Старец кивнул, перебирая четки:

- Именно так, сын мой. В моменты бедствий, сомнений и отчаяния человек бросается к Богу, как к последней надежде. Но молитва – не просто крик о помощи, не прошение о хлебе насущном. Это процесс очищения, возвращения к себе истинному. В ней мы встречаемся не только с Богом, но и с собою. Начинаешь молиться – и вдруг выплывают страхи, грехи, сомнения, что таились в потемках души. Молитва вытягивает их на свет, заставляет взглянуть без иллюзий. Это тяжелое испытание, но без него нет роста.

Он помолчал, глядя в окно, где сумерки сгущались, и продолжил:

- Поле души – поле битвы, Федор Михайлович. Молитва – не тихий разговор, но внутренняя война. Битва за чистоту мысли, за искренность, за готовность принять волю Божию, какой бы она ни была. Искушение сомнения приходит к каждому: «А услышит ли меня Бог? Стоит ли молиться, если все предопределено?» Но в этом и решается исход. Молитва требует доверия, а доверие – это смирение. Человек горд, он хочет все сам, по своим расчетам. Но молитва учит: есть Сила выше нас, превышающая наши планы.

Я почувствовал, как горло сжимается от воспоминаний о своей собственной гордыне – о тех годах в Омске, на каторге, где я думал, что Бог оставил меня.

- А утешение, отче? – прошептал я, заглядывая ему в глаза. – Есть ли оно в этой битве?

Старец положил руку на мою:

- Да, чадо, молитва – не только битва, но и утешение. Когда пройдешь через искушения, найдешь силы молиться искренне – душа обретает покой. Не мир внешний меняет молитва, но мир внутри тебя. Она открывает духовный горизонт, показывает, что жизнь – не череда событий, а связь с вечностью. И вот озарение: молитва – не только твой путь к Богу, но и Его путь к тебе. Через нее благодать проникает, очищая, исцеляя, возвышая.

Тут старец взял четки и начал перебирать их медленнее, бормоча под нос:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного.

Я замер, слыша эту Иисусову молитву, простую, как вздох.

- Вот, сын мой, – сказал он, не прерывая, – странное дело: повторять одни и те же слова, словно в них все спасение. А ведь так и есть! За простотой сей скрыта вся человеческая судьба, стремление к Богу и борьба с собою. Человеку трудно молиться: ум наш неспокоен, как море в бурю, мечется в мыслях о прошлом, будущем, планах. Но эта молитва – ответ на метания. В ней призываешь Имя, что соединяет с Богом, как мост из суетного мира в святой.

Он поднял глаза, полные света:

- Парадокс в ней: простота и трудность. Слова можно повторять бесконечно, даже не думая, но истинно молиться – значит отречься от себя, от мыслей, желаний. Говоря «помилуй мя», признаешь зависимость от Бога. Гордыня восстает, хочет силы своей, но молитва учит смирению. И чудо: повторяя с верой, меняешься незаметно. Ум успокаивается, сосредотачивается на Боге, и в сердце просыпается радость, уверенность, что Он слышит, несмотря на грехи наши.

Я спросил:

- Но как удержаться, отче, когда мысли одолевают, лень, скука, отчаяние?

Старец вздохнул:

- Постоянством, чадо. Душа склонна к метаниям, но молитва учит стойкости. Трудись долго, через непонимание – и обретешь связь с Богом живым, в сердце. Не абстрактным, в небесах, но рядом, знающим немощи наши. Это путь к познанию себя и места в мире – терпеливый труд, смирение, вера, надежда.

Он помолчал, перебирая четки, и снова заговорил:

- Молитва, сын мой, это глубочайшее ощущение присутствия Бога. Это не простое религиозное волнение, но глубинное состояние души, отражающее поиски смысла. Оно скрыто и явно, как мрак и свет, затрагивает не моменты, но суть внутреннего мира. Рациональное и иррациональное пересекаются в нем, вера и сомнение сталкиваются. Начало его – стремление к высшему смыслу, – продолжал он. – Сталкиваясь с непознаваемым, человек ощущает нужду в познать Творца. В отчаянии и радости осознает малость свою и тянется к бесконечному. Это двигатель поисков истины.

Я кивнул, вспоминая Ивана Карамазова и его бунт против Бога.

- Но сомнение, отче? – спросил я. – Оно жжет, как огонь.

- Да, – ответил старец, – чувство Бога сопровождается борьбой с сомнением. Страх пред непознаваемым, кризис веры – но в этой борьбе рождается подлинное понимание. В этом трансформация, – добавил он. – Чувство Бога меняет личность, формирует мораль, делает чувствительной к добру и злу. Оно основа гармонии, понимания себя и мира. Чувство Бога связано с любовью и состраданием. Осознавая присутствие Высшего, человек находит в себе милосердие, превосходящее границы. Это источник силы, вдохновения, влияющий на жизнь и отношения.

Мы говорили до глубокой ночи. Он мне подарил свои четки. Тогда в Оптиной я нашел не ответы, но вопросы, что ведут к истине. И ныне, перебирая те четки, сердцем повторяю: "Господи Иисусе Христе, помилуй мя". Ах, как просто и как глубоко!

+

Интердюдия

Рассказ старца Амвросия Оптинского

о Фёдоре Михайловиче Достоевском

+

Скажу вам не о книжном человеке, а о душе живой, страдальческой, которую Господь провёл через смерть - и вернул к жизни.

Это о Фёдоре Михайловиче Достоевском. Видел я его, говорил с ним, и сердце его помню до сих пор.

Пришёл он к нам после великой скорби - умер у него сынок, Алёша. Глаза у него были красные, руки дрожали, голос еле слышен. Сел напротив и молчит.

- Тяжело, - говорит, - батюшка… душа пустая.

А я ему:

- Ну, брат, когда душа пустая, - значит, Господь хочет туда войти.

Мы сидели с ним долго, и он рассказывал про свою жизнь - всю, как она есть, без прикрас. Говорил про юность, про гордость, про то, как хотел устроить мир без Бога, по-умному, по-человечески. А потом Господь показал ему, что разум без веры - как лампа без масла. Света нет, а дым есть.

Он рассказал мне про казнь. О, - это великая тайна.

Вывели их тогда на Семёновский плац. Мороз, солнце низко стоит, барабаны гремят. Прочитали приговор - расстрел.

Поставили у столба. Белые рубахи - как саваны. И вот: пять минут до выстрела. Пять минут.

- Батюшка, - говорит он, - за эти пять минут я прожил всю жизнь. Всё, что казалось важным - суета, прах. Всё, что было забыто - всплыло. Вспомнил мать, детство, молитвы… И понял: жизнь - дар, а я всё время жил как должник, не благодарил.

Он сказал, что в ту минуту ему открылось небо - не глазами, а сердцем. Стало ясно: смерть не конец, а порог.

А потом вдруг объявляют: «Помилованы!» И вот что странно - радости особой не было, только тихое изумление. Словно кто-то сказал ему: «Теперь живи по-новому». И он понял: прежний Фёдор умер, а новый только начал дышать.

Вот так Господь учит. Одному - через болезнь, другому - через бедность, третьему - через страх смерти. Но цель одна: чтоб человек перестал быть камнем и стал сердцем.

После казни была каторга. Годы страдания. Он говорил:

- Там я понял, батюшка, что даже в аду человеческом есть место для света.

Заключённые - злые, израненные, а как наступила Пасха, запели: «Христос воскресе из мертвых…» И он заплакал. «Я понял, - говорит, - что Бог рядом даже там, где всё мерзко и безнадёжно».

Вот это и есть тайна: нет такого места, куда бы Христос не сошёл. Он и во ад сошёл, чтобы и оттуда вывести людей. Потому и Достоевский потом писал, что не верит в безвозвратную погибель - верит, что и в аду можно воззвать: «Господи, помилуй», и Господь услышит. Не самоуверенно - а с болью, с надеждой на милость Божию, Которая выше суда.

Он спрашивал меня:

- Батюшка, а если человек согрешил страшно, можно ли ему спастись?

Я сказал:

- Если кается - можно. Если не кается - не может.

И добавил:

- Бог милосерден, но не насильно спасает.

Он кивнул и тихо сказал:

- Вот об этом и хочу писать всю жизнь.

А ведь в его книгах всё это и есть: борьба света и тьмы в сердце человека. «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание» - не романы это, а исповедь человечества. В каждом герое он видит себя - грешного, ищущего, упавшего и встающего.

Но если всё это сжать в одно зерно, то зерно это - Семёновский плац.

Там он понял, что смерть - зеркало. Смотришь в неё - и видишь, кто ты есть.

Один - богохульствует, другой - молится, третий - плачет.

А кто увидит в смерти лик Христов, тот уже не умрёт, потому что в нём начинается воскресение.

Он говорил мне:

- Батюшка, я понял, что смерть - это свет, слишком яркий для наших глаз.

Я сказал:

- Вот, брат, теперь ты и стал христианином.

Так Господь водит человека. Через страдание - к милости, через страх - к любви.

Потому я и говорю вам, детки: не бойтесь скорбей. Они горькие, но целебные. Как лекарство, от которого лицо морщится, а душа оживает.

Когда приходят болезни, потери, страхи - не унывайте. Скажите: «Господи, благодарю Тебя, что Ты пришёл ко мне». И вы почувствуете: боль становится теплее, а сердце - мягче.

Фёдор Михайлович потом часто говорил, что каторга и казнь были для него не наказанием, а школой. Там он узнал покаяние, то есть жизнь настоящую.

И я скажу вам: покаяние - это не слёзы только. Это перемена дыхания. Человек раньше дышал собой, а потом начинает дышать Богом.

Вот почему, чада мои, всё, что страшит нас, - полезно. Смерть, страдания, утраты - это ключи от дверей, за которыми начинается радость.

Смерть не враг. Она - вестница. Через неё мы переступаем в жизнь, где нет ни ночи, ни страха.

И когда Достоевский пришёл в Оптину, он уже знал это сердцем. Сидел, молчал, потом сказал:

- Батюшка, я теперь ничего не боюсь.

А я ему:

- Вот теперь ты жив.

Так и вы, детки, живите - не умом, а сердцем, не страхом, а благодарностью. Каждое утро встречайте, как последний рассвет, и каждое «Господи, помилуй» говорите так, будто от него зависит вся вечность.

А когда придёт смерть - не бегите. Встаньте, перекреститесь и скажите:

- Господи, я иду к Тебе.

И тогда смерть станет не пропастью, а объятьем.

А я, грешный Амвросий, прошу ваших молитв, чтоб и мне Господь дал такую веру, какую дал Фёдору Михайловичу - веру, прошедшую через пламя и ставшую светом.

Благослови вас Господь, чада мои.

Скорбите - но радуйтесь. Плачьте - но верьте.

+

Письмо иеромонаха Тихона

Фёдору Михайловичу Достоевскому

+

Многоуважаемый и дорогой во Христе Фёдор Михайлович!

Вы писали мне о разговоре, случившемся с Вами, когда один из собеседников, рассуждая о героях Ваших произведений, дал им такую оценку: «Это психология людей без стержня, с некрепкой нервной системой, без твёрдых принципов, нестойких».

И что Вы, выслушав сие, ответили лишь: «Могу только перекреститься и сказать: “Слава Тебе, Господи, что я не на их месте”» - и спросили меня, что именно я разумею в этих словах.

Отвечаю Вам просто и со всей откровенностью сердца.

Когда я говорю: «Слава Тебе, Господи, что я не на их месте», - я говорю это не с осуждением, но с благодарностью и страхом. Ибо герои Ваши - не просто люди слабые или надломленные. Это души, доведённые до предела, до последнего человеческого крика. Это сердца, поставленные на край бездны, где всякая опора колеблется и каждый шаг может обернуться падением.

Люди охотно судят: «Без стержня, без веры, без принципов». Но кто из нас дерзнёт утверждать, что сам устоял бы, оказавшись в такой глубине боли, отчаяния и сомнения? Если бы Господь хотя бы на краткий миг отнял Свою руку, удерживающую нас от падения, - не всякий ли из нас пошатнулся бы? Потому я и перекрестился: не из чувства превосходства, а из трепета и благодарности.

Господи, сохрани и меня от подобного испытания.

Вы, Фёдор Михайлович, показали людей, у которых вера болит, совесть не умолкает, сердце разрывается. В этом - их мука, но и их правда. Они ищут Бога - пусть в темноте, пусть на ощупь, пусть со слезами и криком. Но они ищут.

А страшнее всего - иное: равнодушие. Когда человек живёт спокойно, устроенно, но уже ничего не ищет, не страдает, не молится и не вопрошает. Страдание - ещё признак живой души; равнодушие же есть начало её смерти.

Вот почему я сказал те слова. Не из осуждения, но из сострадания. И из памяти о том, что всякий человек, при иных обстоятельствах, при иной мере боли, мог бы оказаться на их месте - и, быть может, не устоять.

С молитвой о Вас и с глубоким уважением,

І. Тихон

+

ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ

+

Зал Санкт-Петербургского университета. Зал полон. На трибуне Федор Михайлович Достоевский человек с усталым, нервным лицом. Он говорит, почти не глядя на публику, временами резко поднимая голову и вперяя взгляд в толпу. Говорит порывисто, с длинными паузами, запинками, словно вырывая слова из самого нутра. Голос то сух и резок, то неожиданно смягчается, почти до шёпота. В руках он мнёт листки, но не смотрит на них.

- Милостивые государи и милостивые государыни!

Он откашливается..

- ..Меня пригласили… да. Поговорить. О «Дневнике». О времени нашем. О том, что болит. И ведь не скажешь вполовину, всё равно не поймут, осудят, засмеют. А молчать - нет, уж нельзя, стыд сожжёт, внутреннее беспокойство жизнь отравит. Потому и буду говорить, хоть и предвижу, как многим покажется странным, диким, отсталым то, что накипело.

Говорят, я «мрачный писатель». Что я в язвах копаюсь. А где же ещё копаться-то, как не в ране? Вся наша человеческая жизнь нынче - одна сплошная, не закрывающаяся рана. И одна из самых гноящихся - это наше отношение… нет, даже не отношение - наш побег. Наше добровольное, почти торжественное бегство от Церкви.

Не подумайте, что я о ризах, о свечах, о земных поклонах буду толковать. О, нет! Это всё оболочка, форма. Я о духе. О том духе живом, который из общества нашего словно выходит. Иссякает. Сохнет. И на место его водворяется дух иной - трезвый, холодный, расчётливый, самодовольный и… страшно одинокий.