Шел пятнадцатый день нашего плавания. Какое-то время матросы недолюбливали меня и не давали ступить и шагу, не задев, но всякий раз под предлогом того, что я срочно нужен ему на кухне, вмешивался Туан, а однажды даже достал огромный мясницкий нож, лезвие которого поднес недвусмысленно близко к физиономиям моих обидчиков.

С утра пораньше я усаживался на палубе чистить картошку и часто ловил себя на том, что замечтался, глядя на бесконечную синеву. Мои грезы разгоняли лишь дельфины. Вдребезги разбивая водное зеркало, они взмывали в воздух и на мгновение зависали, чтобы снова рухнуть в недра водной стихии. Наш галеон с раздутыми парусами и бушпритом, который будто пронзал небеса у самого горизонта, казалось, вот-вот взлетит. Но мере того как разгорался день, жаркое солнце заливало палубы золотым светом, а нежный ветерок напоминал мне о материнских объятиях в те времена, когда я был совсем маленьким. Вечером, окончив свои дела, я возвращался на палубу в темноте. Мне нравилось смотреть, как галеон бороздит мерцающую гладь, разгоняя вдоль бортов мельчайшие брызги, в которых играли миллионы крошечных радуг. Еще я полюбил разглядывать только что взошедшие на небосклон звезды — они располагались черной аркой под молчаливым присмотром Большой Медведицы.

Все это было настолько прекрасно, что я быстро забыл о своих страхах и сожалениях. Однажды я, к своему величайшему удивлению, обнаружил, что стал общаться на равных с остальными матросами. Между нами воцарился мир. Плавание проходило в неспешной размеренности, пока однажды утром нас не разбудила невероятная тишина. Туан выскочил из своего гамака, словно безумный, и заорал:

— Он утих, черт возьми!

Увидев, как я таращусь на него, приподнявшись на локте и ничего не понимая, он завопил еще громче:

— Ты что-нибудь слышишь? Ну же! Ответь мне!

— Нет, — в полном замешательстве ответил я. — Я ничего не слышу. Абсолютно ничего.

— В том-то и дело, придурок! Здесь, на экваторе, в том самом месте, где нет течения, наступил штиль, черт бы его побрал! Так может продолжаться дни напролет!

Он быстро вышел. Я вылез из гамака и поспешил за ним. Недвижимые паруса понуро висели на мачте. Картина была удручающая. Лучи солнца, свет которых медленно растекался по горизонту, отражались в океане. который был подобен огромному сказочному озеру, уснувшему в дурмане наложенного заклятья. Воздух, несмотря на раннее утро, был невыносимо горячим. Вопреки своему обыкновению, матросы работали не переговариваясь.

Туан сплюнул в сторону и сказал:

— Ты только посмотри, дружище! Будто сама жизнь зависла в воздухе! Надеюсь, это ненадолго! — и добавил, скрипнув зубами: — А то всем нам несдобровать.

— Эй вы, бесполезные олухи! Сложить паруса! — прокричал капитан, спускаясь со своего мостика.

Восемь бесконечных дней ожидали мы, когда снова поднимется ветер. Наше положение было отчаянным. Сперва мы начали экономить воду, а затем и еду, но последнее оказалось ошибкой: продукты быстро портились на жаре, нещадно напекавшей со всех сторон. Нам пришлось выбросить кучу протухшей еды за борт. Цинга не заставила себя долго ждать: губы и десны матросов почернели и страшно распухли. Чтобы облегчить страдания этих несчастных, им стали давать ром, но его требовалось все больше, и трюм скоро опустел, что было весьма досадно: по прибытии в порт назначения его содержимое предполагалось выгодно обменять на золото.

Прошло еще сорок дней. Полный штиль продолжался. Картошка — единственный продукт, который кормил нас во время бедствия — начала прорастать, и из отсека трюма, где она хранилась, теперь ужасно несло. Не выдержав вони, капитан принял решение выбросить бесценный корнеплод за борт, но на этот раз команда наотрез отказалась выполнять его поручение. Никакие доводы не могли вразумить этих озверевших от жары и голода людей. Они твердили, что гнилая еда лучше, чем ее отсутствие. Устав спорить с ними, капитан оставил им картошку. Люди ели ее прямо так, даже не удосужившись приготовить, — столь измучены они были голодом. Через несколько часов те, кто успел ее отведать, умирали, ужасно страдая, на глазах своих ошеломленных товарищей. Когда последний мешок картошки выбросили в воду, возражений не последовало.

Все это время мы с Туаном питались кашей из муки, которую он сразу же припас. Я испытывал угрызения совести, но Туан убедил меня, что нашего запаса не хватило бы даже для того, чтобы один раз накормить всю команду.

— Как ты думаешь, — спросил он, — если бы у кого-то из этих подлецов была пища, разве поделился бы он со своим товарищем, чтобы тот не помер от голода у него на глазах? То-то и оно, мальчик мой! Неужто ты забыл, что эти самые парни, глазом не моргнув, искупали тебя так, что ты чуть не испустил дух?!

Должен признаться: его последний аргумент развеял все мои сомнения. Моя совесть тут же унялась. Человек — прежде всего трус, постоянно ищущий оправдания собственной трусости.

Наступил пятьдесят пятый день полного штиля. Уже три дня не было у нас ни воды, ни пищи. Люди, изможденные голодом и жаждой, совсем обезумели. Капитан позаботился об укреплении отсека трюма, в котором находились бочки с ромом. Но однажды ночью мы услышали страшный грохот. С топорами в руках люди прорубали себе путь в трюм, не обращая внимания на громкие мольбы капитана не делать этого. А вскоре, судя по их радостным крикам, мы поняли, что им удалось достичь своей цели. Голоса капитана больше не было слышно. Должно быть, он вернулся в свою каюту. Через несколько мгновений матросы вернулись на палубу; нам с Туаном было хорошо видно их через кухонное окошко. Все они были пьяны вдрызг: в их изможденном состоянии алкоголь быстро сделал свое дело. В свете фонарей перекошенные от сильных отеков лица матросов выглядели жутко, а запавшие глаза походили на пустые глазницы! У большинства этих бедолаг уже выпали зубы. Тела их столь отощали, что нельзя было поверить, что в них нашлись силы произвести такой переполох.

Теперь они расселись на палубе небольшими группками. Боцман тоже был среди них, но он выглядел довольно неплохо.

— Вот гаденыш, — произнес Туан, указав на него. — Ясное дело, он припрятал еды для себя!

Несмотря на всю трагичность ситуации, я внутренне посмеялся над негодованием повара: разве он сам не поступил так же?

Мы решили, наконец, вернуться в свои гамаки. Прошло два часа, но ни один из нас так и не смог уснуть. Жара была невыносимой, и, хуже того, Туан как следует заблокировал все двери.

Меня не оставляло ощущение, что ситуация на палубе изменилась. Нестройное пение сменилось пьяным ором. Я оказался прав. Туан внезапно сказал мне:

— Не засыпай, дружище. Они мутузят друг друга. Еще минута — и в ход пойдут ножи. А ветер, черт его дери, похоже, не собирается подниматься.

В это мгновение раздался страшный крик. Мы бросились к окнам, и перед нами предстала картина, с которой не мог бы сравниться ни один ночной кошмар. В агонии неминуемой смерти несколько человек стояли липом к лицу, судорожно сжимая ножи. Еле держась на ногах, они неуклюже пытались заколоть друг друга. Окончательно лишившись рассудка от алкоголя и изнеможения, они хотели лишь одного — убивать. Сначала мне стало страшно, но к концу драки я понял, что наблюдаю с интересом. Увы! Я вынужден признаться, что был заворожен созерцанием их убийственной схватки.

Они на мгновение остановились, когда появился капитан, держа в руках два пистолета. Но затишье длилось недолго. Метко брошенный тесак ударил его в горло. Кровь хлынула фонтаном. Бедняга пошатнулся и упал, выстрелив из обоих пистолетов в сторону мятежников. Тот, которому досталась пуля, рухнул на палубу, ухватившись за живот.

Обезумев от вида крови, моряки схватили капитана, намереваясь выбросить за борт, как вдруг кто-то закричал:

— Давайте его съедим!

Сначала все загалдели, но через несколько мгновений затихли. Повисла пауза, а затем они накинулись на труп капитана, и в считанные секунды он был расчленен. Замерев от ужаса, я не мог оторваться от этого невероятного зрелища.

Едва сдерживая рвоту, я смотрел, как эти еще недавно цивилизованные существа делили мертвое тело своего капитана. Они ели его плоть со звериным наслаждением, в котором не осталось ничего человеческого. Некоторые из них, разогрев аппетит чудовищной трапезой, но не чувствуя насыщения, ринулись к раненому матросу.

— Нет! — закричал он, но тут же был убит, и его расчлененный труп был тотчас же съеден.

Это ужасающее зрелище не давало мне покоя до конца ночи. Туан молча лежал в гамаке. Он тоже не спал. Обернувшись, я увидел, как он упирается ногой в закругленную стену корабля, периодически поднимаясь, чтобы выплюнуть длинную табачную жвачку. Не в силах больше выносить жару, я спросил:

— Может быть, нам немного приоткрыть окно?

— Открывай, — ответил он. — Эти псы перегрызли друг другу глотки.

Спешно распахнув узенькие ставни, я тут же ощутил приступ тошноты. Омерзительный сладковатый запах наполнил маленькую кухню, в которую, казалось, целую вечность не поступал воздух.

— Это запах крови, приятель, — объяснил Туан. — Закрой-ка окно обратно, раз не можешь выносить его.

Я молча последовал его совету, однако, прежде чем вернуться в свой гамак, в последний раз выглянул наружу. Ночь подходила к концу; звезды побледнели, а там, где занималась заря, небо было подернуто золотой дымкой. Притихшие матросы лежали на палубе, переваривая чудовищный ужин. Некоторые смотрели вдаль пустым одичавшим взглядом, словно надеясь найти забвение там, где в лоне рассвета зарождался новый, еще ничем не запятнанный день.