На следующий день по-прежнему стояла жара.

Ночью не было даже намека на дождь. Ветер дул слабый, и огонь в горах продвинулся недалеко. Сара снова проснулась первой, снова около десяти. Она отыскала ребенка на том же месте, что накануне, он сидел на ступенях веранды и глядел на сад, терзаемый солнцем.

— Смотрю, как бегают ящерицы, — сказал он.

С голыми ягодицами, в одной рубашке, он неотрывно смотрел на заросли горькой тыквы, из которых, по его мнению, появлялись ящерицы, стремившиеся к тростникам у реки. Она прошла на кухню. Домработница всегда варила кофе заранее. Подогревать его Сара не стала. Она выпила большую чашку — после жарких ночей, как и после спиртного, ее мучила жажда, — потом вернулась, закурила и села на ступенях рядом с ребенком.

И, поскольку был отпуск, ей не оставалось ничего другого, как ждать прихода Люди или Дианы.

Глядя вдаль на заросли горькой тыквы, малыш по-прежнему выслеживал ящериц.

— Много ящериц видел?

— Мильон, — ребенок задумался, — два мильона, не меньше. — Он повернулся к матери, но мысли его были далеко. — А папа?

— Спит. Хочешь есть?

— Я скрал хлеб на кухне, хочу, чтобы папа поймал мне ящерицу.

Она склонилась над ним, поцеловала. Как всегда, почувствовала напитанный солнцем запах.

— Ты что, сам справился и позавтракал?

— Я сходил к Жанне, она сказала: «Вот черт!» Тогда я пошел на кухню и взял в шкафу хлеба.

— Я бы дала тебе молока, — сказала как будто самой себе Сара, — но к утру оно здесь уже кислое. Давай я сделаю чай. Будешь чай?

— Да, а когда папа проснется, я скажу ему, чтобы он поймал ящерицу, и посажу ее в ящик.

Она вновь склонилась к нему и поцеловала, опять вдохнула — до головокружения — солнечный запах детских волос.

— Люблю тебя сильнее, чем целое море! — сказала она.

— А океан?

— Сильнее океана. Сильнее всего на свете!

— А если на свете этого нет?

— Сильнее всего, что есть на Земле, и всего, чего на ней нету!

— Я тоже, — рассеянно сказал ребенок, — а вот чего бы мне хотелось, так это красную ящерицу! Папа сказал, такие бывают.

— Бывают.

Она взяла его на руки, но он начал отбиваться, весь в мыслях о ящерицах. Она опустила его на землю, и малыш сразу вернулся к своей неустанной слежке.

Она пошла обратно, выпила еще кофе и заварила чай. Домработница встала. Она явилась на кухню потягиваясь и зевая. Должно быть, уснула она очень поздно. Косметика осталась со вчерашнего вечера, завитые волосы растрепались, лицо было какое-то разнузданное и перепачканное. Жара была настолько выматывающей, что редко хватало сил друг друга приветствовать. Домработница молча налила холодного кофе и, подобно сомнамбуле, отправилась в ванную. После встал Жак. Он подошел к Саре, поцеловал ее без единого слова и тоже выпил чашку холодного кофе. После он сделал то же, что Сара, — устроился на ступенях веранды. Она слышала, как он, изможденный, что-то говорит там о красных ящерицах. Чай заварился, и она принесла чашку ребенку.

— Ну и ночка, — произнес Жак. — Но после кофе немного лучше.

— Пора, пора уже пойти дождику.

Ребенок залпом выпил чай и просил еще. Дети и растения изнемогали от жажды.

— Два часа спал на веранде, постель просто горела. Я весь одуревший.

— Мы все, кроме Люди. — Она села на ступенях подле него.

— Папа, красная ящерица!

— Таких не бывает, — воскликнул Жак.

Он пошел на кухню, набрал кувшин холодной воды и отправился умываться в саду, возле горьких тыкв.

— Бедные дурацкие тыквы, ничего им больше не светит, — сказал он.

Она тоже пошла на кухню, наполнила кувшин и долго ополаскивала ребенка, на этот раз возле цинний. Рыбак за забором смотрел на них, улыбаясь. Ребенок, зажмурившись, звонко смеялся. Она еще трижды наполняла кувшин и лила на него воду долго, медленно.

— Как хорошо, что в скважине еще есть вода! — воскликнул рыбак.

— И правда!

Она не стала вытирать малыша, позволив ему голышом побегать по саду, чтобы он дольше ощущал свежесть.

На крыльцо вышла домработница — готовая, подкрашенная, с тряпкой в руке.

— Что будете? Я подыхаю.

— Да мы все подыхаем! — ответил Жак.

Сара умылась, как Жак, возле стеблей горькой тыквы. Потом, поскольку ванная наконец освободилась, она оделась и причесалась, делая все очень медленно. Вероятно, еще медленнее, чем просто из-за жары.

Так прошел целый час.

Жак, сидя на ступенях веранды, курил и смотрел на реку. С ребенком он не играл, сидел молча. Слишком жаркими были ночи. Сон выматывал. И по утрам — ничем не занятым, тяжким, — требовалось долго приходить в себя. Сара наконец села возле него. Приближалась пора купаний. Наступал час Корнеля*, когда приходилось выбирать поход к морю.

— Мне немного лучше, — сказала Сара. — А тебе?

— Нормально, — он посмотрел на нее, — а тебе, кажется, на самом деле уже хорошо.

— Да, получше. Во всем мире жара.

— Может быть. Но теперь, кажется, мне самому тут не нравится. — Он закурил. — Так что? О чем вы разговаривали?

— Обо всем и ни о чем.

— А еще?

— Да как обычно.

— Понятно.

Отсылка к Сиду и проблеме выбора между чувством и долгом.

— Забавно, мне бы в голову не пришло спрашивать, что вы обсуждали с Дианой.

— С Дианой все по-другому, — ответил он, поколебавшись, — ты прекрасно знаешь, я отдал ее тебе.

— Знаю.

Жак потянулся.

— Как же я хочу путешествовать! — воскликнул он. — Поехать куда-нибудь.

— А когда ты отдал ее мне?

— Какая разница?

— Я сказала, что знаю, но я не придавала этому такого значения.

— Да уже не помню… года два назад… Что это меняет?

— Ничего. Мне уже не хочется уезжать.

— А мне хочется. Хочется отправиться в путешествие. Я прямо подыхаю. Года два не работать и путешествовать.

— Жить в отелях, наверное, чудесно. Диана часто живет в отелях.

— Да. Думаю, ей это нужнее, чем кому-то еще.

— Наверное. Мне бы тоже так хотелось. Например, вот сейчас. А почему ей нужнее?

— Как сказать? Ей сложнее обустраиваться, пускать корни…

— Ей везет, она очень умная.

— Как одно с другим связано?

— Да никак. Просто размышляю. Это самая умная женщина из всех, что ты знаешь.

— Думаю, да. Но это ничего особенного не значит.

— Жаль.

— Что именно?

— Что ты отдал ее мне.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что с этим умом делать.

— Это попросту самомнение. Кстати, мне на него тоже плевать.

— Ты всегда так говоришь. Я сама теперь не очень-то понимаю, зачем этот ум нужен.

— Нет, — воскликнул Жак. — Это просто непомерное самомнение.

— Если ты так уверен, ладно.

— Как же ты порой умеешь трепать мне нервы. — Жак встал, пошел на кухню, налил чашку холодного кофе и вернулся. — Думаю, я все же отправлюсь путешествовать.

Он посмотрел на Сару, глядевшую в сторону реки. Ребенок играл в лучах солнца.

— В поездке можно обойтись без всего.

— Да, — ответила Сара. — В отеле можно быть в полном одиночестве.

— Именно.

Он снова сел рядом с ней не ступеньках.

— А что этот тип собой представляет?

— Я не так хорошо его знаю. Он не особенно разговорчив.

— С ним все не так, как с теми, что постоянно болтают?

— Отчасти да.

— Не знаю почему, он мне не нравится.

Сара ничего не сказала.

— Я не доверяю людям, которые все время настороже. Эта аристократическая сдержанность мне не нравится.

— Тебе нужно время, чтобы отыскать людей, которые будут нравиться.

— Да, наверное.

— Вот увидишь, со временем он тебе понравится.

— Ты так считаешь?

— Вот сам увидишь.

Они замолчали, в калитку вошла Диана. Обычно она приходила позже Люди. Сегодня она приехала на велосипеде.

— Умираю, — сказала она, — у вас нет холодной воды? Я взяла велосипед у Люди, чтобы доехать быстрее.

Домработница принесла стакан воды. Диана выпила его залпом. Потом села на крыльцо.

— В остальном все ничего, — сказала она.

— У тебя красивая юбка, — сказал Жак.

— Юбка старая, — сказала Диана, она посмотрела на Сару. — Идем купаться?

— Возьму одежду, — сказал Жак. Он ушел в дом.

Ребенок играл неподалеку от Дианы и Сары, в тени горькой тыквы, в том самом месте, где умывался Жак.

— В грязи хорошо играется, — поддержала его Диана.

Он уже вымазался, но для детей все было лучше в сравнении с солнцем. Солнце пугало.

— Мы поругались, — сказала Сара.

— Вижу, а из-за чего?

— Да из-за какой-то ерунды, — ответила Сара, неопределенно махнув рукой.

Диана склонилась к ней, не сводя глаз.

— Правда из-за ерунды?

— Правда.

— Ты рано вчера вернулась.

— Выпили по бокалу с этим Жаном.

— Видела его утром в отеле. Он симпатичный.

— Он как-то отличается от остальных.

— Да, именно.

Пришла домработница, умывшаяся и причесанная.

— Так и что, — начала она, — чем будете заниматься сегодня?

Женщины захохотали.

— Не знаю, — ответила Сара.

— Чего, от меня советов не ждите! — шутя, воскликнула домработница.

— Надо подумать, — сказала Диана.

Прихватив одежду, вернулся Жак.

— Идем?

— Сейчас Люди придет, — сказала Диана, — давайте его подождем. Он вышел тогда же, когда и я.

— Вечно надо кого-нибудь ждать, — сказал Жак. — Что ж, подождем.

Все остались молча сидеть на крыльце, дымя сигаретами, потом из-за забора появился Люди. Свеж, как майская роза.

— Какая чудесная сегодня погода! — воскликнул он.

— Ты издеваешься? — спросил Жак.

— О, нет, жара просто прекрасна! Пока шел, слышал, как внутри закипает кровь, правда! Надо поторапливаться, там этот тип собирается в Пунта-Бьянка. А солнце и впрямь такое, что пора ехать. Он возьмет четверых, а Джулио еще шестерых. Поместимся?

— Поместимся, да? — спросила Диана.

Сара кивнула. Жак был в нерешительности:

— Я бы лучше остался и почитал.

— Здесь невозможно читать, — возразила Сара, — ты прекрасно знаешь.

Снова пришла домработница.

— Может, я вам тут докучаю, но чем вы сегодня займетесь?

— Поедем на прогулку на катере, — ответил Люди. — Ребенка мы взять не можем, солнце в Пунта-Бьянка для детей просто губительно.

— Покормите его, — сказала Сара, — дайте ему ветчины с артишоком.

— А как будет «ветчина»?

— Prosciutto, — сказал Люди. — А «вареная ветчина» — prosciutto cotto.

— Неужто вы думаете, я запомню?!

— Когда спрашиваете, берите бумагу и карандаш, — сказала Сара.

— Я вот думаю, что с вами со всеми сегодня такое? — парировала домработница.

Она принесла бумагу. Люди все записал.

— А чего с малышом делать?

— Сходите на пляж, и глядите в оба! — ответила Сара.

— Предупреждаю, если ринется в воду, ловить не стану, воды я страшно боюсь.

Люди встал и внимательно на нее посмотрел.

— Вы просто невероятная женщина, никогда не встречал никого похожего!

Домработница, польщенная, заулыбалась Люди.

— Что ж за дерьмо-то такое! — возмутилась Диана. — Пусть садится в поезд и уматывает отсюда, в конце-то концов!

Домработница, сбившись с толку, прекратила улыбаться и уставилась на Диану.

— Так, — сказал Жак, — сходите с ним на пляж. Если утонет, я вас по возвращении утоплю. Все ясно?

Все засмеялись. Включая домработницу, направившуюся к ребенку.

— Так, ты идешь? — спросила она. Ребенок послушался. — Давай одевайся, и поскакали!

— Нам пора уходить, — сказал Люди, — Джина хочет еще наведаться к старикам до обеда.

— Ой, и правда, они ж еще здесь! — сказала Диана.

— Не знаю, пойду ли, — сказал Жак, — наверное, все-таки останусь читать.

— Скалы очень красивые, — воскликнул Люди, — пойдем, ты и представить себе не можешь. Белые, — такие белые, что ты никогда в жизни не видел.

— Пойдем с нами, — сказала Сара.

Люди с Дианой ушли. Жак сбегал за плавками и они вдвоем быстро направились следом.

— Хочешь, чтобы я поехал с вами? — спросил Жак.

— Да.

— У меня так же. Когда тебя рядом нет, я начинаю беситься.

Они переглянулись и засмеялись.

— Что ж с этим поделать? — сказала она.

Люди с Дианой ждали у входа в дом. Солнце не особенно припекало. Небо заволокло густой дымкой. Река отливала железом. Ветра по утрам не было. Пожар распространился не сильно, но в воздухе пахло дымом. Люди с Жаком пошли впереди.

— Она отлупит его, — сказала Сара, — а потом будет спокойно смотреть, как он тонет.

— Утром на пляже полно народа, — сказала Диана, — ничего страшного не случится.

— Я должна меньше об этом думать.

— Не знаю почему, — сменила тему Диана, показывая на Жака, — иногда мне кажется, я больше дружу с тобой, а не с ним.

— Нет, это не так.

— Откуда ты знаешь.

Из-за дымки выглянуло солнце. Оно на мгновение все осветило.

— Просто знаю, даже когда вы ругаетесь, даже когда ругаетесь из-за меня, я все это знаю.

Диана не ответила. Она остановилась.

— Ох, как бы я хотела, чтобы наконец пошел дождь!

— Дождь будет, пойдем.

Жак и Люди обернулись.

— Нам от жары дурно, — сказала им Сара.

Жак пристально посмотрел на Диану, и они продолжили путь.

— Вот увидишь, в один прекрасный день неожиданно зарядит ливень.

— Все время ждешь чего-то, а я не такая уж молодая, у меня было много мужчин.

— Я знаю. Но ты только и делаешь, что слушаешь чужие россказни.

— Ох, как же мне эти россказни надоели!

— Но ведь у тебя есть собственная история. Всем надоедают чужие рассказы.

— Неправда, сложно обзавестись историей, если живешь одна. Например, ты — что бы ты ни делала, все сводится к истории с Жаком, ничего с этим не сделаешь.

— Истории — не про это, ты все соединяешь в одно.

— Ты слишком сложно устроена, чтобы провести ночь, как все, — сказала Диана.

— Я только что провела ночь, как все.

— Уверена?

— Абсолютно.

Они подошли к причалу. Жак и Люди ждали.

— Если дождя не будет, — спокойно сказала Диана, — мы все тут подохнем.

— Да нет, — возразил Люди, — все так думают, но это неправда.

— И все же, — сказал Жак, — похоже на рекорд.

— По всей Европе одно и то же, в Париже 43, в Модене 46, в Берлине тоже 43.

— Это не основание, — сказала Сара.

— Ты рассуждаешь так, как будто жара касается только тебя, — улыбаясь, сказал Жак, настроение которого явно улучшилось, — словно это твое личное горе.

— Я тоже начинаю так думать, — сказала Диана, — это какое-то женское свойство.

— Погода прекрасная, — воскликнул Люди, — жара, словно мир встал с ног на голову.

— А вот и остальные, — сказала Сара.

Остальные пришли из отеля. Они кричали, что все собрались, и спешили отчалить. Жак предпочел моторку. На катер Жана поднялись Диана и Сара, следом — Люди и Джина. Моторкой управлял юноша из деревни. В ней поместилось восемь постояльцев отеля. Жан поприветствовал Диану и Джину, а после — Сару. Диана посмотрела на него, но ничего особенного во взгляде не уловила. Он сел впереди, возле двигателя. Люди пристроился рядом. Диана — посередине, а позади сели Сара и Джина. Все заранее переоделись в купальники. Джина накрыла вещи непромокаемой тканью, и они отправились по реке. Моторка шла первой, но они быстро ее нагнали. Жан правил на скорости, чтобы всех обдувало. Люди смеялся. Диана кричала от удовольствия, Джина, закрыв глаза, наслаждалась. Сара вытянулась, чтобы всем телом ощущать ветер. Мимо проносилась унылая, выжженная солнцем деревня. Завидев катер, дети на берегу кричали от радости. Некоторые от восторга прыгали в воду, чтобы тоже поплавать. Люди, крича и смеясь, называл их по именам. Катер очень скоро добрался до моря. Сара видела Жака, стоявшего у носа моторки, он был смущен и смотрел на них, улыбаясь. Затем показался мол. Приблизившись, катер описал широкую дугу, почти не снижая скорость. Джина упала на Диану и стала вопить на Жана, словно знала его всю жизнь. Катер прошел мимо маленького пляжа. Сара смотрела изо всех сил, но так и не различила ни малыша, ни домработницы. Она обо всем позабыла. После пляжа показались скалы. Поначалу они были низкими, но по пути к Пунта-Бьянка становились все выше. Здесь на них еще росли земляничные деревья, смоковницы, попадались сосны и тисы, почти оголенные ветром. Вдоль скал были длинные глубинные волны, и катер шел тихо. Жан следил за мотором и специальным веслом, с которым управлялся посредством каната. Он держался на расстоянии от скал, пока не достиг небольшого залива. Там он крикнул Люди:

— Подойдем поближе, там видно морское дно.

Он сбавил скорость и наискосок подошел к скалам, поднимавшимся над водой метров на сто и почти полностью оголенным. Он приблизился метров на десять к подножию. Все хотели взглянуть на дно. Его можно было различить лишь с той стороны, где корпус катера отбрасывал тень, смотрели по очереди. Сара была после Люди. Казалось, дно очень близко, оно мерцало, как будто бы в лунном свете, который местами пронизывали зеленые полосы яркого солнца. Жан попросил Люди ненадолго встать у штурвала, это не сложно. Люди, немного испуганный, вцепился в штурвал. Жан прошел назад мимо Сары. Открыв ящик с очками для плавания, он наклонился над ней. Люди правил, в ужасе от свалившейся на него ответственности, смотря строго вперед. Диана и Джина свесились за борт, разглядывая дно. «Здравствуйте», — сказал Жан. Сара не ответила. Не торопясь, он вытащил очки из ящика, потерся головой о покачивавшуюся ногу Сары и поцеловал ее. Никто этого не видел, не мог видеть. Затем Жан вернулся к носу и взял штурвал у Люди. Он предложил очки Джине. Но она закричала, что боится нырять так близко к скалам, что ее унесет подводным течением и она не сможет вернуться. Жан не настаивал. Он прибавил скорости и пояснил, по-прежнему громко, — из-за скал голоса будто звенели, — что должен увеличить скорость, здесь опасно. Глубинное течение было мощным, — они обогнули мыс, — и катер прокладывал путь как получалось, его болтало, он постоянно кренился. Стоило чуть отвлечься, и катер мог на полной скорости врезаться в скалы. Наконец появился небольшой залив, где было спокойнее, на склонах росли земляничные деревья и цинерарии. С одной стороны залива скалы отбрасывали широкую тень. Жан решил ее пересечь и следовать вдоль скал. Когда катер оказался в тени, стало видно дно. Сара вскрикнула. Жан повернулся к ней, улыбнулся, но из тени не выходил. Он посоветовал всем рассмотреть дно. Перед ними предстала изнанка мира. Они оказались среди тихой, сверкающей ночи, полной недвижимых водорослей, замерших в полном беззвучии. В ее толще сновали неуловимые стайки рыб. Всякая жизнь вокруг угасала. Открывались нагие, пустые бездны. Со дна поднимались восхитительные синие тени, они шли из неведомых глубин, представлявших собой, вероятно, такую же картину жизни, как все вокруг представляло собой картину смерти. Диана вдруг закричала, что надо плыть прочь отсюда.

— Не могу на это смотреть!

— Никто не может, — ответил Жан.

Смеясь, он взглянул на Сару, но с такой настойчивостью, какой сегодня еще не выказывал, словно ощутил смелость всматриваться в подобные вещи.

Катер отошел от скал, оставив тенистый залив позади. Они направлялись в сторону моря и вскоре повстречали паром, нагруженный камнем и следовавший к речному молу. Паром шел так медленно, что казался недвижимым: сидевших и лежавших среди камней рабочих охватил беспробудный сон на плавучем острове. С катера их приветствовали и, крича, перекинулись с ними фразами о жаре и море. Вскоре паром был уже позади. Отъехав от скал метров на сто, Жан резко повысил скорость и направился прямиком к Пунта-Бьян- ка. Их почти догнала моторка. Сара вновь видела Жака. Раздевшись, он стоял на носу еле тащившейся лодки. Он улыбнулся ей, как несчастный рыбак, которому вдруг открылась его судьба. Она улыбнулась ему и помахала рукой. Он помахал в ответ. Жан снова прибавил скорость, и они опять обогнали лодку. Не прошло и десяти минут, как они были на месте. Скалы Пунта-Бьянка казались выше тех, что в заливе. Белый мрамор, абсолютно голый, без единой травинки. Часть скал обрушилась в море, и дно его было усыпано мерцающими глыбами. В получившейся после падения выемке образовался пляж. Вместо песка была мраморная галька, и вся она сверкала. Все вокруг так сияло, что казалось невозможным смотреть на скалы без боли в глазах. Люди и Жан прыгнули в воду, чтобы подвести катер поближе к пляжу. Желая облегчить им задачу, Диана, Сара и Джина тоже спустились в воду. Они сразу же окунулись. Как только катер остановился, жара стала просто невероятной и ждать было невыносимо. Диана и Сара плыли за катером до самой отмели. Из-за цвета деревянной обшивки мраморная галька под корпусом становилась как будто красной. Как только якорь был брошен, Жан, Люди, а потом и Джина, устремились в морские просторы. Простершись на воде, Диана осталась с Сарой. Здесь водорослей уже не было, только ранившие ноги камни. Вода была очень чистой, голова шла кругом, словно от алкоголя. Подошла моторка. Ее подтащили к катеру. Жан и Люди вернулись помочь. Жак, окунувшись, устремился к открытому морю, вернулся и лег на воде рядом с Дианой и Сарой. Они рассказали, что были на катере возле скал и видели невероятно красивое дно. Жак сразу поднялся и, крича, попросил Жана одолжить очки для плавания. Жан сказал, где их найти на катере, и Жак мгновенно за ними направился. Очков было две пары. Он взял их и поинтересовался, кто желает составить компанию. Диана отказалась, заявив, что и так уже умирает от счастья. Джина приняла приглашение.

— Пойдем, мой мальчик.

Вся группа была уже в море, рассеявшись кто куда. Удаляясь, Жак и Джина поплыли рядом.

— Как же она любит море, — сказала Диана. — Она в нем, как девочка.

— А ты плавать не будешь?

— Сегодня не хочется, потом поплаваю. Джина может купаться хоть каждый день, ей не надоедает. Мне наоборот.

— Для меня так вопрос не стоит, — ответила Сара, — и мне очень жаль.

— Чем вчера вечером занималась?

— Говоришь, чужие истории тебе опостылели, но каждый раз сама начинаешь.

— Дело не в том, чтобы я об этом узнала, а в том, чтобы ты сказала.

— А чем занималась ты?

— Купалась с Жаком. Мне хотелось купаться, и он составил компанию. Кстати, ты знаешь об этом.

— Я мало чего знаю. Но он сказал, да.

— Когда людям неохота разговаривать, мне противно…

— Я с тобой разговариваю. Я не спрашивала, он сам сказал, что купался с тобой на маленьком пляже.

— Это я попросила его пойти. Игра закончилась рано.

— Об этом он тоже сказал.

— Понимаешь, Сара, — мягко сказала Диана, — я давно знала, что рано или поздно это с вами случится.

— Ты ничего не знаешь.

Диана уплыла. Она хорошо плавала. Сара подумала, что тоже должна поплавать. Она попыталась плыть брассом к остальным, но дно очень скоро пропало, и она испугалась. Она вернулась туда, где была. Возле пляжа она оказалась совершенно одна. После того, как исчезла Диана, к ней потихоньку подплыл Жан. Он лег на воду рядом с ней. Жак был далеко. Он глядел на морское дно.

— Давайте подплывем к скале, — предложил Жан.

Скала, широкая и пологая, была метрах в двенадцати.

— Мне страшно, когда я не чувствую дна.

— Дно здесь близко. Я пойду рядом. Ты будешь видеть, что дно рядом, и будешь плыть.

— А почему не остаться здесь?

— Не знаю, чтобы увидеть, как ты плывешь. Чтобы заняться чем-нибудь вместе.

Она последовала за ним, стараясь хорошо плыть. Он, улыбаясь, смотрел, как она плывет, и заходил в море все глубже.

— Смотри на меня. Не спеши. Ты совсем близко от берега.

Когда они почти добрались, над водой была только его голова. Он был рядом. Скала оказалась гладкой, с подобием небольшой ровной площадки. Он помог выбраться из воды. Устав от плавания, Сара легла. Он сел рядом, опустив ноги в воду.

— Здравствуй! — сказал он.

— Сердце колотится, — сказала она, улыбнувшись. — Здравствуй!

Они посмотрели вдаль. Диана и Люди встретились. Слева от них было много постояльцев отеля, чуть ближе к Люди лежали на воде Жак с Джиной, как утопленники, неподвижно, лицом к другой стороне мира.

— Мне нравится думать, что мы с тобой переспали, — произнесла Сара.

Он наклонился к ней.

— Я хочу тебя. Здесь, прямо сейчас.

Она улыбнулась, он — нет.

— Мне хочется покурить, — сказала она.

— Наверное, я в тебя влюбился. — Он вновь посмотрел в сторону горизонта.

— И что же теперь? — спросила, смеясь, Сара.

На мгновение они замолчали.

— Если хочешь курить, могу принести сигарету, я умею курить в воде. Хочешь?

— Это не слишком удобно.

— Мне будет приятно.

— Тогда хочу. Но прежде плесни на меня водой, жара невыносимая.

Он набрал в руки воды и плеснул на нее. Она вскрикнула, вода показалась холодной. Вокруг по-прежнему было пусто.

— Как же я тебя хочу, — опять сказал он.

— Принеси, пожалуйста, сигарету.

Он нырнул. Она видела, как он несколько метров проплыл под водой, поглощенный размеренными движениями, словно существо не человеческое, пагубное. Затем скала его скрыла. Вернулся он очень скоро, держа голову над водой, с сигаретой в зубах.

— Возьми.

Она потихоньку вытащила у него сигарету. Он снова сел рядом, весь мокрый.

— Я хочу, чтобы мы опять переспали, — сказал он.

— Может, лучше об этом не говорить.

— Я хочу снова с тобой переспать. Хочу.

— Мне жарко. Плесни еще.

Он еще раз плеснул, но теперь коснулся ее, погладил, быстро, как вор. Однако вокруг были по-прежнему синева и спокойствие.

— Почему ты мне так нравишься? — спросил он.

— Сама не знаю, — она засмеялась.

— Я тоже не знаю.

Она молча на него посмотрела. Он более не настаивал.

— Ты сказала Диане?

Она покачала головой.

— Уверен, сказала, нет? Даже Диане?

— Диана ото всего скучает, даже от рассказов о… подобных вещах.

Жак и Джина медленно возвращались к пляжу.

— Тебе лучше отойти, — сказала Сара.

— Вечером мы снова увидимся.

— Нет, вечером мы крадем твой катер, чтоб немножко на нем покататься.

Он посмотрел на нее с недоверием, потом засмеялся.

— Насовсем?

— Нет. Просто, чтобы тебе досадить. И разок прокатиться.

— Я так и предполагал. — Он задумался. — Но вы не сможете им управлять. — Он явно думал о катере, несколько минут это занимало все его мысли. — Я могу сам покатать вас, а потом привезти обратно.

— Это невозможно. Все вбили себе в головы, что его надо украсть. Ты же прекрасно знаешь, чего только не выдумывают во время отпуска.

— Забирай!

— Все считают, ты слишком им дорожишь.

Он схватил ее за ногу.

— Поэтому ты вчера… позвала меня?

Она засмеялась.

— Даже если и так, — сказал он, глядя вдаль, — плевать.

Она не ответила. Он отпустил ее ногу.

— Ты тоже меня хочешь, — воскликнул он, — мне плевать.

— Где ты оставляешь катер на ночь?

— У острова, рядом с виллой Люди.

— Зачем ты его прячешь?

— Не знаю, чтобы досадить вам.

— Теперь уходи.

Купание продолжалось еще с полчаса. Сара вернулась на пляж. Она попробовала вместе с Жаком плыть на спине. Потом осталась на пляже. Потом на пляж вернулись все остальные. Потом все, кто поодиночке, кто группами, еще раз окунулись. Потом Джина всех созвала, пора было ехать. Обратная дорога была спокойной. Сара поехала на моторке, и Жак описывал ей красоты морского дна, сказал, что очень хотел бы увидеть их с ней и переживает из-за ее страхов, порой совершенно нелепых. Просил сделать усилие, преодолеть боязнь. Она пообещала. Они легли ближе к носу и всю дорогу болтали о вещах, не касавшихся их собственной жизни.

Вернулись за полдень. Джина сходила домой за фаршированными помидорами, которые обещала от нести в горы. Малыш с домработницей вернулись на виллу. Все, включая Жана, поднялись к белому дому. Каждый день, когда приходилось взбираться по тропинке, чтобы навестить стариков, ими овладевало особенное упорство, все считали это необходимым. Ветра по-прежнему не было и в лесу пахло гарью. Однако устилавшая небо дымка местами разорвалась и солнце сверкало нагое и одинокое, в самом зените. Из-за солнца огня было не видно, но из сосняка порой валил густой черный дым, а на востоке, где виднелась вдали приземистая деревня, от поднимавшегося с земли жара воздух буквально дрожал. Сара шла позади Жана и Дианы. Люди шел с Жаком, нес помидоры и что-то бубнил под нос. Опередила всех Джина, возглавлявшая шествие. Казалось, жара стала еще сильнее, достигла пика.

— Стало как будто жарче, — произнес Жак, — но, может, такое ощущение из-за дыма. Но какое чудесное было утро!

— Лучшее с тех пор, как мы здесь, — согласилась Диана.

— А ты видел, — спросил Люди, — как солнце сияет на мраморе? Почти как в Греции. Можно просто потерять голову. Нет, не стоит жаловаться на жару.

— А кто жалуется? — спросила Сара.

— Нужно ее постичь, — сказал Люди, — прислушаться к ней. Тогда ты ее полюбишь.

Он повернулся к Жану.

— Вы много путешествовали?

— Порядочно.

— Правда, такого солнца нет больше нигде?

— Нет, нигде.

— Нет такой белизны, сухости, да?

— Да, и, потом, не знаю, здесь совершенно особый запах. — Он сделал паузу. — Я нигде не чувствовал себя таким счастливым.

Жак обернулся, взглянув на Жана.

— Понимаю, — помолчав, добавил Люди.

— Там, где была я, — добавила Сара, — солнце тоже совсем не такое, — оно серое, дождливое, — и небо тяжелое.

— Сколько солнц, — сказал, шутя, Жак, — и все разные.

Бакалейщик был на горе. Он что-то рассказывал. Старики внимательно слушали. Качали головами, соглашались. Все трое сидели у стены, перед ними стоял ящик. Стена была изрисована граффити с именами, политическими лозунгами. Последняя, самая свежая надпись обращалась к туристам: «Хватит болтать! Подумайте о пятидесяти тысячах безработных нашего департамента!» Но бакалейщик вел речь о своей жизни. Таможенники, с карабинами на ремнях, сраженные скукой, спали с раскрытыми ртами в тени у другой стены.

— А потом семьи пришли к соглашению, — рассказывал бакалейщик, — и устроили свадьбу. Я оставил службу в военном порту. И мы сразу купили лавку. Ей нравилась бакалея, нравилось продавать. А мне — нет, но я любил ее, так что это не имело значения. Бедняжка…

— Привет, — воскликнула Джина, — мы принесли фаршированные помидоры. Думаю, по такой жаре их лучше начинять овощами.

— Она тоже тебя любила, — сказал Люди.

— Нет, — сказал бакалейщик, — она и на час не могла отвлечься от лавки, и так двадцать лет. Поначалу мне все время хотелось прокатиться на лодке, мы же у моря. Она считала это безумием. Два года ее упрашивал. Потом уже не просил.

Все расселись в тени у стены, старуха подвинулась. Сара оказалась между Люди и Жаном. Жак устроился напротив, у стены поменьше.

— А теперь, — сказал Жан, — не хотите прокатиться?

— Нет, вместе с ней я потерял всю радость жизни. Осталась только горечь.

— О, нет! — воскликнул Люди. — Не надо так говорить.

— Нет, после двадцати лет с женщиной, которая не меняется, прежним не станешь. Ты разрушен до основания.

— Я хотела сделать их с мясом, — сказала Джина, — но хорошего не нашла.

— Через пять лет она перестала меня звать по имени, она звала меня… по-другому. И многие в деревне, особенно дети, приходившие в лавку, звали меня, как она. Но в конце концов это уже ничего не значило. Забавно, я никогда никому не бил морду. Если бы я захотел, я бы мог переломать носы всей коммуне, но я этого не сделал.

— А я бы сделал, — сказал старик.

Старуха, соглашаясь, жалобно застонала. Она слушала бакалейщика с великим вниманием и о своей собственной истории ненадолго забыла. Сегодня она выглядела менее сонной.

— Забавно, я никогда не думал ее бросить. Как-то не приходило в голову.

Все замолчали и смотрели друг на друга. Жан достал из кармана пачку сигарет и пустил по кругу. Сигарету взяла только Сара. Жак в недоумении взглянул на Жана. Он часто смотрел на него после разговора о солнце.

— Значит, морду вы так никому и не набили? — спросила Диана.

— У меня был принципы, я хотел использовать силы для чего-то хорошего, хотел быть приветливым. Ждал случая проявить благородство. Но не представилось. Мне было бы противно использовать их лишь ради себя.

— Эх! — улыбаясь, воскликнул Люди, — можешь говорить что угодно, но ты же тощий, как спичка! — Он рассмеялся. Бакалейщик тоже, но как-то печально. — Если уж рассказываешь о себе, нужно говорить обо всем. Ты был сильным, но проломить головы всей коммуне…

— А как же дзюдо? Когда я ушел со службы в порту, я был чемпионом дзюдо. Тогда много кто увлекался, но я был лучшим. Я мог уложить всю деревню. — Он выставил руку, демонстрируя выпад.

— Получается, с возрастом ты усох?

— А я ему верю, — воскликнул Жак.

— А что, если и он в это верит, — сказала Джина, — разве не это главное?

— Я говорю правду. Я двадцать лет сохранял навыки дзюдоиста. Это помогло мне стерпеть многое, и толку в том не было никакого, но я не хотел пользоваться приемами, не хотел прибегать к силе. Я говорил себе, придет день, и ты ею воспользуешься, проявишь свое благородство, случай обязательно подвернется, ты не переживай. Но этого не случилось. Такая история.

— Простите, — сказала Диана, — но лучше бы вы воспользовались своими умениями по отношению к ней, — что-то придумали с этим дзюдо.

— Нет, ничего бы не вышло. Очень скоро она превратила меня в мужчину, которого уже никто не полюбит, ни одна женщина, даже она сама.

— Ты сам все это себе напридумывал, — воскликнул Люди.

— Нет, я стал мужчиной без гордости и, как она, без… тяги к любви. — Он удрученно добавил: — Но она была мне верна, как собака, ни разу за двадцать лет ни на кого не взглянула.

— И правда, — печально сказал Люди, — женственность в браке растрачивается. — Он посмотрел на Джину, которая уже теряла терпение.

— Не всегда, — сказал Жак, — кто-то ее сохраняет. Не обобщай.

— Так что с кюре? — воскликнула Джина. — Он приходил?

— Приходил, вернется вечером, — ответил старик, — но, — он посмотрел на жену, — думаю, мы смиримся, четыре дня прошло. Начальник таможни тоже приходил.

Женщина опустила глаза и вздохнула. Они помолчали.

— Мне кажется, — сказал бакалейщик, — я стал какой-то злой.

— О, нет! — воскликнула Диана.

— Да, все из-за дзюдо, я так и не воспользовался тем, что умею…

— А почему начальник таможни, а не кто-то еще? — осведомился Жак. Он посмотрел на Жана, натянуто улыбнувшись.

— Слишком долго искал случая проявить благородство, если бы я мог, то как-то спровоцировал бы ситуацию. — Он налил стакан вина. Должно быть, с утра он выпил уже порядочно. Он предложил выпить Жаку, тот согласился.

— Случай проявить благородство, — проговорил тихо Люди, — или, может, что-то другое…

— Так что, вы собираетесь уезжать? — Джина обратилась к старухе.

— Мы здесь уже четыре дня.

— Все ждут случая проявить благородство, — произнес Жак, — и никто никогда не прибегает к приемам дзюдо. — Он обращался к Люди. — Не стоит себя изводить. Таков наш удел.

— И все же, — проговорил Люди.

— Нет, — воскликнула Сара, — не все ждут подобного случая.

— Бакалейщик, — сказала Диана, — вам лучше отправиться в город.

— Слишком поздно. Что мне теперь делать в городе? Кинуться под машину?

— Да, так бывает, — сказал Люди, — просыпаешься однажды, а уже поздно. Я раньше не верил…

— Если веришь в такое, — сказала Джина, — чего ждать от будущего?

— В город едут, когда есть тяга, — сказал бакалейщик. — Тяга к любви, к чему же еще. Как мне нравились города, до безумия! Очень долго мне снились цветные сны с городами, я шел куда хотел. Но одних только снов мало, и я обозлился.

— Забавно, — сказала Диана. — Мне казалось, если хочешь провести отпуск в уединении, цветные сны с воображаемыми городами больше не снятся. Ну, это мое мнение.

— Чтобы покончить с уединением, — сказала Джина, — в любом уголке мира, где бы вы не были, ходят поезда, корабли и автобусы.

Люди вздрогнул, затем заулыбался Диане.

— Брак… — напряженно проговорил он.

Бакалейщик выпил еще стакан вина. Собственные слова его очаровывали и огорчали одновременно.

— Вам казалось, — начал Жак, — что в воображаемых городах представится случай проявить благородство?

— Да. В моих снах по ночам, а порой даже и днем, за несчастным прилавком. Особенно, когда она занималась учетом. Мне снилось, что я защищаю женщину, одну и ту же, которую видел, когда мне было пятнадцать, в кинотеатре, к ней лезли хулиганы на улице, залитой солнцем. Они приставали к ней, и я никогда не думал узнать почему. Появлялся я, раскидывал их по сторонам, и мы — она и я — уходили в город. Я постарел, а женщина в этих снах осталась прежней. Почему она снилась мне, когда жена занималась учетом? Не знаю. Надо подумать. Отныне я решил заниматься собственной жизнью.

— Уже половина первого, — произнесла Джина. — Не знаю, когда мы будем обедать.

— Ох, — воскликнул Люди, — довольно уже этих расписаний!

— Если бы я вас увидела, — сказала Диана, — то пошла с вами в город, куда бы вы захотели.

Бакалейщик поднял голову и в первый раз засмеялся.

— О, мадам!

Все, улыбаясь, посмотрели на Диану. Она покраснела.

— И правда, — сказал Жак, — она бы пошла с вами.

— А она — нет, — сказал Люди, указывая на Джину.

— И она тоже, — сказал Жак, указывая на Сару, — она бы точно пошла с вами. Видите, все же есть такие, которые бы пошли с вами…

— Я тоже думаю, — сказал Жан, — что они бы с вами пошли. — Он взял стакан с ящика, налил вина и выпил.

— Вы тоже это знаете? — спросил его Жак.

— Что? Что они бы с ним пошли?

— Да.

— Такие вещи легко понять.

— Это правда, — сказал Люди, — с женщинами все сразу ясно. Сразу можно узнать тех, которые бы с ним не пошли.

— Правда, — ответил Жак.

Все замолчали. Бакалейщик был на седьмом небе.

— Я вот думаю, чего ты все время до меня докапываешься, — закричала Джина, — если даже… если даже мой женский взгляд на какие-то вещи… тебя не устраивает!..

— И то верно, — сказал Люди, — невозможно вместе прожить все жизни. Это не значит, что мне не нравится, как живем мы с тобой.

— Иногда, — сказала Джина спокойно, — можно и ошибиться. Иногда те, которые так не выглядят, идут с мужчинами из городов в далекие дали. Но такие об этом не говорят.

— Верно, — сказала Сара.

— Да, — сказал Жак.

Люди улыбнулся Джине, но Джина улыбкой ему не ответила.

— А он, — молвил старик, весь в своих мыслях, указывая на ящик, — он города не любил, только эти проклятые горы.

— Сарагосу, — сказала старуха.

— Да… потому что туда он не мог поехать.

Старуха опять смотрела на ящик и тихонько стонала.

— Хватит уже, — воскликнула Джина, — пора обедать. — Она показала на старуху.

— Нет, — сказала Диана.

— Да, пойдем! — сказал Люди.

Он попрощался и ушел. Все последовали за ним. Сара пошла рядом, взяв Люди под руку.

— Она тоже гордится, — сказал Люди, — что никогда не меняется. Одно к одному. Он точно так же мог говорить и о ней.

Он обнял Сару. Жан, Жак и Диана шли позади молча, слушая, о чем говорят Люди с Сарой. Джина всех опередила, засунув руки в карманы шорт и надменно посвистывая.

— Вот сумасшедшая, чокнутая, — сказал Люди, — и еще гордится, да, гордится, что глухая ко всему, что ей говорят. — Он прижал Сару к себе.

— Моя девочка. Но, знаешь, она никогда не изменится, до самой смерти.

— Ты всегда будешь любить ее такой, какая она есть. И мы тоже.

— Ох! Не знаю.

— Я в это верю. Так любят, — не знаю, — море. И потом, может, тебе нужна именно такая, тяжело дающаяся любовь.

— Ты знаешь, я уже несколько лет думаю, что мог бы любить, например, совсем молоденькую девушку… Но, в то же время, я не в силах представить, что разлюблю ее, как-то без нее обойдусь… Это нет, никогда. Раньше я и помыслить не мог о другой женщине. Так что, видишь, вещи все же меняются. — Он говорил очень тихо, никто его слов не слышал.

— Но она знает об этом, она все знает. А почему именно молоденькую?

— Сам не знаю. Девушки не понимают, к чему стремиться, они хотят всего и не хотят ничего, им нужны крайности. Но любить девушку значит не любить никого, она исчезнет, изменится, превратившись в женщину. И все же я об этом иногда думаю. Это мой сон о цветных городах.

— Понимаю.

Джину опять стало видно за поворотом, она сбегала по склону, по-прежнему надменно посвистывая.

— Ох, я просто в бешенстве, — воскликнул Люди, — не пойду домой, пообедаю с вами в отеле, пусть оставит себе эти фаршированные помидоры.

— Ты же обожаешь фаршированные помидоры.

— Обожаю. Она так хорошо готовит, что превратила меня в мужчину, который за два часа до обеда уже думает, какие будут фаршированные помидоры.

Жак обогнал Диану и тоже пошел рядом с Люди. «Единственное, чего я не могу терпеть, — приговаривал он обычно, — это когда Люди хандрит!» Жара в горах достигла максимума. Все вокруг будто умерло. Лишь глухо шумели ударявшиеся о скалы волны да жужжали в ветвях земляничника пчелы. Пахло цветочным нектаром и дымом. Воздух был пропитан их смесью. Так пахла гигантская кухня сладостей.

— Пойдем обедать в отель, — сказал Жак, — хоть разок, Люди, поешь с нами. — Он вдруг обрадовался и, смеясь, побежал по склону. — Закажу кампари, чтобы к вашему приходу все было готово.

— Вот это да. Я так люблю Жака. — Люди немного помедлил. — А мне нравится идея пообедать с вами, Дианой и этим типом. Нет, конечно, она думает, что способна, — она бы очень этого хотела, — но она не может заменить мне друзей. А Жан, кстати, мне нравится, все больше и больше.

Саре не ответила. Люди повернулся к ней.

— А тебе?

— Нравится. — Она улыбнулась.

— Мне кажется, он в тебя немного влюблен.

— Ты что, разбираешься?

— Ты думаешь, я такой идиот? — смеясь, спросил он.

— Что ж, приятно.

— Что он в тебя влюблен?

— Да.

— Как бы мне хотелось, чтобы она была хоть чем-то на тебя похожа.

— Ты бы такого не вынес. Тебе было б еще труднее, чем Жаку.

— Разумеется, но радость и боль в чем-то схожи, страдания надо чередовать, иначе стареешь, тупеешь.

— Я тоже так думаю.

К ним приблизились Диана с Жаном. Диана слышала слова Люди о страдании.

— Легко рассуждать, — сказала она, — если бы все страдали лишь от того, что им хочется, это было б уже чересчур.

— Что с ней творится? — спросил Люди.

— Ей скучно, — сказала Сара. — Ты никогда не скучаешь?

— Иногда. Зимой. А летом — никогда.

Они подошли к отелю. Жак ждал под навесом, на стойке перед ним было шесть бокалов кампари. Малыш играл с детьми из отеля. Угрюмая домработница вперилась вдаль, погруженная в думы.

— Заказал один лишний, — сказал Жак, — Джина не хочет.

— Ничего страшного, — сказала Диана, — я выпью два.

— Она против аперитивов, — сказал Люди. — Вечно она против!

Сара подошла к ребенку, подняла на руки и расцеловала.

— Что вы здесь делаете? — спросила она домработницу.

— Жду вас. Дома он есть не желает, хочет к месье Люди.

— Очень жаль, — вставил Люди, — дома я не обедаю.

— В это время он должен спать, — воскликнула Сара.

— Ничего не попишешь, — сказала домработница, — он распсиховался, когда мы возвращались.

— Хочу поесть у Люди, — воскликнул малыш, — прямо сейчас!

— Давайте, идите, — сказал Люди. — Наплевать, сегодня меня там не будет, можете все сожрать. Когда она там обедает, остаются только пустые тарелки. Никогда не видел, чтобы еду вот так вот сметали, дочиста.

— Ну, — сказала домработница, — это уж слишком. Я и куска-то проглотить не могу, у меня нет аппетита.

— Я ни в чем вас не упрекаю, наоборот, мне даже приятно.

— Выпейте кампари, — сказала Сара, — а то вид у вас странный. Вам станет получше.

— Противный он, — сказала домработница, — но я выпью, чтобы взбодриться. Довел меня до белого каления на пляже, и это еще мало сказано.

— Он очень трудный, но не злой.

— Хотелось бы верить! О, как мне все это надоело! За аперитив спасибо. Чего с этим делать после обеда?

— А чего вы с этим хотите делать? Уложите спать, потом я вернусь. И будьте уже поласковее. — Она взяла малыша, поцеловала в макушку. Малыш отбивался и кричал, что голоден.

— Понимаете, — смиренно начала домработница, — для вас все совсем по-другому, он ваш, так что вам не понять.

— Да нет, мы все понимаем, — воскликнул Жак. — Но, даже если бы не понимали, что вы могли бы с этим поделать? Что с того, что он наш?

Домработница расплылась в улыбке, попрощалась и направилась к дому Люди.

— Видеть ее больше не могу, — сказала Диана.

— А мне она порой нравится, — сказал Люди, — например, сегодня. А бывают дни, когда она даже миленькая.

— Я все же к ней привязался, — сказал Жак, — не могу с собой совладать.

Под навесом было свежо. Они молча потягивали кампари. Диана и Жак выпили по три бокала, остальные — по два. Другие гости уже принялись за обед. Они все время заказывали обед последними, но им никто не пенял, поскольку аперитив лился рекой. Жан тоже заказал три бокала.

— Кампари начинает мне нравиться, — сказал он, — это даже забавно.

Он обращался к Саре. Только Диана это заметила. Кампари действовал очень быстро, к тому же они были голодными после прогулки. Напиток был освежающим, его пили, как воду, и все сразу становились бодрее и веселее.

— Пойду куплю сигарет, — сказала Сара, — а вы пока садитесь.

— Возьми мне две пачки, — попросил Жак.

Она ушла. Не успела она дойти до дороги, как к ней присоединился Жан. Он улыбался. Казалось, он несколько опьянел.

— Мне тоже нужны сигареты.

Дорога обжигала сквозь сандалии еще сильнее, чем в горах, где все же была слабая тень от земляничных деревьев. По бокам росли скудные олеандры, источавшие все тот же сладковатый аромат, от которого чуть мутило. Солнце было настолько слепящим, что они даже не могли взглянуть друг на друга. Видя лишь собственные запыленные ноги в сандалиях, они очень быстро шли в ярком сиянии белых стен и речных вод.

— Я не хотел, чтобы ты шла одна к бакалейщику, — смеясь, сказал он.

— Я боюсь, все это очень заметно.

— Я не виноват, это все жара и кампари.

Они пришли в лавку. Все окна были закрыты, внутри оказалось прохладно. Бакалейщик вернулся с гор и сидел на стуле посреди комнаты, поедая колбасу с хлебом.

— Ох, снаружи просто парилка, — сказала Сара.

В лавке пахло колбасой, чесноком, апельсинами. Жан спросил, есть ли американские сигареты. Бакалейщик сказал, что больше их не продает, но наверху есть запас, и он его охотно отдаст. Пошатываясь, поскольку был уже в возрасте и порядочно выпил, бакалейщик пошел наверх. Они услышали, как он ходит по комнате. Пока бакалейщика не было, Жан бросился к Саре и, сжимая в объятиях, беспрестанно ее целовал. Затем снова послышались размеренные шаги. Жан почти грубо ее оттолкнул и сел на стул посреди комнаты. Сара прислонилась к пустым полкам у кассы. Бакалейщик наверху закрыл шкаф и пошел обратно. В тихой прохладе дома скрипнула еще одна дверца.

— Видимо, не нашел, — сказала Сара.

— Хочу, чтобы мы сегодня еще увиделись! Сегодня же вечером!

— Да, вечером.

— Приходи на танцплощадку на другом берегу. Не катайся на катере. Скажи, что хочешь на танцы, но на другом берегу. Скажешь?

— Скажу.

Бакалейщик отыскал сигареты. Он закрыл шкаф, дверца опять скрипнула, он снова прошел по комнате.

— А если кто-то захочет со мной?

— Приходи одна.

— Хорошо.

Он посмотрел на нее, хотел что-то сказать, потом засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Думаю о том, что хотел сказать.

Бакалейщик спустился по лестнице.

— Есть пять пачек, но это последние.

Жан, казалось, не слышал. Сара подошла и взяла сигареты. Бакалейщик оглядел их по очереди.

— Вы устали, — проговорил он. — И правда, чертова лавка стоит на краю деревни, а солнце сейчас такое…

— Большое спасибо, — сказал Жан. — Сколько получается?

— Я хотела Nationale, — произнесла Сара, — возьму только две пачки, чтобы был случай лишний раз тебя навестить.

— Как мило, — сказал бакалейщик. — Когда они уедут, я буду почаще в лавке. Что мне еще-то делать?

— Съездишь их навестить.

— Съезжу. А зимой буду пить вино, чтобы время проходило быстрее.

Они заплатили за сигареты и вновь оказались на знойной дороге.

— Ты придешь?

— Собираюсь прийти.

Дорога, насколько хватало глаз, оставалась пустынной, даже птиц не было. Все на виллах обедали.

— Нужно, чтобы ты хотела прийти.

Опустив головы, они шли очень быстро, словно их кто-то преследовал.

— Я не узнаю твоих ног, — проговорила Сара, — может, я вижу их в первый раз.

— Что бы ни случилось, нужно, чтобы ты пришла.

— Он часто мне изменял, а я ему никогда.

— Я знаю.

Из распахнутых окон слышались голоса, они звенели на солнце.

— Это важно. Это секрет. Я никогда не могла бы подумать…

— Все именно так.

— И не так уж принципиально, что это за секрет.

Они были метрах в двадцати от отеля.

— Я мог бы сделать это прямо сейчас, прямо на солнце.

— Я тоже.

— Вечером, на танцах на другом берегу.

Они дошли до отеля. Все уже принялись за обед. Кроме Люди.

— Вас так долго не было, что мы уже начали, — сказал Жак.

— И правильно сделали, — ответила Сара. — Он искал американские сигареты, перерыл там всю лавку, казалось, это никогда не закончится.

— А где Люди? — спросил Жан.

— Пошел домой, — сказала Диана. — Джина за ним даже не приходила. Вскочил вдруг, словно у него колики. Мы как раз говорили об этом с Жаком. А ведь он уже решил, что останется с нами.

— Такое впечатление, что человек действует не по собственной воле, — сказала Сара. — Как будто, не знаю… им управляет кто-то еще. Как будто этого хочет не он, а Джина.

— Она хочет не этого, — сказала Диана. — Она хочет, чтобы он приходил домой не так, как все остальные мужчины, а превращаясь в противника, во врага.

— Это красиво, — сказала Сара. — Так проживать любовь. Так сильно хотеть ее удержать.

— Не знаю.

— Он посмотрел на жареную рыбу и пошел на попятный? — уточнил Жан.

— Да, — смеясь, сказал Жак. — Посмотрел на нее с отвращением, перевернул, понюхал и припустил отсюда.

— Отдав старикам пасту, — сказала Диана, — она хотела наказать его за чревоугодие. За влечение к ее блюдам и к ней самой.

— Ну, если хотите, — ответил Жак. — Джина никогда не согласится… в общем… мы все это понимаем. Она против такой вот жизни… или такой вот преданности… это одно и то же.

— А преданность вообще имеет смысл? — спросила Диана.

— Думаю, да, — сказал Жак. Он задумался и, смеясь, продолжил: — Например, когда не можешь никуда скрыться.

— Может быть, однажды Люди отведает жареной рыбы в отеле, — сказал Жан.

— Кто знает? — ответил Жак.

Они продолжили с аппетитом обедать, говоря обо всем — о жаре, путешествиях и меню. Они выпили по эспрессо, кофе был вкусным, и это их несколько взбодрило.

— Пожар снова усилился, — воскликнул Жан.

Сквозь заросли красного винограда, росшего с боков у навеса, на востоке, гораздо отчетливее, чем накануне, виднелось огромное выжженное пространство.

Это был крутой склон горы, высившейся напротив реки. Посреди еще оставался островок зеленого леса.

— Теперь, — машинально сказала Диана, — им в любом случае придется уехать.

— Это вопрос нескольких часов, они решили исполнить все требования, — сказал Жан.

— Но не из-за пожара, — сказал Жак. — Здесь это обычное дело, как воздух и море.

Они немного поговорили об этом, затем Жак обратился к Саре:

— Хочу тебе кое-что сказать, мне тут пришла одна мысль.

— Когда именно?

— Ночью, не мог уснуть из-за жары. Я бы хотел, чтобы мы куда-нибудь съездили, на неделю. Ты, Диана и я. Малыша оставим с Люди и Джиной.

— А зачем?

— Развеяться. К тому же, есть вещи, которые мне бы хотелось увидеть.

Диана, казалось, уже обо всем знала. Должно быть, Жак успел ей сказать. Но было непонятно, согласна она или нет. Эти двое знали друг друга очень давно. Между ними сложилось абсолютное взаимопонимание, поколебать которое могло лишь скверное настроение, да и то ненадолго.

— Только не прямо сейчас. Через несколько дней.

Жак переменился в лице. Он откинулся на спинку стула, закурил, и можно было подумать, он узнал все, что хотел знать о жене. Жан тоже закурил, не сводя глаз с пожара.

— Мне казалось, тебе здесь не нравится, — сказал Жак.

— Я ненавижу это место, даже сильнее, чем оно того стоит, гораздо сильнее, чем ты.

— Это подозрительно, — с легкостью сказала Диана.

— Может быть.

— Некоторые люди из-за пустых дорог и горестного солнца способны потерять голову.

— Так и есть, очень хочется уехать, и в то же время уехать сложно.

— Все так.

— Сплошная литература, — сказал Жак.

— Литература всегда в помощь, — сказала Диана.

Жак, улыбнувшись, посмотрел на Жана:

— Вы когда-нибудь видели такое потворство собственным чувствам?

— Не знаю, — ответил Жан, будто оправдываясь. Он по-прежнему смотрел на пожар.

— В самом деле?

— Да, никаких даже мыслей.

Жак повернулся к Саре. Подождав немного, продолжил:

— Небольшое путешествие. Съездим в Рим. Потом Неаполь. А потом Пестум. Можем даже забраться подальше.

— Лучше все-таки подождать, — сказала Диана, — а то такая жара.

— Это правда, мы просто умрем, — сказала Сара.

— И что такого? — смеясь, сказал Жак. — Жара пройдет. Завтра, послезавтра или через несколько дней пойдет дождь и все это прекратится.

— В стране, где нет коньяка, — сказала Диана, — никогда не знаешь, как закончить обед. Думаю, все же возьму кампари. — Она повернулась к Саре. — Кампари?

— Нет, — Сара улыбнулась Диане.

— Может, дождь пойдет прямо сегодня, — предположил Жак.

— Это вряд ли, учитывая, сколько мы его уже ждем.

— Да всякое бывает.

— Что ж, дождемся дождя и поедем.

— Хотите выпить со мной кампари? — спросила Диана Жана.

— Нет, кофе. Никакого кампари после обеда.

— Никто не хочет выпить со мной кампари. Отправиться сейчас в путешествие значит зажариться. Такое важно учитывать, если хотите, чтоб вам было комфортно.

— Такое важно учитывать, если не хочешь никуда ехать, — возразил Жак.

— Я не создана для геройских странствий, — сказала Сара.

— У меня не такой длинный отпуск, я не могу сидеть и ждать, когда пойдет дождь.

— Наверное, все же выпью.

— Ночью я смотрел карту. По пути в Рим можно остановиться в Тарквинии, взглянуть на этрусских лошадок Люди. Он прожужжал нам все уши, все время о них болтает. А после Неаполя будет не жарче, чем здесь.

— Через несколько дней.

— Можешь сказать, зачем ждать?

— Сейчас мне не хочется.

— А мне все время хочется путешествовать, постоянно.

— А мне нет, — сказала Диана.

— Извините нас, — сказала Сара Жану.

— Это вы меня извините. Я давно должен был уехать, ио оставаться непричастным всегда так сложно.

— Это хорошая слабость, — сказал Жак, — всегда нужно вмешиваться.

Все замолчали. Жак задумался. Сара заказала кофе, Диана еще кампари.

— Я был в Пестуме в прошлом году, — сказал Жан.

— Неужели?! — воскликнул Жак. — И как там?

— Очень красиво. Это у самого моря.

— Особенно храм Посейдона, да?

— Да, — медленно проговорил Жан, — особенно храм Посейдона. Храм Цереры менее впечатляющий.

— Люди говорит, он почти столь же великолепен, как храм Агридженто на Сицилии.

— Не знаю. Этот из красного гранита. Очень внушительный. И свет — просто невероятный.

Жак слушал, погруженный в мысли о Пестуме.

— И везде буйволы. Кроме них — никого, место пустынное.

— Может, дождь соберется, — сказала Сара, — уже минут десять, как небо заволокло, но мы не заметили.

— Вот видишь, — воскликнул Жак.

— Не думаю, что он пойдет прямо сейчас, — улыбаясь, сказал Жан.

— Только им об этом не говорите, — улыбаясь в ответ, произнес Жак.

— Я правда не хочу ехать по этой жаре. Извини, пожалуйста.

— Что, правда? Ты в самом деле не хочешь?

— Не сердись.

— Сам разберусь, — поднявшись, ответил Жак. — Пойду отдохну. Если хочешь, вернемся к этому вечером. — Он ушел, затем вернулся, подошел к Жану и спросил:

— А что вы обо всем этом думаете?

Жан медлил с ответом.

Диана, вскочив, закричала:

— Жак!

— Что такое? — спокойно спросил Жак.

— Почему вы спрашиваете меня? — так же спокойно произес Жан.

— Не знаю. Предпочитаю, чтобы между нами было все сказано.

— Обо всем?

— Да, в границах разумного.

— Умоляю, молчите, — сказала Диана. — Пусть хоть раз кто-то откажется ему отвечать.

— Я промолчу. — Жан улыбнулся. — Извините.

— Это тоже ответ, — сказал Жак.

— Именно, так зачем спрашивать?

— Я хочу сказать, если вы молчите… — начал Жак. Он повернулся к Саре и, словно никого больше здесь не было, спросил: — Ты идешь?

— Я приду через десять минут.

— Мне кажется, все это не настолько серьезно, — внезапно сказал Жан.

— Мне тоже, — ответил Жак.

Он ушел. Как только он скрылся из вида, Диана сказала:

— Поначалу я всегда выступаю против тебя, но в конце все меняется, я тебя поддерживаю, даже когда ты ошибаешься.

Ни мужчина, ни Сара ничего не ответили.

— Он считает, что все должны перед ним исповедоваться. Иногда мне хочется его просто избить.

— Ему очень хочется в Пестум, — сказал Жан. — Мне кажется, он хороший парень.

Диана и Сара с удивлением переглянулись.

— Дело не в этом, — сказала Диана.

— Ну, я его совсем не знаю.

— Он самый бестолковый из всех, — сказала Сара.

Диана выпила уже довольно много кампари.

— Мне тоже, — сказала она, — хотелось отправиться в Пестум.

— Да и мне, — ответила Сара. — Кому не хочется? Но я не желаю, чтобы меня принуждали.

— Это мы поняли. А теперь никто не поедет. Так все и упускают случай…

Сара не шевелилась. На террасе отеля они были одни. Они засиделись дольше обычного. Официант в ожидании клиентов дремал под навесом.

— А вот и солнце проглянуло, — воскликнул Жан, — я же говорил.

— Если так будет и дальше, мы попросту сгинем, — сказала Диана. — Пойду часик посплю. Так что, как всегда, в половине шестого на большом пляже?

— Договорились, — сказала Сара, поколебавшись, — сегодня я хотела сходить на танцы на том берегу.

— Хорошая мысль, — опустив глаза, сказала Диана. — И правда, хоть какое-то разнообразие…

— Да, чтобы как-то отвлечься.

Диана ушла. Жан и Сара остались наедине. Официант, сидевший на другой стороне террасы, наблюдал за ними, позевывая. Жан смотрел на Сару. Но она смотрела лишь на пожар, разраставшийся на горе, черной от дыма.

— Думаю, они отказались от мысли о катере.

— Пойдем ко мне в номер.

— Здесь все на виду.

Она встала. Официант, все так же зевая, пытался разобрать, о чем они говорят. Недвижимая деревня потонула в забытьи сиесты.

— Побудь еще немного.

— Если я побуду еще, то пойду к тебе в номер.

— Так не уходи.

— Я терпеть не могу, когда все на виду.

— Сара.

Она удивилась, но едва заметно.

— Ты все грустишь.

— Все грустят. Я грущу не так, как Диана.

— Умоляю, пойдем ко мне.

— Если я пойду к тебе, то буду думать о нем.

Он взмахнул рукой, словно защищаясь.

— Все равно, мне плевать.

— А мне — нет. Я хочу прийти к тебе и больше о нем не думать.

— Значит, до вечера.

— Да. Вечером я скажу, что пойду на танцы на другом берегу, чтобы они могли угнать твой катер.

— Ты уже сказала, но про катер все давно забыли.

— Это неважно. Я скажу так, как будто они собирались его угнать. Кто знает? Если услышим шум мотора, вернемся домой.

— А ведь я приехал сюда невинным, — он улыбнулся, — теперь эта история становится общим местом.

— Надо будет сразу вернуться. Когда они приедут, продемонстрируешь удивление.

— А вдруг я не сумею? Ладно, разберемся. Сейчас я думаю только о танцах с тобой.

— Если ты не удивишься, они все поймут.

— И что? Ничего не случится, зря ты так думаешь…

— Случится. Это будет ужасно. Или я могу сказать, что рассказала тебе, когда мы услышали шум мотора. Но все равно придется поохать.

— Как хочешь. — Он заговорил тише. — Я видел, за танцплощадкой, недалеко от моря, поля кукурузы.

— Да. Там большой пляж.

— Там, на равнине, ничто не мешает ветру. И по ночам там свежее.

— На этом берегу все гораздо сложнее.

Возникла пауза. Официант, по-прежнему, не спал.

— А дорогой этот катер?

— Не думай о катере.

Она встала. Он попытался ее удержать, протянул руку, но из-за официанта не коснулся ее. Она ушла. Она очень спешила и вернулась на виллу вплавь. Жак, лежа на веранде, читал.

— Везет тебе, можешь читать.

— Я могу читать где угодно. И при любых обстоятельствах.

Она побежала в ванную, разделась. Он пошел к ней. Она мылась. Он наблюдал у двери.

— Мне этот Жан теперь тоже нравится.

— Ну вот видишь.

— Люди, которым нравишься ты, мне всегда симпатичны, — улыбаясь, добавил он.

Она вылила на плечи второй кувшин и оделась.

— А тебе он больше не нравится?

— Почему, конечно, нравится.

Она вышла из ванной, и они отправились на веранду. Листва едва заметно зашелестела.

— Уже поздно, — произнесла Сара, — пора поспать.

— Мне бы хотелось, чтобы ты сказала, что собираешься делать.

— Собираюсь отправиться в путешествие, но через несколько дней. Когда пойдет дождь.

Жак молча сел на пол. Она осталась стоять.

— Можем остановиться в Тарквинии, — продолжила Сара. — Это идея.

— Можем.

— Я посплю до пяти, иначе опоздаем на море.

— Подожди чуть-чуть, не ложись.

Она помедлила, взяла со стола раскрытую книгу.

— Ты не так много прочел.

— Нет, скажи… — Он прислонился головой к креслу. — Ответь… я собирался сказать, что очень хочу в путешествие с тобой. — По лицу было заметно, как сильно он устал. Он поднял голову и продолжил: — Я не могу смириться, что нельзя уехать прямо сейчас. Не могу. Я все готов понять, например, что тебе сложно переносить жару. Но… я не в состоянии думать, что останусь здесь, даже на день.

— Если это настолько серьезно, я могу поехать.

— Нет, нет, понимаешь, у меня должны быть силы это стерпеть, должно получиться. Я бы очень хотел. Я бы страшно хотел иметь силы уехать одному. Без тебя.

Она встала и пошла в дом. Он пошел за ней.

— Я бы хотел этого, я бы хотел, чтобы у меня получилось.

— У меня это получилось, — напомнила она.

— Я знаю. — Он шел за ней по темному прохладному коридору. — Извини.

Она повернулась.

— Уже несколько лет мне иногда снятся другие мужчины.

— Я знаю. А мне снятся другие женщины.

— И что делать?

— Любовь к кому-либо, — кем бы он ни был, — никогда не заменит любви вообще, с этим ничего не поделаешь.

— И ничего не придумать, ничего нельзя сделать?

— Ничего. Ложись, отдохни.

Она пошла отдыхать. Он ее не удерживал. Она легла возле вспотевшего, спавшего глубоким сном малыша. И вместо того, чтобы думать обо всем случившемся, она снова принялась размышлять, как плохо детям в таких непроветриваемых домах, в таких дальних далях. Она представляла, что снова настанет отпуск и малыш будет играть в прекрасной прохладе. Было так жарко, что казалось, скоро начнется дождь, дождь пойдет ближе к вечеру. С этой надеждой она и уснула.