Маленького роста и хрупкого здоровья, Сугерий (1081–1151) был человеком незнатного происхождения, обязанным своим успехом только себе. Он обладал живым умом, образной речью, необычайной памятью, которая позволила ему накопить массу исторических анекдотов, фактов и подробностей, относившихся к делам его аббатства. У него была и удивительная способность меткого наблюдателя, запоминавшего любую деталь, чтобы воспользоваться ею в нужный момент. Современников поражала легкость его слова, за красноречие его уподобляли Цицерону. Он любил поговорить и иногда за беседой задерживал собеседников допоздна. Писал он столь же охотно, сколь и говорил, что проявилось в его историческом сочинении «Жизнь Людовика Толстого». Считается, что с королем Людовиком VI они были знакомы с детства, поскольку будущий монарх учился в аббатстве Сен-Дени примерно в те же годы, когда там постигал науку и будущий аббат. Но если в первые годы правления Людовика VI Сугерий и появлялся при дворе, то лишь как ходатай по делам аббатства. Однако с 1118 года ему стали поручать дипломатические миссии, связанные главным образом с переговорами с папским престолом.

В те годы главной заботой Сугерия, как и его аббата Адама, было поднять почитание святого Дионисия на подобающую высоту. И мы знаем, как много было сделано в этом отношении в конце XI — начале ХII века. В эти годы закрепился и широко распространился культ Дионисия, апостола всей Галлии и особого патрона королевства. Аббат Адам учредил праздник в честь короля Дагоберта, основателя аббатства, а Сугерий позаботился о том, чтобы был восстановлен древний трон, который, как считали, принадлежал этому королю. Монахи способствовали распространению почитания франкских королей и императоров Карла Великого и Карла Лысого как благодетелей аббатства Сен-Дени.

Все больше времени у Сугерия занимали дипломатические поручения, он обеспечивал союз короля с папой Римским, направленный против германского императора. По его возвращению из Рима в Париж стало известно, что аббат Адам скончался, и братия единогласно выбрала новым аббатом Сугерия. Но следом пришли тревожные новости: король пришел в ярость, узнав, что выборы прошли без его ведома, и даже бросил в темницу монахов, принесших ему эту весть. Все же дипломатические таланты Сугерия и отходчивость короля сделали свое дело, конфликт был улажен. Начиналась долгая эра аббата Сугерия, прилагавшего все силы для упрочения монархии и одновременно трудившегося во славу аббатства Сен-Дени. Сам аббат рассматривал обе задачи в неразрывном единстве. В полной мере это проявилось в 1124 году, когда король поднял с алтаря базилики Сен-Дени орифламму святого Дионисия и победил в сражении.

В дальнейшем французская монархия оказалась надолго связана с персоной энергичного и вместе с тем рассудительного аббата. Ему удавалось улаживать конфликты, которые казались неразрешимыми. Он стал незаменимым советником следующего короля, Людовика VII. Когда же тот, вопреки советам аббата, все же отправился в Крестовый поход, королевство было оставлено на попечение Сугерия, человека скромного происхождения. И ни у кого этот факт не вызвал возмущения.

Но нас Сугерий интересует в контексте парижской истории. А поскольку, как мы поняли, история Парижа была немыслима без истории святого Дионисия и его аббатства, то Сугерий, именно как аббат знаменитого монастыря, с полным основанием может быть отнесен к числу созидателей столичной судьбы Парижа.

Бернард Клервоский критиковал аббатство Сен-Дени, называл его «кузницей Вулкана», а самого Сугерия сравнивал с «Мартой, отринувшей созерцательность ради мирских дел». По мнению Бернарда, монахи Сен-Дени жили в недопустимом богатстве и соблазнительной роскоши, что требовало реформирования. В этом вопросе наблюдалось редкое единодушие извечных оппонентов — Абеляр тоже критиковал приютившее его аббатство именно за неподобающую роскошь.

Уступая критике, Сугерий в 1127 году реформировал аббатство, установив в нем более строгую дисциплину, впрочем, без особого аскетизма. Но он по-прежнему изо всех сил заботится о хозяйственном процветании и о росте престижа монастыря, что, по его мнению, было залогом благополучия Французского королевства.

Но чтобы святой Дионисий обеспечил надежную защиту королю, его надо было прославлять надлежащим образом. Старая церковь, построенная, как считал Сугерий, еще Дагобертом, но на самом деле возведенная в VIII веке, уже не могла соответствовать этим грандиозным целям. Все больше паломников стремились по праздникам приложиться к собранным в аббатстве священным реликвиям Страстей Христовых — гвоздю, фрагментам венца и креста, не говоря уже о мощах святого Дионисия и его спутников. Функционирование многолюдной ярмарки на поле Ланди, посетители которой были также и паломниками к святым мощам, донельзя обостряло проблему.

Уникальной особенностью Сугерия, ставшей сущим кладом для историков искусства, было то, что он тщательно записывал свои размышления о делах монастыря и о строительстве новой церкви в «Книгу об управлении аббатством». Впоследствии он соединил свои записи в «Другую книжечку об освящении церкви Сен-Дени», где описание торжественной церемонии освящения храма 11 июня 1144 года соединено с отчетом о строительстве, данным в более сжатой и живой форме. Из текстов видно, что Сугерий рассматривал перестройку церкви как свое личное дело, прекрасно понимая значение своего труда. И новизна достигнутого результата отнюдь не была для него неожиданной, но полностью отвечала его целям.

В начале своих записок Сугерий излагает причины, определившие необходимость перестройки церкви. Старая церковь имела только один вход, поэтому «часто в праздничные дни, когда церковь уже была заполнена до отказа, в ее дверях скапливались толпы людей, движущихся в противоположных направлениях, и нажим тех, которые пришли первыми и желали выйти, не только мешал людям, пытавшимся войти, но и выталкивал вошедших. Иногда можно было видеть, что толпа оказывала такое сопротивление тем, кто пытались попасть внутрь, чтобы поклониться и облобызать святые реликвии, гвоздь и терновый венец, что ни один человек среди бесчисленных тысяч людей не мог пошевелить ногой и вынужден был стоять, подобно мраморной статуе, онемев или, в крайнем случае, крича. Состояние женщин было так плачевно и настолько невыносимо, что нельзя было без ужаса смотреть, как они, сжатые толпой сильных мужчин, подобно винограду в давильне, покрывались смертельной бледностью; как они испускали ужасные крики будто роженицы; как некоторые из них, сбитые с ног, а затем поднятые благочестивыми мужчинами над толпой, шли по головам, как по мощеному полу... Более того, клирики, которые показывали молящимся орудия Страстей Господа Нашего, не имея возможности повернуться, много раз спасались с реликвиями через окна».

Эта ситуация весьма напоминает ту давку, которая произошла в старой церкви Нотр-Дам во время чудесного исцеления больных мощами святой Женевьевы. Тогда в храме началась такая толчея, что каноники аббатства спасали реликвии своей святой через окно.

В старой церкви аббатства могли показывать только реликвии Страстей, переданных аббатству, как считалось в монастырской традиции, императором Карлом Лысым; святыни выносились для этого в неф. Сугерий не упоминал о мощах святого Дионисия и его учеников, которые хранились в тесной и низкой крипте, не вмещавшей паломников. Эти реликвии выставлялись на алтаре только в самых важных случаях, как, например, это было в 1124 году. Строительство новой церкви осознавалось необходимым даже с житейской точки зрения, не говоря уже о символическом значении этого великого дела.

В своих записках Сугерий выступал прежде всего как практик. Он рассказывал, как нанимал разных мастеров: строителей, скульпторов, витражистов, ювелиров, приехавших отовсюду. Если говорить современным языком, Сугерий был великолепным менеджером. Как собрать средства для такой гигантской стройки? В дело шли доходы с многочисленных земель, и аббат заботился о взыскании всех причитавшихся платежей, выслушивал небезосновательные обвинения в скаредности. Доходы от ярмарки в Ланди оказались настолько кстати, что невольно задаешься вопросом, а не явилась ли столь яростно отстаиваемая Сугерием легализация этой ярмарки необходимым экономическим шагом к созданию храма?

Много средств приносили благочестивые паломники. Изобретательность Сугерия не знала границ. Так, желая украсить драгоценными камнями антепендиум (переднюю стенку) алтаря, воздвигнутого над тем местом, где некогда был погребен святой Дионисий, Сугерий при большом стечении прелатов, сеньоров и коронованных особ первым положил на алтарь свой перстень. После чего все последовали его примеру:

«Можно было видеть, как король, принцы и другие выдающиеся люди снимали кольца с рук и приказывали, из любви к святым мученикам, чтобы золото, камни и драгоценные жемчужины были вставлены в антепендиум. Подобным же образом архиепископы и епископы клали туда даже кольца, символы своей епископской власти...».

Однажды Сугерий провел бессонную ночь, размышляя, где достать толстые бревна для кровли западной части церкви. И наутро с группой лесорубов он отправился в окрестные леса, хотя надежды найти старые деревья не было, как казалось, никакой, поскольку раньше их вырубили для строительства палисада вокруг замка. И все же за девять часов поисков в лесной чаще Сугерию удалось найти двенадцать стволов нужной толщины.

Сугерий принялся за перестройку храма Сен-Дени в 1137 году. Казалось бы, необходимость расширения была столь очевидной, что не требовала обстоятельной аргументации. Однако аббат вновь и вновь приводил доводы, оправдывавшие это предприятие. Он объяснял, что Дагоберт сделал церковь недостаточно большой вовсе не по недостатку благочестия, а потому, что в те давние времена храмов большого размера не строили (в этом аббат проявлял редкую способность осознать динамику исторических изменений). Дело в том, что, согласно монастырскому преданию, старую церковь освятил сам Христос, поэтому сломать старое здание значило стать святотатцем. Пиетет к древней церкви долго мешал аббату приступить к перестройке базилики, сначала он пытался лишь укреплять обветшавшие стены нефов, вставляя выпавшие из них камни, стараясь все сохранить, «как если бы это были реликвии». Но, в конце концов, «воодушевленный советами мудрых мужей и молитвами многих монахов» он с Божьей помощью и при содействии святых патронов начал ломать западную часть храма.

По всей вероятности, порицания в его адрес исходили от монастырской братии, которую пугали и расходы, и сама новизна затеи. Сугерий не раз в своих текстах упоминал о людях, неодобрительно относившихся к тому или иному этапу его строительства. Еще большие основания для тревоги вызывал у аббата воинствующий аскетизм Бернарда Клервоского. «Что делать золоту в храме?» — часто восклицал Бернард. Главные его оппоненты, монахи Клюнийской конгрегации, могли игнорировать эти нападки, за их плечами лежал опыт вековой традиции и величайший авторитет в христианском мире, но аббат Сугерий выступал как новатор, к тому же он менее всего хотел обострения отношений с реформаторами и папством, слишком опасным такой конфликт мог оказаться и для аббатства, и для королевской власти.

Но то, что церковь главного королевского аббатства должна быть обставлена с максимальной пышностью, в этом аббат был уверен. И он находит основания для ответа на критику. Здесь пригодился авторитет короля Дагоберта, заставившего древнюю церковь сиять несравненным блеском. «Каждая дорогая и драгоценная вещь должна служить в первую очередь и прежде всего для свершения святой Евхаристии... должно с неустанным рвением и глубоким благоговением предоставлять золотые сосуды, драгоценные камни и все, что только есть самого ценного среди всех сотворенных вещей, для принятия крови Христа. Подлинно, ни мы, ни наши средства недостаточны для этого служения. Клеветники возражают, что благочестие, чистое сердце и ревностная вера достаточны для этого священнодействия; мы тоже положительно и настойчиво утверждаем, что это главное. Но мы утверждаем, что должны выказывать свое благочестие также и украшением священных сосудов.».

У Сугерия был авторитет, ссылка на который удесятеряла силу его доводов. Ведь сам святой Дионисий, епископ Парижский, патрон монастыря и королевства, был, как тогда полагали, автором бесценной рукописи — трактата о небесной иерархии. На латинский язык его перевел в IX веке Иоанн Скот Эриугена, а император Людовик Благочестивый передал сей манускрипт в Сен-Дени. В этом трактате Бог был описан как абсолютный, истинный, всепроникающий свет, «незримое солнце». Эманации божественного света пронизывают весь мир от высших сущностей до низших ступеней материи, одухотворяя его. По мере удаления от Бога, сила света убывает, но ни на одной ступени не затухает окончательно. Даже в камне присутствует частица света. Человек способен воспринимать Божественный свет только тогда, когда тот заключен в материальных предметах, и постигает его как красоту и гармонию. Но это постижение освещает человеческий разум и ведет его ввысь, от материального к нематериальному, к трансцендентной причине красоты и гармонии, к Богу. Поэтому человеку для познания Всевышнего следует доверяться свидетельствам своего чувственного опыта.

Сугерий с энтузиазмом воспринял эту сторону рассуждений автора, чьи мощи, как он полагал, хранились в крипте родного аббатства. Говоря о чувствах, которые вызывало у него созерцание драгоценных камней, он черпал вдохновение из прославленного трактата: «Когда я восторгаюсь красотой дома Божия, и прелесть драгоценных камней уводит меня от внешних забот, и благочестивая медитация побуждает меня размышлять, переходя от того, что материально, к тому, что нематериально, к разнообразию священных предметов, тогда мне кажется, что я пребываю в какой-то странной области универсума, и не в тине земли, и не в чистоте небес, и что по милости Божией я могу быть восхищен из этого низшего мира в тот высший мир анагогическим образом». Вспомним, что парижские богословы именно в эти годы определяли анагогический смысл Священного Писания как обеспечивающий восхождение человеческого разума от дольнего к горнему.

Конечно, подбирая оправдания для великолепия убранства, Сугерий реализовывал еще и очевидную личную потребность в художественных переживаниях, свойственную ему редкую эстетическую одаренность. Вот как он описывал литургическую чашу из сардоникса, «в которой камень сард красных с переливами оттенков так решительно спорит с чернотой оникса, что кажется, один цвет посягает на другой, вторгаясь в него». Здесь мы в полной мере видим новую эстетику света, блеска, сияния, в которой Сугерий, а за ним и все мастера готического искусства усматривали зримое проявление незримой Божественности.

Пришел ли Сугерий к этим выводам самостоятельно, изучая почитаемую, но доселе малопонятную рукопись Ареопагита? Когда он находил время проникать в религиозно-философские тайны, управляя правой рукой королевством, а левой — аббатством? Очень похоже, что у него имелись в этом помощники. Ведь рядом — стоило перейти по «королевской дороге» равнину Ланди, спуститься вниз и переправиться через реку — уже трудились интеллектуалы Левого берега. В 1130-х годах Гуго Сен-Викторский написал комментарии к трактату о небесной иерархии, где, хотя и другими словами, но выразил те же идеи, что и Сугерий, придав мистическое содержание эстетике света. Возможно, что у викторинцев был свой текст этого редчайшего по тем временам трактата. Однако правдоподобным выглядит и предположение, что Гуго знакомился с рукописью, хранившейся в библиотеке аббатства Сен-Дени. Тогда, чтобы узнать о взглядах ученого на трактат о небесной иерархии, Сугерию даже не надо было утруждать себя трехчасовой прогулкой на Левый берег. Достаточно было личной беседы где-нибудь в келье самого аббата, ведь без его разрешения столь ценную книгу никому бы не выдали. Сугерий должен был удостовериться в благонамеренности ученого (еще свежа была обида на Абеляра, попытавшегося оспорить статус святого Дионисия). Возможно, отношения аббата с Гуго Сен-Викторским складывались иначе, но не знать друг о друге они не могли. В любом случае, концентрация интеллектуальной жизни в одном месте уже начала приносить зримые плоды в Париже и его округе.

Но гипотеза о влиянии викторинского богослова ни в коей мере не должна умалять гениальности Сугерия: он писал сам, и ему не обязательно нужны были образцы для подражания, чтобы выражать свои богатые идеи.

Итак, свет и светоносность стали главной задачей, которая была решена и реализована в архитектуре базилики Сен-Дени, главным образом в конструкции его хора. Сугерий хотел добиться того же для трансепта и нефов, но в его время никто еще не мог справиться с этой строительной задумкой.

Фасад и нартекс (притвор) церкви Сен-Дени были освящены 9 июня 1140 года. Сугерий сразу же с жаром принялся за сооружение восточной части здания — хора. От того хора до настоящего времени сохранилась только часть — деамбулаторий, двойной обход с венцом из семи округлых капелл и двух прямоугольных капелл по краям, уникальное по смелости и ясности конструктивной мысли сооружение. Двойной обход был построен так, что внутреннее полукольцо сливалось с внешним, так как колонки, разделявшие их, были тонки и расставлены с большими интервалами. Все своды взаимозависимы, а благодаря одинаковости линий стрельчатых нервюр и поперечных арок свод выглядел как бы вздымаемым воздушным потоком, тонкость опор усиливала это впечатление.

Созданию единого легкого воздушного пространства в огромной степени способствовал свет, сыгравший здесь новую, гораздо большую роль, чем в романском здании. Окна в капеллах большие, они начинаются низко от земли и достигают сводов. Непроницаемая плоскость стены занимает ничтожно малое место в сравнении с прозрачными стеклянными поверхностями. По существу, стена служит лишь их обрамлением. Свет обильно и беспрепятственно заливает хор. Это происходит не только из-за масштабов оконных проемов, но еще и потому, что все опоры хора — контрфорсы, разделяющие капеллы, и колонны обоих обходов — поставлены по одним и тем же осям, сходящимся в центре средней части хора. Таким образом, на пути световых потоков оказываются устранены все преграды, что и обеспечивало «непрерывность света» — lux continua, о которой восторженно писал Сугерий.

Если говорить о конструктивных и структурных новшествах хора церкви Сен-Дени и сравнить ее с романской архитектурой, можно констатировать, что в базилике уже присутствовали все признаки готики. Был стрельчатый нервюрный свод с облегченной кладкой распалубок, пространство церкви едино, неделимо и решительно преобладало над массой. Победа над каменной материей была осуществлена за счет легкой конструкции сводов, тонкости опор и больших расстояний между ними, радикального вытеснения плоскости стен из внешней оболочки хора и замены ее стеклянными плоскостями. С этим связано и еще одно свойство хора: все его архитектурные формы — колонны и своды — рисуются на световом фоне.

Архитектуре хора, может быть, и не хватало величественности последующих построек, но в этой своей части базилика кажется соразмерной людям и приветливой. Человек попадал в особую поэтическую, лирическую атмосферу, когда он видел, как изваянные из золотистого камня невесомые стволы и капители колонок купались в голубом свете витражей.

Сугерий был восторженным ценителем витражей. Он часто говорил о «сапфирной материи» — при изготовлении стекол в сплав по его указанию добавлялись измельченные сапфиры, которые, как он думал, делали стекла небесно-голубыми. С гордостью аббат писал, что истратил 700 ливров на витражи, собрав мастеров разных наций. Не он выдумал витражи, они встречались и в романских церквях. Новым было соотношение стеклянных плоскостей и каменной материи, благодаря чему витраж стал равноправной с архитектурой компонентой в ансамбле храмового интерьера.

Окна романских церквей, далеко отстоящие друг от друга, не могли дать эффекта наполненности светом. Здесь же четырнадцать окон (каждое размером 4,59 м в высоту на 1,92 м в ширину), по два в семи капеллах, поставленные близко друг к другу, обеспечивали ту непрерывность и нескончаемость света, о которой неоднократно упоминал в своих записках Сугерий. Важным новшеством стало и появление фигурной железной арматуры, в нескольких окнах сохранилась система кованых кругов.

Тематическую программу витражных изображений и иконографию многих сцен разрабатывал сам Сугерий. Осевая капелла посвящена Богоматери. В капелле до настоящего времени находится витраж с деревом Иессеевым, где изображены израильские цари, предки Христа, Богоматерь, сам Христос и пророки, предсказавшие Его приход в мир. Второе окно капеллы украшал витраж со сценами детства Христа.

Строительство хора было завершено в октябре 1143 года. 14 июня 1144 года в присутствии короля Людовика VII и его жены Алиеноры, многочисленной знати, французских и английских архиепископов и епископов состоялось торжественное освящение храма. Церемония сопровождалась перенесением реликвий Страстей Христа, а также мощей святого Дионисия и других святых из крипты на алтари, которые были специально воздвигнуты в капеллах и посреди пространства хора. Быстрота, с которой был построен хор, составлял предмет особой гордости Сугерия. В своем отчете о строительстве он писал: «Насколько десница Господня, действующая в таких случаях, осенила это творение, неоспоримо доказывается тем фактом, что все великолепное сооружение было закончено за три года и три месяца, от крипты внизу до вершин сводов наверху, выполнено с таким разнообразным множеством арок и колонн, и включая завершение кровли».

Здание базилики было величественно, оно вызывало благоговение, но главное — оно было прекрасно, и именно красота нового храма производила на всех неизгладимое впечатление. Сугерий, при всех своих достоинствах обладавший еще и врожденным эстетическим вкусом, сделал для Парижа много — он первым начал превращать его в подлинную столицу Красоты.