В течение двух дней шёл сильный дождь, порывы ветра достигли уже тридцати узлов, и он продолжал усиливаться.

— Мы должны вытащить лодку из воды, — сказал Левис.

Они накрыли всю лодку промасленным брезентом, но вода просачивалась через щели, к тому же время от времени через борт перекатывалась волна, заливая лодку. Всё чаще и чаще что-то тяжёлое тёрлось о лодку или врезалось в неё.

Молли выкачивала воду и смотрела на реку позади них. Ещё несколько часов назад сзади виднелась отмель, но сейчас безопасного места, чтобы пристать, видно не было.

— Час, — сказал Левис, словно отвечая на её мысли. — До низкого берега нужно добраться максимум за час.

— Мы не сможем вернуться! — закричал Томас.

— Мы не можем остаться здесь! — набросился на него Харви. — Не будь идиотом! Нас сейчас что-нибудь фатально протаранит!

— Я не вернусь больше назад!

— А что ты думаешь, Бен? — спросил Левис.

Они стояли на носу, Молли качала насос, пытаясь обмануть свои ноющие мышцы. Лодка содрогнулась от нового удара, и Бен кивнул.

— Мы не можем оставаться здесь. Но и путь вниз по течению не будет лёгким.

— Но его надо совершить, — сказал Левис.

Они все были мокрыми, озябнувшими и напуганными. Они находились вблизи места впадения бурлящих вод Шенандоа в Потомак, и те водовороты, которые стремились их утопить при походе в Вашингтон, сейчас грозили просто разломать лодку. Они не могли войти в Шенандоа, пока наводнение не спадёт.

— Томас, замени Молли у насоса. И помни, Томас, не смей ни о чём думать, кроме насоса! Только следи за тем, чтобы он качал!

Молли встала, но не прекратила качать, пока не подошёл Томас, чтобы, не останавливая работу насоса, уступить ему место. Когда она хотела направиться к заднему веслу, Левис сказал ей:

— Нет, иди на нос и направляй лодку.

Они вставили вёсла в уключины. Дождь с усилием хлестал по ним, и с таким же усердием Томас качал насос. Вода плескалась под ногами, и, когда державшие лодку верёвки были отвязаны, и та быстро поплыла по течению, эта вода стала колебаться, ударяя то в один, то в другой борт.

— Бревно! Быстро приближается! Восемь часов! — прокричала Молли.

Они повернули лодку по течению, и она понеслась вниз по реке, двигаясь одновременно с бревном, которое плыло слева от неё.

— Пень! Двенадцать часов! Двадцать ярдов! — Молли едва успела проговорить всё это.

Они резко повернули лодку влево, и пень пронёсся мимо. Наводнение сильно изменило реку. Когда они плыли сюда, пень находился на берегу. Течение стало очень быстрым, и они старались держаться поближе к берегу.

— Дерево! Один час! Двадцать ярдов! — Они отклонились, но в результате бревно, бывшее относительно далеко от них, оказалось в опасной близости. — Бревно! Девять часов! Три ярда!

Они продолжали плыть по течению, проносясь мимо новой возникающей береговой линии, и рядом с ними неслось кувыркавшееся в воде бревно. Внезапно Молли увидела низкий участок земли и закричала:

— Земля! Два часа, двадцать ярдов!

Они резко повернули к берегу. При этом лодка потащила что-то скрытое в мутной воде вместе с собой, и её нос дёрнулся обратно в сторону реки. Он так сильно качнулся, что поток воды хлынул внутрь лодки. Левис и Бен быстро выпрыгнули за борт и, погрузившись в воду по грудь, пошли к берегу, ведя лодку за собой. Она скрежетала по грязи и камням, и все остальные тоже выпрыгнули и стали тащить лодку к берегу, пока, наконец, она там не оказалась, накренившаяся на борт, но, по крайней мере, была уже в безопасности. Молли свалилась прямо в грязь, тяжело дыша. Но Левис, не дав никому ни минуты на отдых, сказал:

— Мы должны подняться выше — река быстро прибывает.

Дождь лил всю ночь, и им пришлось ещё раз перемещать лодку на более высокое место. А затем дождь прекратился, погода разъяснилась, но стало очень холодно.

Бен снова урезал нормы продуктов. Шторм в итоге отнял у них пять дней, и когда они, наконец, поплыли, из-за усилившегося течения, передвигались куда медленнее.

Томас плохо выглядит, думал Бен. Замкнулся, погрузился в депрессию, и никто не может вывести его из неё. Джед также представляет собой непростой случай. Со временем, без всяких сомнений, и у него появятся такие же симптомы, что у Томаса. Харви стал сильно раздражительным, постоянно пребывает в угрюмом настроении и ко всем подозрителен. Он полагает, что Бен с Левисом воруют его еду, и настороженно следит за ними, когда они едят. Молли выглядит очень уставшей, затравленной, её глаза ищут юг, смотрят в сторону дома, и, кажется, она постоянно к чему-то прислушивается. Левис непрерывно занимается лодкой, думает о её сохранности, но когда прекращает работу, на его большом лице появляется точно такой же отрешённый взгляд, как у Молли, и он тоже всё время прислушивается, высматривает чего-то, находится в постоянных ожиданиях. Бен не мог отметить те изменения, что произошли в нём. Но был уверен, что они должны присутствовать. Часто внезапно он поднимал взгляд, уверенный, что его кто-то тихо позвал, но никого рядом не было, и никто из его компаньонов не смотрел в его сторону. Иногда у него возникало чувство, что над ним нависла какая-то невидимая опасность, и тогда он поднимал голову и осматривал небо и окружающие его деревья. Но там не было ничего, на что стоило бы смотреть …

Он вдруг задумался, когда они прекратили всякую сексуальную деятельность — когда прибыли в Вашингтон или на обратном пути? Он понял, что сейчас она ему не нужна. Ему уже было слишком трудно притворяться, что они его братья, — всё его разочаровывало и не удовлетворяло. С Молли было лучше, так как не надо было притворяться, но и с ней ничего не работало. Два человека пытаются вступить в контакт, но ни один из них не представляет, чего хочет или в чём нуждается его партнёр. Или голод убил сексуальный аппетит? Он записал эту мысль в свою тетрадь.

Молли, наблюдая за ним, почувствовала, что её от всего окружающего стала отделять толстая прозрачная стена. Ничто не могло проникнуть сквозь эту стену и коснуться её. Раньше осознание этого могло вызвать ужас, никогда полностью не оставлявший её, но сейчас эта мысль лишь слегка сбивала её с равновесия. С каждым днём они становились всё ближе и ближе к дому, но, казалось, их приближали к дому не их усилия, а некая непреодолимая тяга. Они просто не могли не вернуться домой. Сила тяги была чрезвычайной, она тянула их назад точно так же, как они тянули лодку на берег, спасая её от наводнения. Каждое их действие было инстинктивным. Но этот ужас? Она не понимала источника его происхождения, однако его волны регулярно и неожиданно накатывали на неё, и тогда она чувствовала себя слабой и ощущала озноб. В такие моменты она чувствовала, как напрягаются мышцы её лица, как сердце, то колотится, словно бешеное, то замирает.

Но сейчас, когда она долго махала веслом, что-то случалось, и она почувствовала облегчение. К ней приходили какие-то странные видения или мысли, которые словами нельзя было выразить. Она с удивлением оглядывалась вокруг, и мир, что она видела, казался ей незнакомым, любые слова для описания его были бесполезны, и только краски могли помочь — разные цвета, линии, освещение. Ужас утихал, и её наполнял нежный покой. Постепенно покой сменялся усталостью, голодом и страхом, и тогда она могла начать надсмехаться над возникавшими видениями и мыслями, но жаждала, чтобы они снова повторились.

Иногда, когда она стояла на носу лодки, предупреждая о возможных опасностях, ей казалось, что она осталась наедине с рекой, и у той была своя мудрость и свой голос. И этот голос бормотал что-то слишком неразборчивое, вычленить отдельные слова было невозможно, но ритм угадывался безошибочно, и свидетельствовал о том, что это была человеческая речь. Однажды она даже заплакала, не понимая, что река говорит ей. В этот момент рука Бена прикоснулась к ней, и Молли непонимающе посмотрела на него.

— Ты тоже это слышал? — спросила она как можно тише, чтобы не перекрикивать реку.

— Что? — Он сказал это слишком резко, слишком грубо, и она отстранилась. — О чём ты говоришь?

— Нет, ничего. Ни о чём. Я просто устала.

— Молли, я ничего не слышал! И ты ничего не слышала! Мы хотим причалить, чтобы отдохнуть, размять ноги, попить чаю.

— Всё хорошо, — сказала она, и повернулась. Но тут же остановилась и после паузы спросила: — Но мы же что-то слышали, правда, Бен? И это была не река?

— Говорю тебе — я ничего не слышал! — Он отвернулся от неё и, стоя на носу лодки, с напряжением отдавал команды гребцам, направляя лодку к берегу.

Когда за последним изгибом реки, они увидели знакомые поля, их разлука с братьями и сёстрами составила сорок девять дней. Томас и Джед к этому времени были погружены в сон под действием наркотиков. Остальные молча гребли, голодные, с отупевшим взглядом, подчиняясь команде, куда более сильной, чем желание тела прекратить греблю. Когда к ним приблизились небольшие лодки, и множество рук протянуло верёвки, с помощью которых стали буксировать их лодку к причалу, они продолжали тупо смотреть вокруг, не веря в реальность, думая, что всё ещё пребывают в своих повторяющихся снах.

Молли подняли на ноги и вывели на берег. Она смотрела на своих сестёр и не узнавала их. Происходившее соответствовало неоднократно повторявшемуся сну-кошмару. Она качнулась, и была благодарна тьме, что окутала её.

Когда Молли открыла глаза, комнату заливал мягкий солнечный свет. Было раннее утро, и воздух был прохладным и освежающим. Повсюду были цвета — фиолетовые, жёлтые, кремово-белые хризантемы и астры. Между ними виднелись ярко-розовые и красные георгины размером с тарелку. Кровать стояла неподвижно, ничего не качалось, и никакого плеска воды слышно не было. Также не доносились запахи пота и заплесневелой одежды. Она чувствовала, что вокруг неё чисто, тепло и сухо.

— Я думаю, что слышу тебя, — сказал кто-то.

Молли повернула голову на звук. Мири, или Мег, или … Она не могла понять, кто точно.

— Марта пошла за твоим завтраком, — произнёс девичий голос.

К ним присоединилась Мириам и села на краешек Моллиной кровати.

— Как ты?

—У меня всё хорошо. Я уже встаю.

— Нет, тебе не надо вставать. Вначале завтрак, затем массаж и маникюр, a также что-нибудь ещё приятное для тебя, что мы придумаем. Ну а потом, если опять не захочешь спать, сможешь, наконец, встать. — Мириам тихонько засмеялась, когда Молли было собралась встать, но снова опустилась в постель.

— Ты спала два дня, — сказала Мири, или Мег, или кто-то ещё. — Барри четыре раза приходил справиться о твоём состоянии. Он сказал, что ты должна спать, пока сама не проснёшься, и потом есть, что захочешь.

У неё были смутные воспоминания о пробуждении, о выпитом бульоне, о купании, но эти воспоминания не хотели становиться чёткими.

— У остальных всё хорошо? — спросила она.

— У всех всё хорошо, — сказала Мириам успокаивающе.

— А Томас?

— Он сейчас в больнице, но у него также всё хорошо.

В течение многих дней они нянчились с ней, волдыри на её руках зажили, спина перестала болеть, и она восстановила частично свой прежний вес.

Но я изменилась, подумала она, разглядывая себя в зеркале, расположенном в дальнем конце комнаты. Конечно, она ещё оставалась измождённой и худой. Она взглянула на лицо Мири и поняла, что отличается от неё совсем не этим — у Мири было пустое лицо. Когда напускное исчезало, когда Мири переставала смеяться и говорить, на её лице больше ничего не отражалось. Оно было, словно маска, за которой ничего не скрывалось.

— Мы никогда больше не позволим тебя исчезать из поля нашего зрения! — прошептала Марта, появляясь позади неё. Остальные дружно как эхо повторили её слова.

— Полагаю, что ни на один день, и даже ни на одну минуту, — добавила Мири.

— И каждый вечер после обеда мы только и думали о тебе. Мы садились в кружок здесь на матраце и думали о тебе, — сказала Мелисса.

— Особенно из-за того, что это было так долго, — прошептала Мири. — Мы так испугались. Мы звали тебя и звали — все вместе, про себя, молча. Мы звали тебя вернуться домой.

— Я слышала вас, — сказала им Молли. Её голос почти прерывался. Он увидела, как Мириам помотала головой сёстрам, чтобы те молчали. — Мы все слышали, что вы зовёте нас. Вы и привели нас домой, — произнесла Молли, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и мягко.

Они не расспрашивали её ни о поездке, ни о Вашингтоне, ни об альбоме, который они наверняка нашли и просмотрели. Несколько раз она пыталась рассказать им о реке и руинах, но каждый раз ей не удавалось это сделать — они ничего не понимали. Теперь ей предстояло заняться работой и подробно представить всё, что она видела от самого начала и до конца путешествия, отталкиваясь от своих эскизов как от отправных моментов. Но говорить об этой работе она уже не хотела. Вместо этого они говорили о том, что случилось в долине за эти семь недель отсутствия Молли. Но ничего особенного, поняла она. Совсем ничего — всё было, как всегда.

Сестёр освободили от работ, чтобы они сосредоточились на восстановлении Молли. Они все вместе болтали, сплетничали, читали, гуляли, занимались починкой вещей. Силы Молли возвращались. Они баловались на матраце на середине комнаты. Но Молли не принимала участия в их играх. Ближе к концу недели, когда они вновь вытащили матрац и расстелили его, Мириам разлила в маленькие бокалы янтарное вино, они провозгласили тосты за Молли и затащили её на свой матрац. Её голова приятно кружилась, и она посмотрела на улыбавшуюся Мириам.

Как прекрасны сёстры, подумала она. Какие шелковистые волосы, какая гладкая кожа, какие безупречные тела.

— Ты отсутствовала так долго, — прошептала Мириам.

— Там на реке что-то есть, — глупо сказала Молли — ей захотелось заплакать.

— Ты уже дома, дорогая. Соберись, приди в норму.

И она потихоньку склонилась к той части себя, которая наблюдала, слушала и давала ей покой. Эта та её часть, подумала она, что построила плотную прозрачную стену. Стена возникла, чтобы защитить её, а она её разрушает сейчас.

Она почувствовала, что несётся вниз по реке, летит над водой, то бурлящей, грязно-коричневой и полной опасностей, то глубокой сине-зелёной и манящей, то разбивающейся о скалы и покрытой пеной … Она мчалась вниз по реке и пыталась найти другое своё “я”, чтобы слиться с ним и воссоединиться со своими сёстрами … Вверху над ней шумели деревья, а внизу шептала вода, и она была между ними, не касаясь ни того, ни другого. И Молли поняла, что когда найдёт это своё “я”, ей придётся убить его, полностью уничтожить, иначе шёпот не прекратиться. И она подумала о мире, который обрела, и о видениях, которые видела.

Нет ещё! закричала она безмолвно, и прекратила свой мысленный бег вдоль реки, вернувшись в комнату к сёстрам. Нет ещё, снова произнесла она про себя. Она открыла глаза и улыбнулась Мириам, которая с беспокойством наблюдала за ней.

— Сейчас всё хорошо? — спросила Мириам.

— Всё прекрасно, — ответила Молли, и ей показалось, что она слышит далёкий тихий шёпот другого голоса, но он вскоре утих. Тогда Молли протянула руки, обняла Мириам, потянула её на матрац и стала ласкать её тело, руки, ноги. — Всё прекрасно, — прошептала она опять.

Позже, когда все заснули, она стояла, дрожа, у окна и смотрела на долину. Пришла ранняя осень. Каждый раз та приходила всё раньше и раньше, нежели в прошлом году. Но в их большой комнате ещё было тепло, и её дрожь была вызвана не холодом или свежим ночным воздухом. Молли вспомнила игры на матраце, и в её глазах стояли слёзы. Сёстры никак не изменились. И долина никак не изменилась. Но что-то было другим. Она понимала, что одно умерло, а другое, непонятное, но живое появилось. И это пугало её, потому что оно отделяло её от других и совсем не так, как река или далёкая разлука.

Она посмотрела на смутные фигуры, лежавшие на кроватях, и подумала, подозревает ли о чём-то Мириам. Тело Молли реагировало на них, она смеялась и плакала вместе с сёстрами, но была и другая её часть, не вовлечённая в это, живая, и она не вмешивалась и смотрела на всё со стороны.

Она могла бы разобраться с этой частью, думала она. Могла бы уничтожить её с помощью Мириам и сестёр. Ей следует это сделать, подумала она, и вздрогнула от этой мысли. Её мысли хаотично забегали. Что-то скрытное, угрожающее поселилось в ней. Но в то же время оно было способно, как никто другой, дать ей успокоение. “Это начало сумасшествия”, — сказала она себе с ужасом. После осознания этого её должна была охватить паника, она должна была закричать, испытать желание совершить насилие над кем-нибудь или над собой. А, может, даже, убить себя и достичь вечного покоя. Однако она, наоборот, испытала облегчение и умиротворение, её покинули боль и страх, словно только что она совершила что-то выдающееся.

И она поняла, что очень важно дать видениям снова появиться и заполнить её, и она для этого должна найти время быть в одиночестве. И с отчаянием она подумала о сёстрах, что они не позволят ей остаться одной. Вместе они составляли единое целое, и отсутствие одной из них разрывало эту целостность. И они будут всё время обращаться к ней.