В чём?

— Бен, я должна рисовать все эти вещи красками. Я не могу объяснить почему, но должна. И другие вещи тоже. Их не нарисуешь карандашом, ручкой или чернилами. Мне нужны краски! Пожалуйста!

Она заплакала. Бен смотрел на неё с удивлением. Это и был её секрет? Она хотела всего лишь рисовать красками? Он подавил желание улыбнуться ей, словно она была ребёнком, умоляющим отдать ей то, что уже принадлежит ей.

Молли всё поняла по его выражению лица и села на стул, положив голову на плащ, висевший на спинке. Она закрыла глаза.

— Мириам всё это понимает, как и мои сёстры, — сказала она устало, и теперь румянец на её щеках исчез, и сейчас она выглядела молодой и уставшей. — Они не позволят мне рисовать красками.

— Почему нет? Что не так в живописи?

— Я … им не нравятся те чувства, что вызывают у них эти рисунки. Они думают, что это опасно. Мириам так думает. И другие тоже.

Бен посмотрел на крошечную лодку в бескрайнем океане.

— Но тебе ведь не обязательно раскрашивать именно эти рисунки? Ты же можешь нарисовать что-нибудь другое?

Она покачала головой, не открывая глаз.

— Если бы у кого-нибудь болело сердце, ты бы стал лечить ухо, потому что это проще делать? — И в этот момент она посмотрела на него, и никакого лукавства в её взгляде не было. — Ты говорил с Мириам? Она взяла несколько рисунков братьев, что я сделала в поездке. Они ей не понравились, но она сохранила их. Мне нет необходимости разговаривать с ней или с кем-нибудь ещё из сестёр — я знаю, что они мне скажут. Что я приношу им боль. — В этот момент она представила своих смеющихся сестёр вместе с братьями Кларк на матраце, как они пьют янтарное вино и ласкают гладкие тела этих не то мальчиков, не то мужчин. Это не групповой секс, подумала она, а разбиение мужского и женского на части подобно распадению лунного света на лучи на речной воде. Сёстры образуют единый женский организм, а братья Кларк — единый мужской организм, и когда они соединятся, женский организм не получит удовлетворения до конца, потому что он не будет целостным сегодня ночью. Одна часть этого организма отсутствует, и отсутствует уже довольно давно. А отсутствующая часть, как отрезанная конечность, вызывает фантомную боль.

— Молли, — сказал Бен, и его голос был нежен. Он дотронулся до её руки, и она поднялась. — Пошли ко мне. Уже очень поздно. Скоро будет рассвет.

— Ты не должен, — сказала она. — Я думала, что не смогу рассказать тебе всего этого, и днём развернулась возле твоего кабинета и ушла. А сегодня вечером я поняла, что должна тебе рассказать, потому что я не могу без твоей помощи. Но ты не обязан этого делать.

Почти спокойно Бен сказал:

— Пошли со мной, Молли. В мою комнату. Я хочу тебя.