В эпоху раннего Средневековья в Париже зарождается и крепнет новая сильная и авторитетная власть — церковная, успешно соперничавшая с властью светской. Их противостояние в Париже проявлялось наглядно: остров Сите оказался буквально поделен пополам: в западной его части царил король, в восточной — епископ Парижский.

Главенство церкви в жизни любого парижанина, независимо от его социального статуса и личных свойств, опиралось на мировоззрение. Средневековый человек верил, что только церковь способна обеспечить спасение его души и вечную жизнь после смерти. Однако эта вера в те времена еще нуждалась в подкреплении чудесами: христиане больше верили в чудодейственные свойства мощей святых, чем во Христа. Подобные верования были остатком язычества, сохранявшего влияние на народное сознание в течение долгих веков. Можно сказать, что христианская вера большинства людей граничила с идолопоклонством.

Согласно легенде, сложившейся в те времена, на склоне Монмартра обитали змеи, столь ужасные, что, если человек бросит на них один только взгляд, он тут же умрет. Кроме того, парижане верили, что над городом летают драконы, способные своим семенем загрязнить воду в колодцах и в Сене, провоцируя эпидемии. Ритуал очищения воды в Сене и в колодцах совершался накануне праздника святого Иоанна Крестителя и должен был отпугнуть этих драконов. Для этого парижане сжигали кости животных, либо кремировали их заживо, так чтобы крики животных и смрадный запах защитили чистоту воды. Скорее всего, костер жгли на Гревской площади, рядом с церковью Сен-Жан-ан-Грев. О древних ритуалах кельтов в праздник летнего солнцестояния, проходивших издавна в этот день и в этом месте и трансформированных церковью, напоминает обычай парижан поддерживать костер с вечера вплоть до восхода солнца. На другой день, когда наступал праздник Иоанна Крестителя, парижане завершали обряд очищения воды, зажигая вдоль берега Сены костры из соломы и ветвей цветущих деревьев.

Вера людей в чудеса, творимые святыми, придавала особую ценность их мощам, к которым стекались паломники со всех уголков страны. Это повышало авторитет тех храмов, которые удостоились чести получить во владение фрагмент тела святого, кусок его одеяния или принадлежащий ему предмет. Следом за паломниками всегда приходили купцы, рядом с церковью возникал рынок, иногда — ярмарка. Так святые и после своей смерти продолжали творить благодеяния городу.

Но одновременно это провоцировало появление всевозможных лжепророков и шарлатанов, об одном из которых нам поведал Григорий Турский. Согласно его свидетельству, в 580 году странно одетый человек ходил по улицам Парижа, держа в руке крест, на котором выступали какие-то пузырьки; он утверждал, что это — священный елей. Лжепророк впервые появился в Туре и уверял, что прибыл из Испании и владеет мощами святого Викентия (Винсента). Он осмелился самовольно отслужить службу в часовне святого Мартина, однако его выдала деревенская речь: согласно Григорию Турскому, его произношение было «протяжным и безобразным», к тому же «ни одного разумного слова он не произнес». В преддверии праздника Вознесения, когда епископ Парижский Рагнемод вместе со своей паствой торжественно обходил святые места, этот человек, только что прибыв в Париж, тоже появился со своим крестом; за ним следовала толпа женщин, распевающих хором молитвы. Епископ послал к пришлому архидиакона, передав такое предложение: «Если у тебя есть мощи святых, положи их в базилику и празднуй святые дни вместе со всеми, а после праздника иди своим путем». В ответ лжепророк принялся сквернословить и оскорблять священников. Тогда по приказу епископа он был заперт в келье, а в его большом мешке нашлись «колдовские зелья»: корни различных трав, зубы крота, кости мышей, когти медведя и медвежий жир. Все это по приказу епископа было выброшено в Сену, у шарлатана отобрали его крест, и епископ Рагнемод повелел прогнать его из Парижа. Но тот не подчинился: сделав себе новый крест, он принялся за старое; тогда он был схвачен и в оковах посажен в темницу. Однако на следующую ночь арестованному удалось сбежать из тюрьмы, и он прямо в цепях явился в базилику Сен-Жюлиан-ле-Повр на Левом берегу. Там он уснул и в полночь был обнаружен Григорием Турским, который вместе с другими священниками пришел совершить богослужение в этой церкви. По словам хрониста, от спящего исходил смрад, который «превосходил зловоние всех клоак и отхожих мест». Зажав нос, четверо клириков подняли его и бросили в угол базилики, а оскверненное место очистили водой и душистыми травами. На другой день один из епископов, съехавшихся на праздник в Париж, опознал в мошеннике своего беглого слугу; так он был разоблачен и навсегда изгнан из Парижа.

В глазах парижан епископ был священной особой, пребывающей чуть ли не в ореоле славы апостолов Христа. Не случайно почти все первые епископы Парижа — Дионисий, Марцелл, Герман — почитались как святые. Рассказы о чудесах, совершенных епископами Парижа, составляют едва ли не главный сюжет парижской жизни раннего Средневековья.

Один из таких рассказов посвящен подвигу епископа Парижа предположительно V века — святого Марцелла, чья скульптурная статуя помещена на портале собора Нотр-Дам, возведенного в XII веке. Этого епископа почитали за множество чудес и, главное, прославляли за победу над драконом-змеем, наводившим ужас на горожан, живших в заболоченной долине реки Бьевры на Левом берегу. О святом Марцелле и его подвигах мы узнаем из Жития, написанного Венанцием Фортунатом в VI веке по заказу епископа Германа Парижского. Житие выстроено по канону древних мифов о герое-спасителе и состоит из стандартного набора чудес. Согласно Венанцию Фортунату, Марцелл был парижанином по рождению и, в разительном контрасте с агиографическим топосом Житий ранних святых епископов, не принадлежал к знатному роду. Житие подробно описывает, как Марцелл обращал воду в вино, мог, не обжигаясь, брать в руку раскаленное железо и — вершина его деяний — избавил парижан от ужасного существа, терзавшего тело погребенной женщины, совершившей при жизни прелюбодеяние. Сначала епископ нанес три удара посохом по его голове, затем обернул его шею своей епитрахилью и, наконец, в сопровождении толпы препроводил чудище к Сене, приказав ему «схорониться в воде». Дракон выполнил приказание епископа, исчезнув навсегда!

Это деяние, по свидетельству Венанция Фортуната, сохранилось в коллективной памяти парижан; даже Григорий Турский сообщает о нем. Согласно позднейшим свидетельствам, в память об этом чуде на протяжении многих веков накануне праздника Вознесения в Париже совершался ритуал: процессия парижан несла сделанное из ивовых прутьев чучело дракона-змея, в раскрытую пасть которого люди бросали фрукты и пироги. Почтительно остановившись у дома святого епископа, процессия затем двигалась к Сене, чтобы дракон-змей из прутьев мог уплыть в море, ежегодно избавляя Париж от страха. Более того, в церкви Сен-Марсель хранилось чучело какого-то крупного существа — змеи, крокодила или ящера, служившего «наглядным пособием» для прославления подвига епископа Парижского.

В трактовке Венанция Фортуната змей-дракон — символ зла, дьявола и язычества, которых изгоняет епископ. Он выступает как защитник городской общины и народа, как победитель «общественного врага». Но за этой легендой проступает и другой аспект — мифологическое очищение героем места для поселения и освоения земли, и болотистые земли долины Бьевры служили для этого сюжета убедительной сценой. Таким образом, святой епископ Парижский выступает в роли цивилизатора местности, а сама легенда, изложенная Венанцием Фортунатом, возможно, хранит память о первых шагах освоения земли и дренажа в долине Бьевры под эгидой какого-нибудь епископа. А вот процессионный дракон на праздник Вознесения может восходить к обычаям кельтской древности, сохранившимся в народных верованиях, и иметь не столь негативную символику, ведь драконы воспринимались как «защитники города», «хранители сокровищ». Потому люди хотели задобрить его фруктами и пирогами, посмеяться над его поражением, но не желали ему смерти.

Место, где святой Марцелл совершил это чудо, — древнее кладбище, превратилось в легендах в место его погребения, где будет построена церковь его имени, которая считалась «первой церковью» Парижа. А рядом с ней со временем оформится предместье Сен-Марсель. Мощи святого Марцелла перевезут позднее в собор Нотр-Дам, и они уравняются с мощами святой Женевьевы в почитании у парижан.

В таких подвигах-легендах епископ Парижский предстает в роли заступника за свою паству. Больше того, подобные легенды символизируют цивилизаторские функции церкви, которая своими ритуалами помогала отвоеванию для горожан новых пространств, бывших до этого чуждыми и враждебными человеку. Епископ обязан был заботиться о людях, такова была суть его служения, ведь само слово «епископ» означало «надзиравшего/пастуха/пастыря». К тому же, в отличие от монарших особ, лишь изредка посещавших столицу, епископ Парижский жил в городе постоянно, так что все мольбы, все взоры парижан того времени были обращены исключительно к нему. Поэтому до начала XI века епископ Парижский управлял не только клириками, но и мирянами.

Для щедрот и милосердия у епископа имелись и такие средства, какими мало кто еще обладал. От его щедрости зависела жизнь множества бедняков и калек, обосновавшихся на папертях церквей. Так, в 650 году епископ Парижский святой Ландри основал богадельню (Отель-Дьё — Божий Дом) возле церкви Сен-Кристоф на острове Сите; здесь, как до того в резиденции епископа, находили приют больные, увечные, старики, которых святой Ландри кормил и содержал за свой счет. До 1748 года перед воротами богадельни возвышалась свинцовая статуя, которую парижане называли «святой постящийся»; возможно, она изображала именно епископа Ландри.

Богадельня святого Христофора со временем стала приютом для бедняков и паломников при монастыре. В 1007 году епископ Парижский Жан Рейно II передал богадельню целиком в юрисдикцию каноников капитула Нотр-Дам, а в 1097 году при содействии епископа Парижа Гийома де Монфора (и парижского менялы Одара де Мокре) рядом была построена капелла святого Ландри.

Деяния епископов подавали пример благотворительности и другим людям. Легенда гласит, что епископ Ландри еще в 638 году продал несколько священных сосудов евреям, чтобы спасти парижан от голода. Тогда король Хлодвиг II, подражая епископу, распорядился снять с надгробия святого Дионисия серебро, покрывавшее раку, и целиком обратить его в милостыню для горожан. По примеру Парижских епископов каждая церковь и монастырь вскоре обзавелись своими приютами для бедных и больных; их содержание обеспечивалось пожертвованиями богатых прихожан.

Влияние епископов Парижских распространялось и на королей, которых они поучали, наставляли — не только в вере, но и в управлении страной. Образцовым епископом был Герман Парижский, ставший третьим (после святых Женевьевы и Марцелла) покровителем города. Житие святого Германа Парижского было написано Венанцием Фортунатом почти сразу же после его кончины, но в нем описывались скорее чудеса, а не реальное епископское служение. Святой Герман был по рождению парижанином, прожил почти 80 лет и совершил множество благих дел для страны и ее столицы. Епископ выкупал рабов, щедро тратил средства на благотворительность, даже от короля получал деньги для раздачи милостыни. Он вмешивался в политические дела и распри, выступал посредником в разрешении споров, например, в 559 году вернул Хлотарю I жену Ранегунду, которая ушла в монастырь вопреки воле мужа. Епископы вмешивались в междоусобицы правителей, грозя им страшным наказанием — отлучением от церкви. Так, Герман отлучил от церкви короля Хариберта I за женитьбу на монахине. Он же пытался помирить Сигиберта и Хильперика: в 575 году увещевал короля Сигиберта не воевать с братом и предсказал его скорую смерть: «Если ты не станешь убивать брата своего, то вернешься домой с победой и невредимым, но, если ты замыслишь другое, ты умрешь. Ибо говорит Господь устами Соломона, "в яму, которую роешь брату своему, сам в нее упадешь"». Король пренебрег предостережением епископа, и, как мы помним, был убит наемниками Фредегонды в момент своего триумфа.

По мере роста авторитета церкви росло и ее богатство: в благодарность за чудесное исцеление, за отпущение грехов, в надежде на спасение души люди из всех социальных слоев щедро одаривали церковные институты. Короли возводили новые здания храмов за счет своих доходов, дарили монастырям деньги, права собственности и налоговые льготы; знатные люди жертвовали свои земли, золото, драгоценности; бедняки тоже несли в храмы свой последний грош. Так церковь постепенно становилась крупнейшим землевладельцем в Париже, пугая небесными карами любого, кто осмелится посягнуть на ее богатства. В результате епископ Парижский сделался сеньором бургов Сен-Жермен-л'Осеруа и Шампо, ворот Сен-Мерри и большей части острова Сите; в церковных документах той поры Сите именовался зачастую просто «землей святой Девы Марии».

К началу XI века все парижские рынки и ярмарки полностью находились в руках епископа Парижского. Под его власть были отданы Большой мост и все стоявшие под ним мельницы. К тому же духовенство Парижа нередко прибегало к практике создания поддельных королевских грамот, якобы отдававших под епископскую власть то или иное место, право или привилегию. Именно этим способом в 867 году епископ Парижа «восстановил» свою власть над островом, который позднее стал именоваться Нотр-Дам (ныне это западная оконечность острова Сен-Луи).

Благостная картина, возникающая при чтении житийной литературы, не должна нас обмануть: нравственный облик духовенства того времени был далек от церковного идеала и соответствовал общим нравам эпохи, диким и кровавым. Напомним, что католическое духовенство тогда еще не принимало обет безбрачия, и к грехам священников прибавлялись прегрешения их жен. Церковные должности нередко становились синекурой: они продавались, короли щедро раздавали их своим приближенным в вознаграждение за оказанные услуги. Вряд ли без помощи денег сирийский купец Евсевий мог бы стать в 591 году епископом Парижским и построить дом с лавкой в торговом квартале Сите.

Однако со временем французский король стал воспринимать епископа Парижского как своего вассала, обязанного нести политическую и военную службу трону. Поэтому епископ нередко получал от короля еще и власть графа — наместника государя в каком-либо городе или области Франции. И хотя до середины XI века епископ Парижский был подчинен королю, его власть над Парижем от этого нисколько не уменьшалась. Формально епископ Парижский не вытеснял светскую власть, действуя на основе переданных ему полномочий, но это были главные полномочия в городе. Епископ отвечал за общественные работы по укреплению защитных стен, за постройку и поддержание в надлежащем виде церквей и публичных зданий, за снабжение населения водой и продовольствием, за охрану ворот города во время эпидемий. Епископ имел право голоса при введении новых налогов, был главным судьей в городе, в его ведении находилась защита бедных, увечных, вдов и сирот, а также заключенных и рабов. Епископ Парижа был для всех этих людей последним прибежищем в поиске защиты и справедливости.

Такие широкие властные полномочия «городского главы» и духовного пастыря превращали епископа Парижского в подлинного хозяина города. Усиление политического веса этой должности способствовало тому, что короли стремились давать ее выходцам из самых влиятельных семей королевства, нередко — своим приближенным. В итоге к концу X века епископ Парижский становится членом королевского двора и персоной первого плана в королевстве.

С точки зрения церковной организации Париж был викарным епископством провинции Санса, то есть епископ Парижский подчинялся архиепископу Сансскому. Однако Парижское епископство было весьма обширным, его сложная структура естественно вытекала из особого статуса этого столь важного для королевства города. Сам город и его предместья были двумя независимыми архисвященствами: первое — остров Сите с кафедральным собором и северо-западные пригороды; второе — семь сельских округов (Монморанси, Шель, Шатонёф, Монлери, Корбей, Ланьи и Шампо). Кроме того, диоцез делился на три архидиаконства: Парижское, Жозас и Бри (возможно, такое деление восходит к разделу между тремя наследниками трона в 567 году). В результате в подчинении епископа Парижа находилась целая армия священников, диаконов, старшин и каноников, и он приобрел внушительный авторитет в политической, экономической и духовной жизни города.