На следующее утро я проснулся поздно, ближе к полудню. Стояла невыносимая жара. Омерзительное действо, произошедшее несколькими часами ранее, тут же возникло в моей памяти, и я ощутил глубочайшее отчаяние. Неужели скоро придет и мой черед? Есть ли какой-нибудь выход из этой чудовищной ситуации? Похоже, я незаметно для себя вздохнул, потому что тут же услышал голос Туана:

— Ну что, дружище, просыпаешься?

Туан стоял у окна. Я подошел и с опаской посмотрел туда же, куда смотрел он.

Палуба по-прежнему была усыпана человеческими останками — куски плоти, прилипшие к костям, зловеще чернели под палящим солнцем. Над ними кружилась, громко жужжа, огромная зеленая муха, появление которой у нас на корабле ничем нельзя было объяснить. После очередного визита в погреб — без сомнения в нелепых, тщетных попытках утолить жажду с помощью рома — матросы возвращались на палубу и, не в силах терпеть мучения, которые причинял им раздиравший их внутренности алкоголь, с визгливыми стонами падали, держась обеими руками за живот. Несколько человек, рыча от невыносимой боли, в зверином отчаянии бросились за борт, ища избавления от страданий и жажды в безмерной пучине соленой, непригодной для питья воды.

Туан коснулся моего плеча:

— Как видишь, дружок, обезумевший человек омерзителен. Гораздо хуже, чем обезумевший пес.

— Что теперь будут делать те, кто остался? — дрожащим голосом спросил я.

— Ясное дело что! Они уже отведали крови, и как только проголодаются, то снова устроют поножовщину и сожрут друг друга. Если только ветер не поднимется раньше!

В это мгновение скалка, лежавшая на кухонном столе, зашевелилась. Туан резко схватил меня за локоть.

— Ты видел это, малыш? Ты это видел?

И, поняв, что я не осознаю важности, которую он приписывал этому событию, он радостно пояснил:

— Это течение! Понимаешь? Течение! Это ветер! Он движется к нам. Завтра он будет дуть вовсю!

Слава Богу! Наш кошмар вот-вот закончится! Я боялся верить нашему счастью.

И тут меня охватило бурное ликование. Я принялся смеяться и рыдать одновременно. Туан смотрел на меня и одобрительно качал головой. Казалось, и он был готов расчувствоваться. В конце концов, он сказал:

— Рано радоваться, мальчик мой. Наши беды еще не завершились.

— Кто же теперь поведет корабль? — спросил я.

— Страх, — ответил он, и от его слов по моей спине медленно прошел скользкий противный холодок.

Прошло несколько часов. Мы с Туаном все еще сидели, запершись, в кухонном отсеке корабля. Команда — точнее, то, что от нее осталось, — покинула палубу, прячась от нещадно палящих лучей.

— Это невыносимо, — внезапно проговорил Туан. — Пойду полью водой эту трижды проклятую палубу!

Прежде чем отпереть дверь, он предусмотрительно засунул себе за пояс нож и пистолет. Я было последовал за ним, но он попытался остановить меня.

— Не стоит, дружок. Побудь пока здесь, — сказал он.

Но, видя, что я не собираюсь оставаться на кухне, он пожал плечами и лишь сказал, протягивая мне пистолет:

— Тогда возьми вот это.

Солнце зловеще жарило палубу; мы будто ступили в жерло огненной печи: подошвы почти пригорали к ее раскаленным доскам. Мы взяли деревянные ведра и, привязав к ним веревки, стали набирать из-за борта морскую воду, которую затем выплескивали на засохшие на палубе пятна крови. Туан выбросил за борт изуродованные человеческие останки. Ни за что на свете я не прикоснулся бы к ним. Он очистил большую часть палубы, когда из трюма вдруг выскочил какой-то матрос и закричал:

— Не трожь! Это мое! Это моя еда! Ты что, не понял? А ну не трожь!

Крича, он размахивал железным прутом. Я тут же понял, что он вот-вот раскроит Туану череп. Перепуганный Туан уже не успел бы вытащить оружие. Я не колебался ни секунды. Выхватив из-за пояса пистолет, я выстрелил в этого ненормального, даже не прицеливаясь. Получив пулю в лоб, матрос обмяк, а я, оцепенев, наблюдал, как его безжизненное тело оседает на палубу. А потом меня вдруг начало трясти крупной дрожью.

— Да ладно тебе, дружок, — сказал Туан, похлопывая меня по плечу. — Не пристрели ты его, он бы меня пришиб и сожрал с потрохами на ужин.

Он наклонился к упавшему матросу, чтобы убедиться, что тот действительно мертв, а затем, взяв меня за плечо, проговорил:

— Помоги-ка мне. Выбросим его в море, прежде чем остальным взбредет в голову его сожрать.

Превозмогая отвращение, я поднял ноги своей жертвы, и мы бросили труп за борт. Вокруг галеона кружили акулы, некоторое время назад приплывшие на запах крови. Они набросились на неожиданную добычу и тут же с ужасающей быстротой разорвали ее на части.

Не проронив больше ни слова, мы вернулись на кухню. По сравнению с пеклом, в которое превратилась палуба, внутри было почти прохладно. Мы выпили немного воды, в очередной раз отметив, что запасы наши быстро истощаются, затем поели каши из муки, которую Туан замочил некоторое время назад, чтобы она набухла. Казалось, нас совершенно не заботил ее ужасный запах и привкус плесени — мы были слишком голодны. Впрочем, немногим позже я понял, что мой желудок не сможет дольше терпеть это издевательство.

Само собой, как только мы вновь оказались на кухне, Туан затворил дверь, ведь на нас могли напасть в любой момент. К счастью, мы запаслись порохом и пулями.

Теперь оставалось лишь ждать, и мы улеглись в свои гамаки.

Время шло, корабль понемногу пришел в движение. Я наконец заснул.

Меня разбудили крики и песни, доносившиеся с палубы. Стояла ночь. «Опять они за свое», — в ужасе подумал я. Немного приподнявшись, я увидел Туана у окна. Он не зажег лампу — видимо, чтобы не привлекать внимание.

— Что там происходит? — спросил я.

— Эти недоумки снова накинулись на ром. Если бы им, вместо того чтобы нажираться вдрызг, пришла мысль поднять паруса, мы бы уже двигались.

Я встал и посмотрел в другое окно. Горстка выживших сидела вокруг бочки с ромом, которую они вытащили из трюма и раскурочили, чтобы открыть. Среди них был и боцман, который, судя по всему, стал теперь за главного. Матросы черпали ром из бочки жестяными кружками и жадно пили, проливая большинство содержимого на бороды и одежду. Пока никто не дрался. Я повернулся к Туану:

— Они немного успокоились, да ведь?

— Не рассчитывай на это, дружок, — ответил он. — Думаю, через некоторое время они вернутся к своим дикостям. Конечно, если ром не убьет их до этого.

Почувствовав сильную усталость, я вернулся к гамаку и снова лег. Меня мучили голод и жажда, но я не осмеливался сказать что-либо Туану, который страдал не меньше моего, но никогда не жаловался. Да и что он мог поделать? Воды практически не осталось, а что до мучной каши — думаю, мы мудро поступали, что не ели ее слишком много. Внезапно в мыслях возник образ убитого мною человека. Когда я впал в состояние полусна-полубреда, он появился передо мной с красным цветком на голове, который становился все больше, пока не стал гигантским. Лепестки судорожно распахнулись, и вдруг из самого центра выскочил стебель. Подобно указующему персту, он приблизился ко мне, чтобы втянуть внутрь черепа того человека. Я закричал, и, наверное, кричал я по-настоящему, потому что тут же почувствовал, как меня кто-то трясет.

— Эй, юнга! А ну замолчи!

Я увидел склонившегося надо мною Туана. Он нарочито сурово прикрикнул на меня, но в его глазах читалось сострадание.

Рассвет был черным, как грязь. Звезды убежали от нас; казалось, ночная тьма окутала корабль навсегда. В воздухе висела тишина, более тяжелая и удушающая, чем жара.

Команда, должно быть, продолжала распивать ром. Туан, который теперь тоже лежал в своем гамаке, молчал, но я видел, как его глаза сверкают, словно у кошки в предрассветной мгле. Мы оба застыли в тревожном ожидании.

Внезапно раздалось какое-то постукивание, словно тысячи крошечных лапок побежали вдруг по палубе. Туан выпрыгнул из гамака, крича какие-то непонятные мне слова. Он подбежал к окну и, выглянув, произнес с широкой улыбкой, подобия которой я не видел никогда раньше на его лице:

— Ты слышишь это, дружок? С небес на нас льется сама жизнь! Дождь! Теперь мы сможем напиться вдоволь!

Он подошел к двери, быстро отворил ее и вышел наружу. Сразу же последовав за ним, я увидел его лежащим на палубе: широко раскрыв рот, он жадно поглотал благословенную влагу. Я растянулся рядом с ним и пил, пока не выбился из сил. Я принялся валяться в этой чудотворной жидкости и в конце концов вошел в экстаз. Туан резко вывел меня из него, похлопав по плечу:

— Успокойся, парень. Довольно с тебя. Пойдем, поможем ребятам.

Я нехотя поднялся и последовал за ним. В нескольких ярдах от нас команда, численность которой на несколько порядков сократилась, возилась, разворачивая большие паруса. Они пытались сделать это, не поднимая их на мачту. Им не удавалось удерживать паруса прямо параллельно небу; от дождя те намокли, и матросам приходилось держать их из последних сил.

Мы с Туаном пришли к ним на помощь. Должен признаться, я делал это не без некоторого отвращения. Страшные сцены, свидетелями которых мы стали накануне, все еще были свежи в моей памяти. Туан же общался с матросами почти дружелюбно. Тогда я был несколько ошарашен этим. Лишь много позже и чрезвычайно дорогой ценой мне суждено было узнать, что не только перед лицом страдания, но и радости, уязвим человек.