На третий день предрассветное небо тоже было затянуто ярко-алой дымкой, и именно в этот момент наша мачта наконец пристала к песчаному берегу. Мы оказались в небольшом заливе, обрамленном нежными песчаными дюнами рыжего оттенка.

Едва представилась возможность, я тут же поставил ноги на землю. Можно ли словами выразить ту радость, что переполнила меня, едва я ощутил под подошвами стоп твердую почву? Я принялся петь, отплясывать и хохотать. Туан же будто бы вовсе не разделял моего энтузиазма. Более того, он выглядел несколько мрачным. Я спросил его:

— Неужто вы не рады? Кажется, мы таки спаслись на этот раз!

— Разумеется, приятель! Конечно же, я рад, — ответил он с деланной веселостью.

Я решил, что он намеренно скрывает свои истинные чувства, и не стал настаивать, не желая ни на секунду портить себе удовольствие.

Скалы вокруг нас были того же оттенка, который преобладал повсюду в этом невероятном месте. Песок под ногами был очень мелким, больше напоминавшим пыль. Я взял небольшую горсть. Практически невесомый, песок беспрепятственно просочился сквозь пальцы. Я бросил его в море. Как только он попал в воду, в том месте, куда он упал, вода стала кроваво-красной. Глубоко изумленный, я повернулся к Туану. Он наблюдал то же самое. Увидев выражение его лица, я замер. Какое-то время мы молча смотрели на постепенно исчезающее пятно. Наконец Туан, пожав плечами, отвернулся.

— Пойдем-ка. Нам нужно осмотреться здесь, прежде чем наступит ночь.

— Да, и хорошо бы найти что-нибудь съедобное, — сказал я.

Мы шли примерно час и наконец добрались до вершины одного из окружавших нас холмов. Они оказались невысоки, но почва на склонах была рыхлой и зыбкой. Взобраться по ним получалось с трудом, а красный песок окутывал нас словно облако, застилал глаза и затруднял дыхание.

Когда же мы, в конце концов, оказались наверху, нашим взорам открылась во всем своем великолепии та самая горная гряда, сильно поразившая нас накануне. Она находилась далеко, в десятках километров впереди. Несмотря на это, мы могли различить темные пятна у ее подножия — несомненно, это были леса, благодатно растущие в тени. Чтобы добраться до нее, нам предстояло пересечь необъятную и безводную красную пустыню.

— Самое главное — найти способ взять с собой воду, — сказал Туан.

— Но как? — воскликнул я. — У нас ведь нет ничего, кроме наших рук да изношенной одежды!

— Верно, — продолжал Туан. — Поэтому нужно что-нибудь найти. Если мы не защитимся от жары, она нас доконает.

Мы снова спустились к берегу, выбрав на сей раз другое место, не то, куда нас принесло течением. Это был просторный участок, совсем не похожий на наш маленький залив. Огромная арка из красного песка, такого же мелкого, похожего на сыпучую пудру, окружала основание стены, уходящей в небо, обнажая свои раны, похожие на маски великанов, застывших и обратившихся в камень многие тысячелетия назад. Вокруг не росло ни кустика, а весь пейзаж напоминал интерьер гигантской древней гробницы, только без замшелого запаха. Как будто в земле уже ничего не осталось от умерших.

Мы направились вдоль этой естественной стены, которая местами была разделена небольшими расщелинами, подобными той, через которую мы прошли, чтобы попасть на этот пляж. Мы шли молча, слишком пораженные этой чудовищной красотой.

У следующей вершины нам не удалось найти ничего, в чем можно было бы нести воду. Со временем чувство голода стало еще более болезненным и невыносимым. Туан то и дело сплевывал сквозь зубы, таким образом выражая свое страдание. Теперь нам предстояло преодолеть утес, который, выступая в море, преграждал нам путь. О том, чтобы вернуться назад, речи не шло: мы уже знали, что там нечего искать. Недовольно ворча, Туан зашел в воду первым. Я последовал за ним, но тут же потерял равновесие. Он поймал меня, схватив за волосы, и мягко проговорил:

— Прости, дружище, я совсем забыл, что ты не умеешь плавать. Держись ближе к утесу и ко мне, и ты будешь в безопасности.

Я не разделял его мнение. Стенка утеса была рыхлой и неровной, и каждый раз, когда я пытался ухватиться за нее, мелкая крошка сыпалась у меня из-под пальцев прямо в воду. Как только песок касался воды, по ней, как и несколько часов назад, шли пурпурнокрасные пятна. Теперь мы плыли уже не в чистой воде, а в потоке цвета крови.

— Вот дерьмо! — выругался Туан, снова удержав меня, когда я чуть не упал во второй раз.

С того момента мне в рот то и дело попадала вода. Я понял, что больше всего боялся не утонуть, а напиться этой ужасной жидкости, от которой меня тошнило.

И вот мы наконец-то обошли скалистый выступ. Увидев очередной пляж — точную копию того, который мы незадолго до этого покинули, — Туан произнес, едва превозмогая охватившую его ярость:

— Мне это определенно начинает надоедать!

— Смотрите-ка, что я нашел! — воскликнул я, тыча пальцем в черные точки на красной стене.

Он на несколько мгновений перевел взор в указанном мной направлении, а затем пояснил:

— Это гроты. Что ж, возможно, мы наконец-то увидим что-нибудь новое. Идем-ка.

Чем ближе подходили мы к гротам, тем больше они становились, пока не превратились в огромные открытые пасти, готовые поглотить свою мать-скалу. Чтобы добраться до первого грота, нам понадобилось около пары часов. Его размеры были невероятны. Мы по сравнению с ним были равны песчинкам, что лежали у нас под ногами. Грот расширялся от выступа, нависающего над входом, и достигал около ста метров у основания. С того места, где мы находились, невозможно было понять, насколько он глубок. Казалось, из его чрева на нас смотрит сама ночь.

Я ничуть не успокоился, когда вошел в это гигантское логово, держась рядом с Туаном. Честно сказать, я даже чуть не сбежал оттуда. Мой спутник, должно быть, заметил это, потому что сказал, крепко стиснув мою руку:

— Идем, приятель! Не бойся!

Голос его тут же унесся и, как молитва на Страстной неделе, долгие минуты эхом разносился по огромному, черному как ночь своду.

Нашим глазам, все еще полным яркого света, царящего снаружи, трудно было приспособиться к столь внезапно окутавшему нас полумраку, и мы вслепую двинулись вперед. Вместо песка под ногами теперь был грунт, твердый, как бетон, холодный и влажный, как могильная плита под зимним дождем. Наши шаги, даже наше дыхание, уносимые эхом, сталкивались где-то в тени. Разъяренный Туан начал ругаться на чем свет стоит. Тут пещера задрожала так, что где-то внизу, в отдалении, внезапно послышался страшный звук падающих камней. Это был раскатистый грохот, напоминавший приближение грозы. За ним последовал такой треск, будто что-то взорвалось. Потом снова воцарилась тишина. Впрочем, не совсем. Теперь в ней присутствовал странный свистящий звук, напоминающий приглушенное сердцебиение. Это было настолько поразительно, что мы замерли, не смея произнести ни слова. Наконец он прекратился, а наши глаза к тому времени привыкли к темноте и стали различать местами очень причудливые очертания подземного пейзажа, с трудом поддающиеся описанию. Но мы оказались вовсе не готовы к тому ужасу, который предстал перед нашими глазами через несколько мгновений.

Там и тут из тени навстречу выступали причудливые статуи — бесчисленное множество, каждая в своей позе. Черты их были искажены ужасом и страданием, словно бы скульптор намеренно изобразил их в едином порыве невыносимого мучения, считая лишь страх смерти достойным своего мастерства. Совершенно невероятного вида были тела — все черты их, во всей резкости или, напротив, мягкости, что у мужчин, что у женщин выглядели так, словно бы сами вышли из камня. Среди них были матери, державшие на руках своих младенцев; каменные гримасы их лиц, наклоненных к крохам, отображали едва заметную материнскую улыбку. Меж статуй людей встречались изваяния животных и птиц — в основном альбатросов, раскинувших свои гигантские крылья. В центре этого причудливого музея лежали какие-то странные примитивные инструменты. Местами валялись кости. Кое-где черные пятна указывали на то, что когда-то здесь разжигали огонь.

Мы поспешно выбрали подходящие сосуды в форме амфор, грубо сделанные из терракотовой глины, и, не оглядываясь больше на странную мастерскую скульптора, чье искусство, будучи подобным творению божьему, было лишено Его благодати, жизни и радости, повернули назад.

Наконец, оказавшись в разлитом снаружи ярком свете, ослепившем нас на мгновение, мы почувствовали себя спокойнее.

— Да уж. любопытное местечко! — вздохнув, произнес Туан после длительного молчания.

С момента нашего странного открытия мы не перекинулись ни единым словом. Держа одну из амфор в вытянутой руке, Туан заметил:

— Смотри-ка, дружище, какое дело: тот, кто изваял столь идеальные скульптуры, как мы только что с тобой видели, в то же время оказался не способен сколь-нибудь приемлемо сделать такую простую штуковину! Тебе не кажется это забавным, а?

— А ведь и правда! — воскликнул я. — Я об этом не подумал!

— Но главное, — продолжал Туан, кивнув головой, — теперь нам с тобой хватит воды, чтобы забраться наверх, не страдая от жажды. Ну а когда мы окажемся там, надеюсь, найдем что-нибудь поесть.

Я был далек от того, чтобы разделять его убежденность, и с тревогой задавался вопросом, как мне удастся продержаться все это время без какой бы то ни было пищи.

Мы спустились обратно на песчаный берег, чтобы набрать воды, а затем, вернувшись к красной стене, вошли в одно из ущелий в ней. И так не слишком широкое в начале, оно все больше сужалось по мере подъема. Мы добрались до самого верха, продвигаясь боком, словно крабы. По пути мы снова услышали, как откуда-то издалека доносится тот же глухой стук, что так напугал нас в пещере.

Теперь мы двигались по пустынному пространству. Ветер играл мелким песком под нашими ногами, заставляя его колыхаться небольшими волнами.

Вдали темная полоса у подножия огромной горы сливалась в сумерках с темно-алым небом — почти неправдоподобное зрелище. Мы же испытывали безумную надежду добраться до нее прежде, чем сгустится тьма. Впрочем, голод заставил меня позабыть обо всем. Я не видел ничего перед собой и еле волок ноги; Туану пришлось несколько раз подхватить меня, чтобы я не упал. Страдая не меньше моего, он шел, не останавливаясь, и то и дело подбадривал меня. Мы двигались все медленнее. Солнце уже село за горизонт, и его край теперь слабо тлел в сумеречном свете, словно остывающий раскаленный клинок. Небо, на котором не было ни малейшего проблеска синевы с самого рассвета, теперь приобретало фиолетовый оттенок. Через несколько мгновений снова опустился черный занавес и неведомые нам звезды опять заняли свои места на нем.

— Остановимся здесь, — сказал Туан. — Если пойдем дальше, то начнем петлять и только удлиним себе путь.

Мы легли на песок. Он был мягким и бархатистым. Нежный ветерок обдувал наши лица, словно заключая в ласковые объятия.

Мы оба молчали, но в глубине души я понимал, что у Туана, как и у меня, было множество вопросов к этому странному небу, на котором до сих пор мы не увидели ни одного знакомого нам светила. Может быть, это было то самое место, о котором один из моих учителей рассказывал на уроке в школе? Если я правильно помню, он называл его Олимпом. Древние греки верили, что Олимп — жилище богов. Мне тут же захотелось поделиться этим с Туаном, но, сказав себе, что я, должно быть, уже в бреду, я прогнал прочь эту идею. Закрыв глаза, я старался думать только о том, чтобы заснуть.

Постепенно я погрузился в сон, который, однако, не избавил меня от тупого страха, ставшего за прошедшие три дня моим постоянным и верным спутником. Я чувствовал чрезвычайно странное биение собственного сердца.

И тут Туан заговорил — да так неожиданно, что я подскочил:

— Приятель, ты ничего не слышишь?

— Нет, — вяло ответил я, снова погружаясь в дрему. — Но мне кажется, что мое сердце очень уж громко стучит.

Туан продолжал говорить, но я слышал его слова сквозь все сильнее захватывающий меня сон:

— Ты ошибаешься, дружище. Звук, который ты слышишь — не стук твоего сердца. Этот тот же звук, который мы слышали сначала в пещере, а потом — в ущелье. Похоже, он исходит из недр земли. Приложи ухо и послушай!

Но ничто уже не могло вывести меня из навалившейся на меня тяжелой дремы.