Мы приближаемся к самому драматичному эпизоду последнего века Римской Империи, для которого Париж послужил достойной сценой.

В январе 360 года в Галлию прибыл посланец Констанция II с приказом сниматься с зимних квартир и отправляться на войну с персами; при этом согласия Юлиана никто не спрашивал. Весть о приказе распространилась по Галлии с быстротой молнии и привела солдат в уныние. Согласно заключенным контрактам, они должны были принимать участие в коротких военных операциях, но зимой имели право оставаться дома. В их глазах отправка на Восток на неизвестный срок и без их согласия была равносильна депортации. Повсюду солдаты совещались между собой, что не предвещало ничего хорошего. К тому же, как писал очевидец Аммиан Марцеллин, «матери, родившие детей от солдат, показывали им новорожденных и умоляли своих супругов не покидать их». Большинство солдат этой армии были местными жителями, которые вовсе не хотели расставаться ни с Галлией, ни с Юлианом, сумевшим завоевать их уважение и доверие.

Юлиан оказался перед ужасной дилеммой: невыполнение приказа императора было бы посягательством на августейшую власть, но попытка заставить солдат выполнить приказ неизбежно вызвала бы мятеж в армии. Тогда восставших солдат переместят в другие провинции, чем воспользуются варвары: Галлия будет разграблена и опустошена, может быть, даже потеряна для Империи.

Стремясь предотвратить бунт, Юлиан уговаривал императора в письмах отменить приказ или хотя бы не назначать сбор войск в Паризиях. Но все его доводы были отвергнуты, причем император угрожал Юлиану опалой в случае неповиновения. Такова была его месть слишком возвысившемуся сопернику, которого Констанций II решил унизить и лишить авторитета.

На всех дорогах, где шли солдаты, собирались толпы стенающих людей: повсюду стоял крик и плач, галлы умоляли своих защитников не покидать их. Когда войска собрались в предместьях Паризиев, их ожесточение достигло предела. В этой взрывоопасной ситуации Юлиан попытался успокоить солдат, уговорить их подчиниться приказу. Напомнив своим бывшим соратникам о победах, одержанных вместе, он обещал им, что Констанций II вознаградит их лучше, чем это мог бы сделать он, одарит их невиданными щедротами. Затем Юлиан решил смягчить удар, позволив им взять с собой жен и детей, причем их проезд готов был оплатить за казенный счет, предоставив, к тому же, все повозки и всех мулов императорской почты.

В этот же вечер Юлиан пригласил командиров на прощальный ужин к себе во дворец, выслушал их жалобы и обещал передать их императору. Когда командиры когорт рассказали своим людям о сочувствии Юлиана, их горечь только усилилась. «Все проклинали жестокую судьбу, которая отрывает их от столь доброго командира, а также от родной земли». И вот ночью ко дворцу Юлиана направилась огромная толпа солдат, которые хотели увидеть напоследок и поблагодарить цезаря, надеясь, что он найдет выход. Но Юлиан решил, что настал его последний час, и солдаты пришли расправиться с ним. Цезарь даже спрашивал своих советников, следует ли ему защищаться или сразу дать себя убить. Юлиан оставил нам драматическое описание этой ночи, которую другой современник назвал «ночью священной». Цезарь уединился в дальней комнате и предался медитации, а затем его охватил глубокий сон. Во сне ему явился гений-хранитель Империи и римского народа[8] и с упреком сказал:

«Юлиан, уже давно я тайно нахожусь в прихожей твоего дома, куда пришел, дабы возвысить тебя. Много раз я чувствовал, что ты отвергаешь меня, и уходил. Если сегодня я опять не буду принят, вопреки желанию большого числа людей, я уйду, охваченный печалью. Но запомни крепко в глубине твоего сердца: в этом случае я больше не останусь с тобой».

После этого громкие крики солдат разбудили цезаря, который бросился к одному из окон, выходившему на площадь перед дворцом, и, открыв его, услышал: «Да здравствует Юлиан Август!»

Только теперь Юлиан понял, что его осаждают не враги, а сторонники, и увидел в зимнем небе Юпитер, излучающий особый свет... Он напишет о пережитом в этот час: «Я испросил у Бога знак его воли. Он сразу же дал мне его. Он приказал мне не противиться воле солдат». К 9 часам утра, убедившись, что все усилия успокоить народ тщетны, Юлиан приказал открыть двери дворца. Ворвавшаяся толпа в бешенстве бросалась на него при всякой попытке успокоить и отговорить от опрометчивого шага. Лишь под угрозой смерти Юлиан наконец дал им согласие.

Под громкие приветственные крики воины поставили Юлиана на щит, высоко подняли его и торжественно провозгласили «Августом». Именно таким способом избирали своих королей варвары, и этот ритуал был явным знаком конца господства Рима и наступления новой эпохи.

Римские порядки требовали, чтобы император был коронован металлическим венцом, отличным от обычной диадемы, которую он носил как цезарь. И здесь Юлиан вновь предпринял отчаянную попытку, теперь уже последнюю, уйти от судьбы. Когда легионеры спросили, есть ли у него подходящий венец, он ответил отрицательно. Тогда ему предложили использовать какое-нибудь украшение жены, но Юлиан возразил, что это было бы «неподходящей приметой для первого момента власти». Кто-то протянул ему «фалеру» — металлическую цепь, которой украшали головы коней, но он снова нашел возражение: «это было бы недостаточно благородно». Наконец, «некто по имени Мавр, в ту пору гастат петуланов, сорвал с себя цепь, которую носил как знаменосец», и, незаметно подойдя сзади к Юлиану, возложил ее на голову нового властителя. В согласии с обычаем, Юлиан объявил, что жалует каждому солдату по пять золотых монет и фунту серебра, чтобы отпраздновать это событие, и только после этого легионеры согласились разойтись.

Коронованный таким необычным способом цезарь вернулся в свой дворец, а солдаты окончательно успокоились только после того, как увидели его в парадном зале Совета во всем блеске императорского одеяния. «Тогда, — писал впоследствии Юлиан, — их радость превратилась в исступление: они бросились обнимать своего императора, подняли его на руки и, казалось, полностью завладели им».

На следующий день Юлиан появился перед войсками и взволнованно сказал:

«Солдаты! Я принимаю высшую честь, которую вы мне оказали. Я уверен в том, что правильно понимаю вашу волю, и клянусь вам, что вы не пойдете воевать за пределы Галлии, если не дадите на то своего согласия. Я также объявляю вам, что начиная с этого дня любое продвижение по гражданской и военной службе будет основываться исключительно на личных достоинствах человека. А теперь, друзья мои, да будет Бог к нам благосклонен!»

Эта яркая и драматичная сцена, разыгравшаяся в «парижских декорациях», высветила ненадолго город, как при вспышке молнии. Внезапно свет гаснет, а над городом опускается «занавес» — почти полное исчезновение из письменных источников на долгие сто лет.

Вернемся к Юлиану. Бог и фортуна были благосклонны к нему, так как Констанций II предпочел не вступать в конфликт с избранником армии. Как свидетельствуют очевидцы, «задыхаясь от злобы», он все же назначил Юлиана своим преемником и вскоре (в 361 году) умер; теперь Юлиан стал вполне законным императором. Неожиданно для римлян он отпустил бороду как знак своего возмужания и на «варварский манер». На монетах, выпущенных в годы его правления, Юлиан неизменно изображается с бородой, и это выделяет его из череды последних императоров дряхлеющего Рима.

Ночью 26 июня 363 года, накануне решительного сражения римлян с войском персидского царя Шапура, Юлиан сидел в своем шатре и предавался размышлениям при свете маленькой лампы из Лютеции, которая всегда сопровождала его, напоминая о самом главном месте его краткой и яркой жизни. А на следующий день император, полный сил и грандиозных планов, был смертельно ранен в бою, вдали от любимого города.

От эпохи Юлиана в нынешнем Париже не сохранилось ничего, хотя во многом благодаря ему город отныне был окружен ореолом славы. Выглядит несправедливым, что в современном Париже именем Юлиана не названо ни одной улицы, ни одной площади. Лишь прекрасная мраморная статуя в Национальном музее Средневековья (Музее Клюни), ошибочно считавшаяся долгое время изображением Юлиана Отступника, свидетельствует о том, что и он просто «бывал в Париже».

Воцарившийся после гибели Юлиана император Валентиниан I (годы правления 364–374) во всем старался походить на своего предшественника. Он тоже вел упорную борьбу с варварами (на этот раз — с аламаннами) и тоже избрал местом своего пребывания Париж в 365 году, где были приняты важные решения и провозглашен ряд эдиктов. Валентиниан I придал городу статус одной из императорских резиденций.