Когда она проснулась, небо совсем прояснилось.

Она проспала всего час. Осторожно встала, чтобы не разбудить ребенка, который по-прежнему сладко спал. Домработница пока не вернулась. Жак тоже еще спал. С тех пор, как ушла домработница, минуло уже два часа. Наверное, я должна сменить домработницу, вспомнила она. Но, как и всякий раз, сказала себе, что, может быть, пока не стоит, может быть, они с Жаком расстанутся, когда ты одна, домработница не нужна. Она направилась в сад и села на ступени веранды. Рыбаки из соседнего дома уже вышли в путь. Идя друг за другом, они несли к лодкам сети, шесты и весла. Поднялся бриз. Он будет дуть до зари. Ветер, конечно, был жаркий, но он сушил пот, и во второй половине дня жизнь была терпимее. Возле острова, слева, одинокий рыбак забрасывал сеть. Он выбирал ее очень медленно, вращаясь вокруг собственной оси, как балерина, а потом снова кидал в воду — сеть расправлялась, становилась огромной по сравнению с человеком. Потом он опять ее выбирал, не спеша, с тем же умом, с той же сноровкой. В третий раз он поймал несколько рыб. Они сверкали на солнце. Саре вспомнились другие рыбаки, бросавшие сети меж заболоченных устьев в серые воды рек, когда все вокруг полнилось обезьяньим криком, они делали это так же спокойно, так же безукоризненно. Требовалось лишь немного собраться, и она вновь слышала обезьяньи вопли в мангровых зарослях, перемежавшиеся рокотом моря и скрипом пальм, оголенных ветрами. Они были вдвоем с братом, охотились с лодки на мандаринок. Брат умер.

Вот так должна протекать жизнь. Сара была в этом убеждена и всем сердцем хотела к такому вернуться.

Мужчина поймал еще несколько рыб. Брат умер, а вместе с ним умерло детство. Это должно было длиться всегда, при любых обстоятельствах, верила Сара.

Жак проснулся. Она слышала, что он пошел в ванную. Пора было и ей привести себя в порядок, побыть немного с ребенком, пойти в отель за Дианой, Люди и Джиной. Они решили чем-то заняться вместе во второй половине дня, она не могла припомнить чем именно — на каком пляже? — но о чем-то они договаривались. Мысль сходить в отель всегда ей нравилась. Она бы предпочла жить в отеле, а не здесь, в доме. Саре уже не хотелось иметь дом или квартиру, делить жизнь с мужчиной. В молодости она этого хотела. Теперь же, когда пришло, как она полагала, время стареть, она бы предпочла, чтобы это было иначе и в другом месте, например, в отеле, где все обезличено. На крыльце появился Жак. Он ел виноград. Он сразу же заметил вдалеке рыбака.

— Поймал что-нибудь?

— Что-то ловит, но не всегда. Раза два было.

— Какая жара, свихнуться можно!

Желание жить в отеле никак не соотносилось с ее чувствами к Жаку, оно касалось только ее самой и ее собственной жизни, она думала об этом уже несколько лет. Не только о том, что уже пришла старость и она хотела бы провести ее где-то еще, вдали от Жака, — Сара до сих пор полагала, что любовь как таковая стареть не способна, — она страстно желала, чтобы никто больше не страдал от ее тяжелого нрава. В отеле бы никто не страдал. Там ее сложный характер смог бы раскрыться лучше всего. Жак был полностью поглощен видом рыбалки.

— Как бы мне хотелось половить самому!

Характеры у всех разные, бывает, что с человеком сложно. И иногда хочется, чтобы он как-то себя проявил. Отель для этого — идеальное место.

— Пора к остальным, — сказал Жак. — Мы договорились встретиться на большом пляже.

— Она пока не вернулась, а малыш еще спит. Я не могу.

— Так возьмем его с собой, чего проще? Пойдем!

— Могу разок посидеть и на маленьком пляже.

— Да ну, вечером лучше всего на большом!

Он вновь посмотрел на рыбака, достававшего из сетей рыбу.

— Мне так нравится, когда мы купаемся вместе!

— Это потому что я так хорошо плаваю.

— Ну и что в этом такого? У тебя все получится… Я вот думаю, чего тот на одном месте стоит, — он показал на другого рыбака, чуть левее, — уже четыре раза вытаскивал сеть, а она все пустая.

— А ты его поучи.

Жак помолчал, потом спросил:

— Ну, что случилось?

— Не надо было спать после обеда.

— Что с тобой? — с нежностью спросил он.

— Ничего. Мне не нравится это место. Ужасный отпуск.

— Неправда. Отпуск получается ровно таким, каким мы хотим. Ты столько пережила, как же не понимаешь? — Он подошел. — Ты просто хочешь, чтобы он был ужасным.

— Может, и так.

— И ты хочешь, чтобы был виноват я, чтобы был виноват Люди. Но признаться себе в этом не можешь. — Он сел рядом. — Почему ты так настаиваешь, что отпуск ужасный?

Сара смотрела на реку. Рыбак вытаскивал из сетей рыбу. Жак это видел.

— Почему?

— Не знаю.

— Не знаешь или не хочешь знать?

— Мне кажется, нужно лет десять, чтоб объяснить.

— Я знаю. Ты можешь так жить месяцами, даже не задумываясь.

— Я не выношу жару.

— Я знаю, Люди тоже не выносит.

— Иногда я чувствую, что Люди мне больше не нравится.

— Если для этого хватило, чтобы он в гневе сказал о тебе то же самое, значит, он никогда тебе и не нравился.

— Откуда я знаю? Может, и не нравился.

Он обнял ее и поднял на руки.

— Ну, прошу тебя.

— Хорошо, я пойду.

Она высвободилась и направилась в ванную. Он снова ее поймал.

— Ты скучаешь? В этом все дело?

Она не ответила.

— Все дело в этом, или есть что-то еще?

— Да, я скучаю.

— Ну, я тоже скучаю. А по чему ты скучаешь?

Она выпрямилась и попыталась улыбнуться.

— Сама не знаю, может быть, по мужчине, который не принял бы того, что сказал обо мне Люди.

— Ну что теперь делать? — спросил он после паузы.

— Было бы хорошо узнать, почему же так вышло.

— Это все отговорки. Ты лжешь. — Он говорил для себя, не ожидая ответа. — Люди был в дурном настроении и брякнул, а я, не подумав, сказал тебе. Это ничего не значит. И ты это прекрасно знаешь.

— Не всегда. Иногда достаточно какой-нибудь мелочи, чтобы я об этом забыла.

— Бывают моменты, когда хочется, чтобы все было точно и ясно, разве не так?

— Вероятно.

Он прижал ее к себе и поцеловал.

— Мне не нравится, когда приходится гадать, что у других на уме. Если тебе в этом не помогают…

— А зачем каждый раз допытываться, почему кто-то грустит?

— Если я вдруг перестану интересоваться такими вещами, это будет означать, что я тебя разлюбил.

Она высвободилась из объятий и, улыбаясь, спросила:

— Что ты сказал?

— Только что?

— Да.

Он немного поколебался.

— Ничего нового. Просто я тебе надоел. — Он засмеялся. Она тоже стала смеяться. — А ты надоела мне. Что с этим сделаешь? — Он вновь ее обнял. — И, если б случилось что-то еще, неужели ты думаешь, я снова был бы таким кретином и все тебе выложил?

— Я же не все о тебе знаю.

Он несколько минут молчал, обнимая ее и наблюдая, как рыбаки забрасывают вновь сети.

— Пошли. Люди ждет.

Он отпустил ее и показал на рыбака слева.

— Он что-то поймал.

В сетях было много сверкающей голубой рыбы.

— Видишь, — сказала Сара, — он знал что делает.

— Целый косяк! — Жак немного тише добавил: — Как бы мне хотелось порыбачить на этой реке… Жаль, Люди это не нравится.

— Это не повод, чтоб не рыбачить.

Весь улов оказался в лодке, и Жак отвлекся.

— Пошли. — Он немного поколебался, затем продолжил. — Во-первых, тебе не так уж все надоело, как кажется, и даже я. Во-вторых, если мы действительно решим разойтись, не стоит портить друг другу жизнь.

— Ты, несомненно, человек жизнерадостный.

— Ты абсолютно права.

Он пошел в дом и, разбудив ребенка, вынес его на улицу. Они омыли его прохладной водой.

— Не люблю, когда он подолгу спит, — сказал Жак, — он становится вялым. А вялым он мне нравится меньше.

— А мне — больше.

Малыш слушал их с безразличием. Жак заговорил с ним о ящерицах, и он сразу же оживился. Сара пошла принять душ и переодеться. Она выбрала шорты и белую блузку. Жак крикнул, чтобы она как следует причесалась. Причесалась она старательно, сегодня она и так сделала бы прическу. Когда она вышла из ванной, домработница уже вернулась.

— А вот и я! Я вам нужна?

— Нет, — ответила Сара, — мы на большой пляж. Что нового в горах?

— Ничего. В пять часов пришла смена, и я отправилась вниз. Зря, как вижу, если вы все уходите.

— Нет, но вы опоздали на целый час.

— А что б стряслось, если б опоздала на десять? Делать-то все равно нечего!

— Если бы мы не решили отправиться на большой пляж, — сказал Жак, — вы бы понадобились, чтобы посидеть с малышом. Она по-прежнему не хочет подписывать?

— Нет. И там еще торчит этот тип — бакалейщик, который науськивает ее не подписывать. Можете говорить что угодно, но он просто трехнутый.

— А он говорит, почему она не должна подписывать?

— Он просто талдычит, что все понимает и на ее месте сам поступил бы так же. Кстати, а как бы я поступила на месте их шефа, как бы я их заставила, как…

— И как? — спросил Жак. Он побледнел от гнева.

— Не знаю, — ответила домработница, тон Жака ее испугал, — я бы сделала так, что ящик, значит, как будто украли. Вы же не думаете, что охранники там балдеют от счастья!

— Вы говорите страшные вещи, — сказала Сара, — иногда можно подумать, что вы просто чудовище.

Домработница посмотрела на нее с беспокойством, но быстро оправилась:

— Не люблю я всяких особенных, от них ничего ведь не требуется, просто ведите себя, как все. Тоже мне повод когда случилось такое несчастье…

— Вы просто глупы, — сказал Жак. — Она всю жизнь поступала, как остальные, целых шестьдесят лет старалась, как только могла, трудилась, повторяя за всеми прочими, а теперь ей вдруг расхотелось! Имеет она такое право или нет?

— Я не знаю, — промямлила домработница. — Но, все-таки, это не повод.

— Идите вы со своими таможенниками, и оставьте нас в покое хотя бы до ужина!

— Чтобы я еще раз поехала в такую дыру с хозяевами, — взвилась домработница, — не имея ни шиша, чтоб вернуться! Ну уж нет! Что ж за дерьмо-то такое! Никому ведь не скажешь! Ведь так я и знала!

— Ладно, — сказал Жак примирительно, — таможен- ник-то хоть ласковый?

— По-французски ни слова не понимает, и что мне с таким потом делать?

Домработница вошла в дом, и они отправились вдоль реки. Рыбак был еще здесь, он неутомимо забрасывал сеть. Вытащив ее, отплывал на веслах метров на пять и снова бросал. Жак остановился понаблюдать. Но они это не обсуждали.

— А она ведь права, — улыбаясь, сказала Сара, — должно быть, странно находиться здесь вместе с нами, почти взаперти.

— Конечно, она почти всегда все правильно говорит. Кроме тех случаев, когда строит из себя мещанку, как с родителями сапера. В принципе, мы все, — он улыбнулся, — находимся взаперти друг с другом. — Он вновь ее обнял. Они заговорили о рыбаке, о ловле. — И все же, мне бы хотелось разок половить. Можно порыбачить вместе с Люди, среди скал Пунта-Бьянка.

— Люди не любит рыбалку, можем вдвоем. Не знаю, я бы поудила у реки, не у моря.

— Я бы тоже, но для ловли в реке нужно разрешение. Мне тоже больше нравятся реки. У реки можно просто ждать, а море — там все по-другому.

— А я, — перебил ребенок, — я бы хотел поудить в море с катера. Вместе с папой, с Люди, без мамы.

— Он меня не очень-то жалует.

— Мне нравится тот месье, — продолжил малыш, — даже очень, и катер у него красивый.

— Какой же он глупый! — произнес Жак. — Если он тебе нравится, ты нам больше не нравишься.

— Почему? — удивился малыш.

— Почему? — удивилась Сара.

— Потому.

Дома у Люди никого не было. В отеле тоже. Катера у пристани они не нашли.

Они ждали паром, который был сейчас у другого берега. Небо снова заволокло, и туристы рядом судачили о дожде. С юга по-прежнему дул легкий бриз. Малыш спустился к реке, Сара пошла за ним. Жак болтал с домработницей Джины, красивой девушкой лет двадцати. Сара заметила, что она ему нравилась. Вскоре пришел паром. Переправа длилась недолго. На пароме плыли два молодых человека, жаловавшихся, что они приехали сюда развлечься, а последние два дня танцев не было. Паромщик объяснил, что в горах человек подорвался на мине, вон там, за отелем, где белые стены между смоковниц. Но молодые люди уже все знали.

— А что, если они останутся здесь на неделю? Всю неделю танцев не будет?

— С этого вечера танцы возобновят, — сказал старый паромщик. — Начальник таможни распорядился. Я даже не знаю… Это ничего не меняет, люди все равно страдают, думают о своем горе.

— А что из себя представляет этот начальник? — спросил Жак.

— Я не так уж хорошо его знаю. Он сторонится молодых. Не особенно разговорчив. Серьезно относится к делу, говорят, хороший начальник.

— Таможня — это призвание, — сказал Жак. Он повернулся к Саре. — Еще бы, обнаружить на дне лодки пятьдесят пачек Camel!

— Всякое бывает, попадают и сигареты, а иногда кьянти или лодочный двигатель, какая-то мелочь…

— Прибыльное призвание, — сказала Сара.

Молодые люди запели. Паром причалил. Жак поболтал немного со стариком, потом Сара и Жак направились к пляжу. На этой стороне было оживленно, сюда вело много дорог, в семи километрах от берега проходила национальная магистраль. Подобно смерчам, оставляя облака пыли, проносились порой мотоциклы. Пыль покрывала сады и фруктовые заросли по обеим сторонам от дороги. Они остановились выпить кампари возле небольшого бара прямо у пляжа.

Сюда съехались все, включая мужчину, чей катер стоял на якоре совсем близко, и туристов с другого берега. Пляж был огромным, он начинался в противоположном конце низины, у подножия гор, и до самой реки — километров пять — был абсолютно ровным. Вдалеке группками сидели туристы. Люди помчался к ним, как всегда, чем-то напоминая коня. Он взял Сару за руку.

— Ты очень красивая.

— Со мной иногда случается.

Малыш ухватился за шорты Люди. Отпустив Сару, тот посадил ребенка на плечи:

— Этот малыш так мне нравится, что однажды я его съем!

— Миленький мой Люди, — проговорил малыш.

— Вы — глупые, опять все проспали! Впрочем, чему удивляться? Мы все про вас уже поняли и больше не ждем.

— Там был рыбак, — сказал малыш, — я хочу рыбу!

— А почему тебе нравятся рыбы?

— Не знаю. Рыб я люблю даже сильней, чем тебя.

— Ах ты, негодник! Я передам рыбам, что ты негодник. Я ведь с ними дружу и могу им все расказать.

— Неправда.

— Здесь этот Жан, — сказал Жак.

— Ну да, — сказал Люди, — забыл тебе сказать, мы приехали с ним на катере — Джина, Диана и я.

— Должно быть, он страшно доволен, — сказал Жак, — он ведь этого и хотел. И как, понравилось?

— Просто невероятно, — он повернулся к Жаку, — и, ты знаешь, он очень приятный тип. Первые дни я боялся, думал, он начнет приставать с вопросами, но нет, ни о чем не спрашивал.

— Может, и приятный, но катер вызывает у меня отвращение.

— Он прекрасно им управляет, ты даже не представляешь! Не знаю почему, но мне кажется, он как раз для Дианы. Меня вчера осенило. Он ей очень подходит.

— Ошибаешься.

— Почему нет? На время отпуска, скажем? Для такой, как Диана, отпуск без мужчины — просто тоска.

— Не спорю, конечно, немного тоскливо, но у них ничего не получится. — Он собрался сказать что-то еще, но смолчал. — Вот увидишь. Лучше скажи, что там с пастой?

— Отдала все, до последней ракушки. Я дрался, чтобы оставила мне хотя бы две штуки. И все же она мне нравится, даже когда я ее ненавижу.

— Понимаю.

— Даже когда хочется ее придушить. На катере она и вида не показала, хотя была очень рада. И такая красивая, такие глаза!

— Вот и хорошо, если ей понравилось, — сказала Сара.

— Она ведь не обманщица, но обмануть может, — продолжал Люди.

— Все могут обмануть — сказал Жак, — к счастью.

— И она ведь не злая, но может рассвирепеть, — не унимался Люди. — Это так странно.

— А что ты ел? — спросил Жак.

— Какую-то ерунду, кабачок на гриле, — ответил он с грустью, — все думал о пасте.

— Когда дело касается еды, ты такой зануда, — сказала Сара.

— Когда я перестану думать о еде, я перестану работать. — Он натянуто засмеялся.

— И все-таки, — сказал Жак, — ты слишком уж поглощен подобными мыслями. Слишком, Люди. Я не говорю, что не нужно думать о еде. Я сам не понимаю людей, которые суют в рот что попало, но ты…

— Но еда — это символ, — запротестовал Люди.

— Разумеется. Но не всегда, — он засмеялся, и Люди тоже.

— Диана там с Жаном, — сказала Сара.

Жак повернулся к Саре, он улыбался.

— Ты тоже хочешь, чтобы они переспали?

— Я хочу, чтобы она переспала уже с кем угодно.

— Дружба — это прекрасно, но, честно говоря, я тоже на это надеюсь.

— Она так вкусно готовит, — продолжил Люди, — это из-за нее я такой стал. Теперь мне попросту крышка. Жрать люблю, как незнамо что.

Джина купалась в море, довольно далеко, вместе с двумя женщинами из отеля. Туристы болтали или играли в мяч. Было много детей, у каждой пары, как минимум, по ребенку. Малыш бегом присоединился к остальным детям. Все они были нагишом, выстроились вдоль берега в ожидании, когда волны утихнут, что случалось по вечерам, на закате, когда солнце касалось вершин. Джина крикнула, чтобы Сара плыла к ней. Но она заплыла чересчур далеко, и Сара присоединилась к Диане. Диана уже искупалась. Она лежала в купальнике возле Жана. Он тоже уже искупался. Должно быть, они плавали вместе.

— Быстренько искупаюсь и вернусь, — сказала Сара.

Она сняла блузку и шорты. Люди с Жаком плыли среди волн. Она медленно вступила в воду. Люди, крича, показывал, что ему холодно. Он единственный говорил, что море холодное. Эта мысль мелькнула у нее в голове, пока она на него смотрела. Вопреки тому, что утверждал Люди, с заходом солнца море становилось все жарче. Она недолго поплавала с Жаком, потом легла на спину и замерла. Жак, опустив голову, поплыл дальше. Она вернулась к Диане. Вытерлась, но купальник оставила, чтобы подольше чувствовать свежесть моря. Жан, улыбаясь, смотрел, как она вытирается. По его взгляду она поняла, что между ним и Дианой ничего не было. Диана относилась к нему, как к любому другому на пляже.

— Ты что-то быстро, — сказала Диана.

— Ну, не очень-то я умею, — ответила Сара.

— А я бы хотела там жить.

— Скажешь тоже… Что-то не так?

— У всех бывают мелкие неприятности, но могло быть и хуже.

— Вероятно, это зависит от нашего восприятия, — сказал, улыбаясь, Жан.

— Я об этом не думала, — сказала Диана. — Ты знаешь, что Люди не досталось ни одной раковины?

— Мне даже не верится, — сказал Жан, — я думал, она его в последний момент покормила.

— А что обо всем этом думает Жак?

— Он не сказал.

Сара обратилась к Жану:

— А что думает об этом мужчина? Жан, вы что думаете?

— То есть… — Он засмеялся.

— Да, вот именно, — сказала Диана.

— Понятно, — сказала Сара.

Они все смеялись.

— Лучше бы она ему изменила, — сказала Диана, — чем оставила без моллюсков.

Жан и Сара никак не отреагировали. Малыш отошел от других детей и направился в воду.

— Как бы он там не захлебнулся, — сказала Сара.

Все посмотрели в ту сторону.

— Да нет, все будет нормально, — сказал Жан, глядя на Сару. Она колебалась, потом все же встала, вошла в море и привела ребенка. Он не сопротивлялся. Она тщательно его вытерла, затем вытерлась сама и села возле Дианы. В этот час, среди открытой для всех ветров равнины было почти прохладно.

— Как же хорошо, — сказала Диана, потягиваясь.

Сара достала из сумки Дианы сигарету. Жан прикурил.

— Вы приплыли на катере? — спросила она. — Люди просто счастлив. Он так долго на него пялился.

— Люди просто ребенок, — заявила Диана, — на катере он так кричал, что было попросту страшно.

— А что он сегодня ел? — поинтересовался Жан.

— Жареные кабачки, ничего особенного.

— Я все думаю, а что вообще может расстроить Люди?

— Зима, — ответила Сара.

— Тут говорят, Люди настолько похож на ребенка, что вообще ни о чем не думает, — сказала Диана.

— Так говорят те, кто думают обо всем?

— У кого башка раскалывается от мыслей, — добавила Сара.

— А что думает Люди о подобных соображениях?

— Ничего. Просто радуется жизни.

— А к какому выводу приходят те, что стекаются сюда со всех концов мира, чтобы пристать к нему со своими расспросами?

— Ни к какому, — ответила Сара. — Он говорит: «Знаете, я ни о чем ничего не думаю!»

— Ничего себе, класс! — воскликнул Жан.

— Так, признавайтесь, — сказала Диана, — что может подумать мужчина об истории с пастой вонголе?

— Что с моллюсками можно сочинить любую историю. Так и создается литература.

— Глубоко, — сказала Диана, — ну, а что еще?

— Диана страшно хочет узнать, — сказала Сара.

— Просто до жути, — сказала Диана.

— Мне бы очень хотелось вас как-то порадовать, — ответил Жан, — но… правда, ничего больше на ум не приходит.

— А я-то подумала… — сказала Диана.

Все снова смеялись. Тихо покачивался на волнах катер из красного дерева. Жак и Люди, болтая, возвращались после купания. Диана, поднявшись, легла обратно. Жан курил. Солнце уже спряталось за горами. Закаты в этих широтах длились недолго. Небо стало таким же синим, как ночью, но все еще тихо светилось.

— Какой отпуск! — сказала Диана.

— Да, — согласилась Сара, — и самое прекрасное, что все это можно повторить. В следующем году ты вернешься. И я — тоже.

— Только без мужчин. Они такие верные, что даже противно.

Жан подвел катер поближе к берегу. Они за ним наблюдали.

— Ты просто слишком сложная, — сказала Сара.

— Как думаешь? — спросила Диана, указав взглядом на Жана. — Он умен?

— Даже самые умные из твоих философов сходятся в том, что время от времени необходимо окунаться в мировую безмозглость.

— Я серьезно, — сказала Диана. — Без шуток, как думаешь?

— А к чему тебе я, ты сама разве не видишь?

— Скажи.

— Я не умею отвечать на такие вопросы. Вместо меня всегда отвечает Жак.

— До сих пор я спала только с теми мужчинами, у которых все четко и ясно, и это не так уж здорово. Таким неведомы ни смыслы, ни пределы любви.

— А какие у любви пределы и смыслы? — осведомилась Сара.

— Откуда ж мне знать? — смеясь, сказала Диана. — На самом деле литература — это судьба, от нее просто так не избавишься.

— Что ж, судьба — это практично.

— Но мы можем хотя бы поговорить.

Жан, занимавшийся чем-то на катере, был по-прежнему далеко.

— Я просто зациклена на уме, — добавила Диана.

Несколько минут она сидела, улыбаясь, безмолвно.

— Хочешь, вернемся вместе на катере? — наконец спросила она.

— Я только за. Отвлекись, подумай, какой этот катер прекрасный.

— Ты знаешь, я могу повторять это всю неделю, толку-то.

— Ты просто зануда!

Жан вернулся одновременно с Люди и Жаком. Люди показал на гору.

— Там что-то горит! — он посмотрел на Сару с Дианой. — Теперь нам станет повеселее!

Диана и Сара вскочили. Вдалеке, километрах в десяти от пляжа, на фоне сумеречного неба в горах рдело пламя. Валил черный дым, уносимый бризом.

Казалось, пламя пойдет в сторону моря, а значит, к деревне.

— Пожар, — улыбаясь, сказала Диана. Она подмигнула Саре.

— Там только эта тропинка, — сказала Сара, — и горы повсюду. Не хватало только пожара!

Подошла Джина. Жан снова сел возле Дианы, он тоже глядел на горы.

— Движется вроде медленно, — сказала Джина, — далеко, можно не нервничать.

— Наоборот, — сказала Диана. — Если присмотреться, различишь, как огонь смещается.

— Ты ничего там не знаешь, — сказала Джина. — Пока доберется сюда, пройдет две недели. А в ближайшие дни наверняка будет дождь.

— Ты не понимаешь, тем двоим пожар на руку! — принялся рассуждать Люди. — Ночью он спустится и оставит нас без крыши над головой!

— В любом случае, — не сводя глаз с горы, продолжила Джина, — нельзя их бросать, нужно что-то придумать. Пусть либо подписывают, либо спасаются. Пора что-то делать.

— Пора, — сказала Диана.

— Но, когда огонь станет ближе, они будут просто вынуждены убраться оттуда, — сказал Жан. — Не понимаю, что вы можете предпринять.

— Нет, — ответила Джина. — Я думаю, она готова сгореть на месте.

— Я в это не верю, — сказал Люди. — Но, пусть даже и так, ты же не можешь посадить их себе на голову.

Джина пожала плечами. Люди был доволен.

— Сегодня вечером танцы, — сказала Сара.

К ней подошел малыш. Она принялась его одевать, но Джина притянула ребенка к себе и с каким-то диким упорством продолжила вместо Сары. При этом она постоянно его целовала.

— А та женщина не объяснила, почему так упрямится? — спросил Жан.

— Нет, — ответил Люди. — Стоит на своем, будто камень. Она теперь правда как камень. А камень оживить невозможно.

— Упрямится — неверное слово… — сказал Жак. — Как бы это назвать? — Он раздраженно повернулся к Жану. — Может, это невыразимо.

Все молчали. Джина продолжала одевать малыша.

— Я все думаю, почему бакалейщик мне так импонирует? — прорезался Люди.

Все смотрели на море. Оно было очень красивым. Небо окрасилось пламенем. Жан глядел на Жака, все остальные — на море.

Обращаясь к Жаку, Люди повторил вопрос.

— Как думаешь? Почему бакалейщик вызывает симпатию?

— Не знаю, может, потому что у него есть жизненный опыт, и в то же время он подобен ребенку.

— Откуда у него опыт? Может, опыт заключается в том, что его попросту нет?

— Надоел ты уже со своим бакалейщиком! — сказал Жак.

— И все-таки, — продолжал Люди. — Получается, чей- то опыт может иметь большее значение, а чей-то — меньшее. Но так быть не должно.

— И все-таки, — сказала Сара, — существует опыт, например, политический. Сразу видно, когда его не хватает. Люди, ты так не считаешь?

Жан тоже смотрел на море.

— Политика — это да, — продолжил Люди, немного смутившись, — но есть и другие вещи, работа, например. Труд — это политический опыт. Может, у бакалейщика именно такой опыт.

— Нет, нищета — не политический опыт, — сказала Диана.

— Нет, бедность — нет, — не унимался Люди. — Вместо политического опыта можем называть это опытом человеческим, но такие слова мне не нравятся. Любовь — тоже опыт, хотя я не уверен. Взгляни на бакалейщика — в его жизни любви вообще не было.

— Получается, — подытожила Диана, — мы не знаем, отсутствие чего именно имеет наибольшее значение.

— Стало быть, — вступил Жак, — нас больше всего волнует сейчас бакалейщик.

— Мне очень жаль, что я не могу быть полезен, — сказал Жан. — И я забираю обратно слова о той женщине.

— Почему ты так говоришь? — спросил Люди.

— Есть люди, с которыми сразу все понятно, — сказала Джина, — и есть такие, с которыми никогда ничего не понятно, хотя вы прожили десять лет, — поэтому он так говорит. Например, с теми, что наверху, никаких разногласий не возникает, их сразу понимаешь.

— Вы позволили себе столь вольно судить о той женщине, — сказала Сара Жану. — Вы назвали ее упрямой. И мы этого вам не простим.

— Мы — специалисты в области языка. Такого мы не прощаем, — сказала Диана.

— Нас всех объединяют суровые правила, — пояснила Сара

— Согласно которым различия не имеют значения, — добавила Диана.

— И согласно которым, как вы могли заметить, мы прекрасно понимаем друг друга, — продолжила Сара.

— Языковые ошибки становятся преступлениями.

— Они просто злюки, — прокомментировал Люди, — не обращайте внимания.

— Не принимайте на свой счет, — сказала Джина, — они так говорят, просто чтобы что-то сказать.

— Мы обожаем болтать, — сказал Жак.

— Я не хочу, чтобы он понял все превратно, — сказал Люди, — чтобы подумал, будто кто-то хочет ему плохого. Мне бы страшно этого не хотелось!

— А мне бы хотелось, чтобы он думал что ему заблагорассудится! — воскликнула Сара.

— Это попросту невозможно, — сказала Диана, — мы ему не позволим.

— Если вы слышите подобные вещи, — прокомментировал Жак, — значит, вы всем понравились.

— Благодарю за доверие, — ответил Жан.

— Вот, верно, — сказал Люди, — надо воспринимать это как проявление доверия.

— Ну разумеется, — Жан достал сигарету и закурил. Казалось, он несколько удивлен, но вовсе не сердится. — Вы отличные друзья. Правда, поневоле чувствуешь себя лишним.

— Наверное, — добавил Люди, — но не стоит нас избегать. Если же вам неприятно с нами, нужно сказать, тогда мы поймем, что действительно отвратительны, что в нашей дружбе есть что-то отталкивающее.

— Мы такие же придурки, как все, — сказал Жак, — просто наделены схожей глупостью, поэтому понимаем друг друга.

— Не обращайте внимания, — сказала Сара.

Жан взглянул на нее — лишь на нее, украдкой, — полный решимости, не имевшей никакого отношения к разговору. Никто этого не заметил.

— Так что? — спросил он. — Какие правила следует уважать?

— Я и сама не знаю, — ответила она, опустив глаза.

— Нужно спросить у них, — сказала Диана.

— Ну конечно, — сказал Люди, — мы попросту обидели человека, у него даже голос стал тише. — Вид у Люди был расстроенный, он почесал затылок.

— Что следует уважать? — переспросил Жак.

— Все и вся, — сказал Люди в порыве энтузиазма, — и в то же время — ничего и никого.

Жак и Сара в ответ улыбнулись.

— Нет, — ответила Диана, — не надо ничего уважать, совсем.

— Но старуху наверху, — добавила Джина, — уважать надо, — это абсолютно точно. Так? И старика, и бакалейщика.

— Само собой, — сказал Жак, — это естественно и несомненно. — Он с усмешкой обратился к Жану: — Вам не кажется, что вопрос не имеет смысла?

— Лично мне так не кажется, — тоже с усмешкой ответил Жан. Перестав улыбаться, он искренне добавил: — Но я сожалею, что говорил об упрямстве.

— Извините нас, — сказал Люди. — Я вот не уверен что надо с таким уж почтением относиться к старухе. Все начинается с непомерного уважения к подобной особе, а потом носишься со своим уважением ко всему и вся, и это становится подлинной страстью, мешающей остальным. Нет, я против.

— Ну, вот видите, — воскликнула Джина, указывая на Люди, — тут все идиоты.

— Получается, — добавила Диана, — Люди такой же дурак, как и бакалейщик. Но вообще Люди наделен очень редким видом идиотизма, такого идиота еще поискать.

Все засмеялись, включая Люди и Жана.

— Было бы хорошо, — сказала Джина, обращаясь к Жану, — если бы вы как-нибудь поужинали с нами дома.

Ребенок, набрав в руки песка, подошел к Люди.

— Я голодный.

— Скажи это своей бессовестной матери. Я ничем не могу помочь.

— Мы возвращаемся, — сказала Сара.

— Кто едет с нами обратно на катере? — спросил Люди.

— Я нет, — сказал Жак.

— Если вы пешком, то я с вами, — сказал Люди.

— Я поеду попозже, — сказал Жан. — Хочу немного прокатиться по морю.

Все удивились, хотя мужчина говорил тоном обычным. Он удалился. Остальные отправились группами ближе к реке. Люди шел впереди. Он взял под руку Сару. Жак шел рядом с Люди.

— Ты заметила, — спросил Люди, — какой он отважный?

— Заметила, — ответила Сара, — но ты не заводись раньше времени.

— Я не хочу, чтобы ему причинили вред! — Он посмотрел на Жака, который не обращал на их слова никакого внимания. — Если кто-то против его прекрасного катера, нужно ему об этом сказать, объяснить, пусть он поймет, во всем разберется и порадуется, что ему об этом сказали.

— Знаете что, — наконец произнес Жак, — порой хочется поддаться скверному настроению и пустить все на самотек. Никому ничего не объясняя.

— Конечно, — ответил Люди, — но, понимаешь, мне разонравилась идея любой ценой менять мир. Вы все время стремитесь его поменять, хотите его принудить. Разумеется, мир менять нужно, но в то же время нужно не мешать ему меняться самостоятельно, все должно быть естественно. И я с уважением отношусь и к катеру, и к любви этого типа к такой посудине. Перед вашим приходом Диана предлагала угнать катер ради забавы, чтоб покататься самим, а заодно разозлить Жана. Нет, ни за что!

— Мне она об этом не говорила, — сказала Сара.

— Да все хотят поменять мир, — продолжал Жак, — любой живой человек жаждет его поменять.

— Мне ваши чувства не нравятся. Кто сказал, что в этих переменах вы на что-то годитесь? — продолжал Люди. — Я помогу ему спрятать катер, и вы его не отыщете. Любой негр, работающий на белого, учится у него гораздо быстрее, чем белый у негра, и никто вас не просит лезть со своими благими намерениями и мешать негру мыслить, как белый.

— И чем это помогает негру? — спросила Сара.

— А тебя это устраивает? — возмутился Жак. — Когда негр начинает думать, как белый? Считаешь, он будет счастлив?

Их нагнала Диана.

— Не знаю, о чем речь, но я того же мнения, что Люди.

— О катере, — пояснила Сара, — Люди считает, нужно оставить этому типу то, что ему по праву принадлежит.

— В таком случае, я против, — сказала Диана, — мне тоже нужно кататься на катере. — Люди засмеялся и дернул ее за волосы. — Так же, как вашему Жану.

Малыш был впереди, он бежал по пенному следу. Услышав, что Диана говорит о катере, он обернулся. Жак был рассеян и явно думал о последних словах Люди.

— Не понимаю, как ты можешь говорить подобные вещи.

— Слушай, да меня уже тошнит от твоего марксизма, — завопил Люди, — ты все решаешь за этого негра!

— Перед тем как сесть на катер, — объявила Диана, — хочу жахнуть кампари, в бистро возле пристани.

— Нет, — мягко сказал Жак. — Допустим, все так, как ты говоришь, но если негр начнет думать, как белый, разум его окажется покалечен. Белый уже не тот белый, он помешался от притеснения негра. Все это старо как мир.

— Учитывая все сказанное, — сказала Сара, — придется угнать катер на время, Жан начнет думать, как катер, только когда последний окажется под угрозой.

Люди, смеясь, хотел и ее дернуть за волосы, но она увернулась и пошла с Дианой, рядом с которой бежал малыш.

— Они будут препираться до самого отеля, — сказала она.

— Мы украдем катер месье? — спросил малыш.

— Вот черт, — воскликнула Диана, — теперь все пропало!

— Ты не понял, — сказала Сара, — мы возьмем его в шутку, просто покататься. Мы иногда просто болтаем, это ничего не значит.

— Так мы его заберем? — снова спросил малыш.

Сара повернулась к Люди и Жаку:

— Дело накрылось, он все понял. — Она показала на малыша.

Люди громко расхохотался.

— О, прекрасно!

— Мы еще не решили, что будем делать с катером, — сказала Сара.

— Я хочу, — сказал малыш, — надо забрать прямо сейчас. — От нетерпения он затопал ногами.

— Значит, заберем, — сказала Диана. Она обратилась к Саре. — Мне срочно нужен кампари.

Они ускорили шаг, выпили по бокалу кампари и в темноте переправились через реку. Джина переправилась чуть пораньше с большой группой постояльцев отеля. Она спешила до ужина навестить стариков. Подниматься в горы никто не хотел. Люди сначала заколебался, но решил в пользу кампари. Все прилично выпили. Домработница, которой доверили ребенка после возвращения с пляжа, ходила взад и вперед возле отеля. Через полчаса вернулся мужчина, он сел за столик и начал читать газету. Когда с гор пришла Джина, всем уже подали ужин. А терпеливая домработница по-прежнему ходила возле отеля. Жак и Люди продолжали спорить, как влияют друг на друга черный и белый, а Диана и Сара рассеянно их подбадривали. Перед всеми стояли бокалы с кампари.

— А где малыш? — поинтересовалась Джина. — Он что, не ужинает?

— Мне кажется, ему лучше не видеть столько кампари, — ответила Сара, — но ты права, он проголодался еще на пляже.

— Он поужинает у тебя, — сказал Жак.

— С нами одни заботы, — смеясь, заключила Сара.

Она позвала домработницу. Та сразу нарисовалась в свете беседки. Она даже не слышала, о чем ее спрашивали.

— Уже полдевятого, — сказала она, — хотелось бы знать, что вам угодно.

— Где малыш?

— За него не волнуйтесь. Так что вам угодно?

— Позовите малыша, — сказал Жак, — там посмотрим.

— Он там мочит ноги у берега. Слушать меня не желает.

Она пошла к реке и принялась звать. Он ходил по берегу, не снимая сандалий, и перепачкался до коленок.

— А если бы он тонул, вы бы тоже ему не мешали?

— Если бы вы работали у меня, — сказала Джина, — я бы отвесила вам оплеуху.

— Не надо так говорить, мадам Люди, вы их просто не знаете.

— Мы знаем друг друга пять лет, — ответила Джина.

— И правда, это разные вещи, — сказал Жак очень тихо.

— Наверняка простудился, — сказала Сара, — учитывая, сколько он пробыл в воде. А я тут пила кампари, ни о чем не подозревая. Как же мне все это надоело.

— Вы не одна такая, — захныкала домработница.

— Теперь с меня уж точно довольно.

Домработница приняла участливый вид.

— Я отведу его домой и сменю обувь, — сказала она.

— Вы переходите все границы, — сказал Жак. — Говорю вам это спокойно. Я вижу, что вы переходите все границы.

— Вы выполняете работу недобросовестно, это нехорошо, — сказал Люди.

По вечерам в это время в беседке происходила одна и та же сцена. Постояльцы отеля осуждали домработницу, против нее была вся деревня, исключая таможенников. Домработница зарыдала.

Туристы из отеля с отвращением наблюдали, как она плачет.

— Я беру обратно слова о недобросовестности, — сказал Люди, — но вы не любите малыша. Заметьте, вас никто не заставляет его любить, нужно попросту выполнять работу.

— Она недобросовестно относится к малышу, — присоединилась Диана, — я прекрасно все вижу.

— Не надо рыдать, — сказал Жак. Он поднялся и взял домработницу за руку. — Мы надоели вам, а вы надоели нам. Но поскольку мы не можем расстаться здесь, расстанемся, когда вернемся в Париж. Вы меня слышите?

Домработница рыдала, заливаясь горючими слезами, ничего не отвечая.

— Вы понимаете что я говорю, или нет?

— Я понимаю, но… — И вновь залилась слезами.

— Надо дать ей кампари, — сказал Жак.

— Говна ей дать надо, — сказал Люди, — вы тупые.

— В чем дело? — спросила Сара у домработницы.

— В Париже будет все то же самое, я всегда буду лишь домработницей.

— Так вот что.

— Разумеется, — сказал Жак. — Кому хочется быть домработницей? — Он встал и дал ей бокал кампари.

— Спасибо, — сказала домработница, — я и так уже слишком много выпила.

— Мы дадим вам время, — сказала Сара, — вы найдете хорошее место, где не будет детей, будете искать сколько потребуется. Не плачьте.

Джина сняла с малыша сандалии и вытерла ноги платком. Она тихо ворчала на домработницу и на Сару.

— Вы слишком много выпили? — уточнила Диана. — Вот в чем дело.

— Сегодня выбирали королеву красоты, — призналась домработница, — так что само собой разумеется!

— И кого выбрали? — осведомился Жак.

— Ту малышку, — вы ее знаете, — дочь рыбака по соседству. Выбирали между ней и мной. Она — королева Красоты, а я — мисс Улыбка.

Все прыснули.

— Отлично, просто отлично, — сказал Люди.

Домработница тоже смеялась.

— Можете веселиться сколько хотите, я улыбаться умею, — она пришла в себя и продолжала привычным тоном. — Ну, так что мне с ним делать? — она показала на малыша.

— Отведите его домой, — сказала Сара. — Пусть поужинает у Люди, а потом домой и спать.

— Сегодня вечером я хочу пройтись, — сказала домработница.

Жак, взглянув на Сару, пожал плечами.

— Она каждый вечер куда-нибудь ходит, — сказал он, — сегодня без этого не обойтись?

— Сегодня я ничего такого не обещала, — сказала Сара.

Домработница глядела то на одного, то на другого. Люди был в бешенстве.

— Это правда. Вы каждый вечер занимаетесь своими делами.

— Вы, если можно так выразиться, мне обещали, — сказала домработница непреклонно.

— Выкручивайтесь сами, — сказал Жак. Он принялся за еду.

— Тогда не ходите к Люди, — решила Сара, — это надолго, а уже поздно. Покормите его и уложите в кровать. Но вы ведь его отлупите и на ужин дадите что попадется.

— Лупить не буду, не беспокойтесь. И поест он то же, что я. Вы придете домой после ужина?

— Приду, раз вы заявляете, что я обещала, но это против моей воли.

— Я не могу поступить иначе, — сказала домработница.

— Я бы предпочел, чтобы он поел у нас, — сказал Люди.

— Не пойду домой, — сказал малыш, — я хочу к Люди.

— Опять начинается, — сказала домработница, — как же мне все это надоело!

— Я пойду с вами, — сказала Сара. Она обратилась к малышу: — Я пойду с тобой на кухню и ты спокойно поешь. Я тебя понесу.

— Я тоже с тобой, — сказала Диана.

— Если он к нам не идет, — сказал Люди, — я для разнообразия останусь на ужин в отеле.

— Как хочешь, — сказала Джина, — тебе полезно для разнообразия съесть не пойми что.

Все притихли. Сара, Диана и Жак переглядывались.

— А что сегодня на ужин? — спросил Люди.

— Жаренная с фенхелем барабулька, — ответила Джина, — и баклажаны.

— А какие баклажаны?

— С сырной начинкой.

Все смотрели на Люди. Жак не сводил с него взгляда. Диана допила кампари.

— Так что, идете? — спросила домработница.

— Я все же останусь, — сказал Люди.

— А я не останусь, — сказала Джина, — от кухни в этом отеле меня тошнит.

— А мы тут заправляемся каждый вечер, — добавил Жак.

— У вас есть дом и домработница, — уходя, бросила Джина, — если хотите ужинать здесь, виноваты сами.

— Лучше разделить скверный ужин с друзьями, нежели хорошо поесть в пустом доме, — ответила Сара.

— Джина! — позвал Люди.

Она не ответила. Он побежал за ней и ужинать в отель не вернулся.

Диана и Сара ушли. Они несли малыша на руках по очереди. Потом, прогуливаясь вдоль реки, вернулись. Когда они пришли обратно, оставшиеся в отеле ужинали. Жан тоже принялся за еду. На нем была ослепительная белая рубашка. У беседки Диана взяла Сару под руку и показала на пламя.

— Смотри, разгорелось еще сильнее.

— Нет, нам только кажется, это все из-за отпуска.

— Может быть. А чего нашим друзьям не хватает? Мы все здесь друг друга любим, хорошо друг к другу относимся, чего нам не хватает?

— Наверное, какой-то тайны, чего-то неведомого. Нам все здесь известно.

— Наверное, дружба отдаляет нас от неведомого.

— Может быть.

— К счастью, есть этот Жан с катером, — засмеялась Диана, — а катер просто набит неведомым, он один здесь такой, бедненький, тащит на себе весь груз наших тайн.

— К счастью, он здесь.

— Должно быть, ты воспринимаешь это немного иначе.

— Ты и трех дней не жила с одним и тем же мужчиной. Это не объяснишь.

— Ты о чем сейчас?

— О цене неведомого.

— Понять я все же могу.

— Думаю, нет, ты и трех дней не оставалась с одним и тем же мужчиной…

— Ваши примеры нисколько не вдохновляют.

— Как раз наоборот.

— Нет. Никакая пара, даже самая распрекрасная, не способна воодушевить того, кто еще не любил. Это ты не можешь понять.

— Верно.

— Пережитая любовь мельчает, — смеясь, объявила Диана, — всем это известно.

Обе они замолчали, не двигаясь с места.

— Не знаю почему, мне кажется, что вы опять ругались, — сказала Диана.

— Дело не в этом.

— А в чем?

— Сложно объяснить.

— Принято говорить, что у всех пар — свои сложности.

— Может, и так.

Диана махнула рукой, словно выражая грусть, безразличие.

— Как с вами сложно.

— Хотела тебе сказать, я перестала расстраиваться из-за этого места. И Жак тоже. То есть, мы не так уж расстраивались…

— Вот и славно, — сказала Диана. Она стояла совсем близко и глядела на Сару. — Вот и славно. Я тоже хотела тебе кое-что сказать. Почему ты всегда делаешь так, чтобы по вечерам оставаться с малышом вместо домработницы? Жак прав, когда ругается.

— Я ничего не делаю, это она вечно куда-то ходит.

— Неправда, Просто тебе не хочется сидеть с нами по вечерам. Мы надоели тебе точно так же, как вы надоели мне.

— Вы мне никогда не надоедите, никогда.

— Порой это вопрос каких-то мгновений.

Они отправились к остальным под навес возле отеля.

О выборе речи не шло, здесь был только отель, во всяком случае, на их берегу. И никто не помышлял отправиться ужинать по ту сторону реки, где было еще два отеля. Нет, все оставались здесь, на жарком берегу, и ели одно и то же, — хозяин конкуренции не боялся, соперники оставались на другой стороне, — рыбу, пасту и суп. Хозяин заявлял, поставки доходят сюда еле-еле, так что меню не менялось. Это было делом привычки, и большинство посетителей привыкали.

Впрочем, на царившее настроение это не особо влияло. Люди переговаривались, окликали других за соседними столиками, и разговоры понемногу завоевывали все столики под навесом. Говорили об этом адском месте, о неудавшемся отпуске и жаре. Одни заявляли, что с отпусками всегда такая история. Другие не соглашались. Многие вспоминали о прекрасном отпуске в каких-то иных краях. Все сходились на том, что отпуск не всегда удается, нужно еще постараться, должно повезти.

Никто не помнил, чтобы отпуск выдавался настолько скверным.

О причинах провала мнения расходились.

Одни заявляли, что здесь тесно, отношения среди гостей не естественны и причин находиться вместе не так уж много. Другие считали, что тут не было никаких развлечений, поэтому все зависели друг от друга, желая повеселиться, искупаться, пройтись, перекинуться словом. Все вечно кого-нибудь ждали. Чтобы пойти к морю в полдень, нужно готовиться с девяти утра, только встав с постели спрашивая то одного, то другого, пойдет ли он сегодня купаться. И все потому, что и тот и другой ждали еще кого-то, кто накануне пообещал поплавать с ним, а потом договорился с кем-то еще. Эта была нескончаемая цепь ожидания.

Одна женщина заявляла, что против таких обстоятельств есть средства, надо только никого не ждать, как она, последние три дня ходившая на море без всяких компаний, в обществе мужа и двух маленьких сыновей. Но другие постояльцы, состоявшие в браке, с ней не соглашались. Отпуск не для того, чтобы купаться с детьми и мужем. Наоборот. Отпуск для того, чтобы купаться с кем-то еще. Можно сказать, в этом заключался смысл их бытия, все хотели непринужденных знакомств, простоты общения, избавления от привычных условностей.

Как правило, все признавали, что группа Люди справляется лучше остальных. Вероятно, потому что Люди давно здесь обвыкся и знал, как избежать многих препятствий.

Все дело в дороге, говорил кто-то еще, не хватает нормальной дороги. От имевшейся и почти непригодной возникало чувство клаустрофобии. Как можно жить, когда чтобы выпить кампари в другом отеле, нужно ехать семь или десять километров по непригодной дороге?

Относительно группы Люди и жары все были согласны. Для многих отпуск оказался провальным из- за жары. Люди пришел, когда все говорили как раз об этом, и, конечно же, он не был согласен ни относительно жары, ни относительно отпуска. Он сказал, ему нравятся и жара, и место, и сам отпуск. Когда через несколько месяцев станет холодно, воспоминания об этом месте и о жаре, картины удушающих убитых вечеров помогут ему терпеть хмарь и ветер.

После того как Люди заговорил о жаре, к разговору присоединился и Жан, заявивший, что в общем он мнение Люди разделяет. Что жара не такая уж нестерпимая. И что отпуск, во всяком случае, для него, не так уж и плох, поскольку сильно отличается от всех предыдущих. Его спросили, как он проводил отпуск прежде и в чем была разница, он ответил, что главное отличие заключается в людях.

— А какие здесь люди? — спросил его Жак.

Жан ответил, что все отличаются друг от друга, но у них есть нечто общее, чего он прежде никогда не встречал и — он засмеялся — что он постарается в этот раз никак не именовать. Жак засмеялся вместе с мужчиной, а Люди просто сиял от счастья.

— Может быть, такое впечатление складывается, потому что все мы — друзья? — спросил Жак.

Жан ответил, что, кажется, дело не только в этом. Жак не настаивал.

О родителях сапера за ужином почти не упоминали. Причин было много. В отеле и окрестностях знали, что Джина, Люди, Жак, Сара и Диана каждый день поднимались в горы навестить стариков и Джина доставляла туда еду, взять это на себя больше никто не мог. Любое вмешательство было излишним, все упомянутые во главе с Джиной заботились о родителях сапера с первых часов. Каждый считал должным осудить эти ежедневные посещения, один считал их попросту неуместными, другой находил, что они свидетельствуют о нездоровом любопытстве к трагическим обстоятельствам, а третий беспокоился, когда кто-то проявлял столько инициативы. Вероятно, на молчание влияло и то, что все приключилось три дня назад и уже не хватало чего-нибудь нового. Теперь всех занимал пожар.

Жан познакомился со всеми недавно, приехав как раз в момент катастрофы, он мог бы говорить о ней, не колеблясь. И, тем не менее, он говорил не более остальных. Должно быть, он догадывался, особенно после сцены на пляже, что все не так просто.

Все давно закончили с ужином и, болтая, собирались играть в шары, когда с другого берега донеслись, подобно отголоскам взрыва в ночной тиши, звуки проигрывателя с танцплощадки. Он заиграл впервые за долгих три дня, минувших после смерти сапера. Паромщик был прав. Начальник таможни посчитал, что пора перестать соблюдать условности из-за старухи, которой взбрело на ум, что она может не подписывать документы о смерти, и распорядился, дабы танцы возобновились. Все опустили глаза и смущенно молчали. Первым заговорил Люди.

— Им как будто сказали «Убирайтесь отсюда!», но, наверное, это нормально.

— Нет! — воскликнула Джина. — Не нормально.

— Но так не могло продолжаться вечно. Здесь полно молодых людей, которым хочется танцев…

— Нет, — повторила Джина, — это не нормально. И, даже если нормально, я больше не хочу об этом и слышать.

Люди не ответил. Мелодия звучала печальная. Была в ней какая-то горечь, словно что-то припоминалось и дни медленно сменяли друг друга после некоего события, и каждый должен был это почувствовать.

Играло танго, рассказывающее о любви. Ночь была тихой и жаркой, лишь едва ощущался бриз с реки, и музыка под навесом слышалась очень отчетливо. Ее бесстыдство было подобно крику. Никто не знал что думать после слов Джины. Мужчина тоже.

— Я за то, чтобы танцевать, — сказал Жак Джине, — даже в подобных случаях.

Джина пожала плечами. Все молчали.

— А разве не все за то, чтобы танцевать, борясь против бед? — спросила Сара.

— Да, — улыбаясь ответил Жак, — за триумф танцев.

— Я люблю танцевать больше тебя, — сказала Джина, — больше всех.

— Да. А что касается молодежи, мы ей тоже осточертели.

— Да, — согласилась Джина.

Поднявшись, она спокойно сказала, что если кто хочет лечь сегодня пораньше, играть надо прямо сейчас. Все встали. Жак подошел к Саре.

— Ты с нами?

Она напомнила, что должна сменить домработницу, которая ждет, чтобы пойти на прогулку с таможенником. Потом добавила, что вернется домой позже, а сейчас — да, пойдет с ними. Жак отошел, ничего не ответив, как всегда, когда речь заходила о домработнице.

Все ушли, разбившись на группы. Не успели они миновать лавку бакалейщика, как грянула музыка с другой танцплощадки, уже по эту сторону. Люди подобрался поближе к Саре. Несколько минут он шел молча, потом заявил:

— Пойдем играть с нами! Черт с ней, с этой домработницей!

— Она каждый день твердит о таможеннике, достало!

— Вот и пойдем, какая разница. Ну что там может случиться? — Он остановился, оторопев от собственных слов. — Прости. Иногда я говорю, как дурак. Я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что ты слишком волнуешься из-за нее. Сегодня спокойно можешь поиграть, не надо так беспокоиться.

— Я попробую.

Люди взял Сару под руку и они пошли в сторону площадки. Проходя мимо горной тропинки, они машинально подняли взгляды. Белые стены оставленного дома были ярко освещены принесенными бакалейщиком штормовыми лампами. Это было единственное пятно света среди ночных гор. Старики тоже не спали.

— Этот бакалейщик определенно мне нравится, — снова завел Люди. — Им, наверное, мешает уснуть громкая музыка.

— Они, должно быть, много спят днем, ничего страшного.

— Ты слышала, что сказала Джина? Она бы вообще запретила танцы! Нет, слышала? Наверное, мечтает, чтобы мы все приняли участие в этом бдении со стариками!

— Да нет, она же согласилась играть.

— Это верно, — сказал Люди уже мягче. — Но видишь, как я устроен: когда Жак ей ответил, я стал переживать за нее.

— Жак тоже переживает. Что поделаешь? Хотела тебе сказать, завтра утром мы все отправляемся в Пун- та-Бьянка с тем типом.

— Когда он успел тебе такое сказать?

— Сегодня утром на пляже.

— Вот это да! — воодушевившись, воскликнул Люди. Но, заколебавшись, продолжил: — Но, может, он передумал после всех колкостей вечером. Ты видела, он поехал кататься один, словно ему на нас просто плевать. Заметь, я считаю, он прав.

— Он прекрасно видел, что мы смеялись.

— Ты что-то не особенно веселилась, да и Диана тоже.

Он не стал продолжать. Шел молча. Потом его охватили другие соображения.

— Знаешь, Сара, порой мне кажется, ты говоришь не то, что думаешь, — сказал он мягко.

— Я ничего не думаю. Порой кажется, я вообще не знаю, что это такое.

— У всех такое бывает. Я не это имел в виду. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Почему ты делаешь вид, будто не понимаешь?

— Я больше об этом не думаю.

— Некоторые слова причиняют боль, если их не высказывать. Я не хочу, чтобы ты таила в себе то, что могла бы сказать мне в лицо.

— Ты был прав, так что не стоит об этом.

— Ох, не могу больше, — застонал Люди, — так и знал, что ты еще обижаешься.

— Люди, я больше не обижаюсь.

— Я чувствую. Пойми ты. Я тоже считаю, что порой лучше промолчать. Когда знаешь, что если скажешь, это окажется ложью. Надо остановиться ровно на этой границе, ни до, ни после. Но все-таки мне больше нравятся те люди, которые пытаются перейти границу, которые стараются что-то выразить, нежели те, которые предпочитают не говорить ни слова. Да, первых я люблю больше. Ты умалчиваешь о том, что могла бы сказать против меня, умалчиваешь уже, как минимум, дня четыре. Мне это не нравится. И эти слова причиняют тебе боль, я уверен.

— Это можно выразить не только словами, можно что-то сделать, и это тоже принесет избавление.

— Ты бываешь порой настолько глупа, что мне даже нравится.

В этот момент они проходили под окнами ярко освещенной виллы и глянули друг на друга.

— А лицо кислое, как не знаю что, — тихо сказал Люди.

— И все из-за меня.

— Ты ошибаешься. Я вовсе не кислая, я — как ты, я всему радуюсь.

— И даже жаре и этому месту?

— Да, даже этому.

Люди вновь взял ее под руку и несколько минут помолчал.

— Пойми меня, — заговорил он. — Все уже случилось, я сказал эти слова, и ты ничего не можешь с этим поделать. Они нас разделяют. Если ты продолжишь вести себя так, как будто я ничего не сказал, ты наделишь их особой значимостью, в тысячу раз превышающей то, что я пытался выразить. Меня это страшно волнует.

— Потому что я об этом не думаю.

Они подходили к игровой площадке. Люди не унимался.

— А знаешь, что я думаю? Я думаю, что люди, которые всего боятся, способны на самые отчаянные поступки. На такие, которые другие просто не осмелились бы сотворить.

— Ты просто рассуждаешь о страхе.

— Может быть. Страх порождает отвагу и риск. Человек способен на что угодно, лишь бы не оставаться один на один со своим страхом.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Не знаю. Просто пришло на ум.

Они подошли к площадке. Жак был уже там. Он сходил в кафе и попросил включить свет. Когда он вышел, лампочки уже загорелись.

Они делились на команды под руководством Джины. Это всегда занимало время, участников было много. Сара заявила, что играть не будет, ей пора возвращаться. Люди попросил, чтобы она осталась, но не настаивал.

Пока все стояли под ярким светом возле площадки, пытаясь разделиться на команды с равными силами, Сара нашла скамейку в темноте. К ней присоединился Жан.

— Сегодня играть не хочется, — сказал он, — игроков и так много.

И правда, их оказалось столько, что можно было ждать до бесконечности. Некоторые из-за долгих сборов отказывались. На это Джина и рассчитывала. Жан смеялся, и Сара тоже.

В конце концов Джина взяла в команду Диану и Жака. Люди позвал наиболее умелых игроков из постояльцев отеля. В каждой группе было по шесть человек, а это чересчур много. Партии разыгрывались очень долго. Очень часто они заканчивались перебранками между Люди и Джиной, яростно доказывавшими друг другу, что счет неверный, однако их препирательства большого значения не имели, попросту демонстрируя азарт Джины и ее тягу к стычкам с Люди. Она их и провоцировала, никогда не приглашая Люди в собственную команду. Люди с радостью покорялся, истинное неистовство Джина выказывала лишь во время игры или на пляже.

Игра началась. Все были вовлечены с первых мгновений. Жан и Сара сидели бок о бок на скамейке с четырьмя другими болельщиками. Они оставались на месте первую часть игры, приблизительно полчаса. Когда Жан заговорил, его было почти не слышно из-за музыки с танцплощадки и криков играющих.

— Мне бы хотелось сходить с вами на танцы. — Он смотрел на играющих. Голос был спокойный, почти отрешенный.

— Почему бы и нет?

Жан посмотрел на нее.

— Мне бы хотелось знать, возможно ли это.

Сара запнулась. Жак, поглощенный игрой, глядел, как Диана бросает шар.

— Возможно.

Жан говорил медленно, как будто обдумывал каждое слово.

— Можем прямо сейчас.

— Да.

— Если я правильно понял, у вас не так много времени.

— Думаю, она все-таки может меня подождать.

Они встали. Сара подошла к Жаку. Жан остался возле скамейки.

— Мы ненадолго на танцплощадку. Потом я вернусь домой.

Жак посмотрел на Жана. Диана тоже. Жан улыбался немного смущенно. Жак улыбался, как человек, который все понимает.

— Хорошая мысль, — сказал Жак. — Чего просто сидеть и смотреть.

— Мне бы тоже хотелось с вами, — сказала Диана. Она произнесла это так, как если бы все было необратимо.

— Твоя очередь, — крикнула Жаку Джина.

Сара вернулась к Жану. Они миновали ограду.

Танцплощадка располагалась ближе к морю, возле устья реки. Напротив работало кафе. Между кафе и танцплощадкой пролегала дорога. Площадка представляла собой помост, обнесенный крашенным известью тростником. Отдохнуть и выпить можно было через дорогу, на террасе кафе. Днем это место оставалось пустынным и зайти можно было только в кафе, — из-за жары, — тростниковая площадка стояла безлюдной, никто не танцевал, только солнечные лучи. Теперь за тростником было полно молодых людей, и от яркого света по террасе метались блики и тени выбеленных стеблей и кружащих пар. Когда они пришли, играла «Мадемуазель из Парижа»[3]. Они заказали кампари.

— Странное место, — сказала Сара, — воткнули три тростинки, и народ бежит со всей округи.

— Я рад, что вы пошли. Но правда, танцы — странная штука.

— Забавно, мы сюда никогда не ходим. Все время только игаем в шары.

— Просто все рядом.

Они смотрели на танцующих. Говорили о танцах. Жан сказал, что в Африке не был, но приблизительно так представлял себе форпосты в Абиссинии или Сомали.

— Вы знали, что я пойду.

— Надеялся, но уверенности не было. — После паузы он продолжил. — Хотел спросить, почему вы всегда так устраиваете, чтобы оставаться с ребенком вместо домработницы. Я здесь уже четыре дня, а…

— Это она так все устраивает, чтобы я всегда помнила, что она меня ждет.

— Я не верю.

— Так и есть, когда знаешь, что тебя ждут, забыть невозможно.

— У нее есть любовник?

— Да. Таможенник. Он свободен только по вечерам.

— У вас тут все так сложно, у каждого особый характер, — он засмеялся, — как я рад, что приехал.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поближе познакомились с Люди и Джиной.

— Мне тоже.

— Мне кажется, таких, как они, можно встретить только раз в жизни, и то, если повезет.

— Охотно верю. Но мы ведь всех встречаем только раз в жизни?

Они выпили кампари.

— Странно, — сказала Сара, — что мы не так хорошо знаем друг друга.

— Меня зовут Жан.

— Ведь правда, никто не зовет вас по имени.

— А вы — Сара. Верно?

— Верно.

— Для меня это не имеет никакого значения.

Она хотела выпить еще кампари. Жан тоже. Он сказал, что привык к кампари, хотя раньше он ему не нравился. Бывают вещи, которые сначала не нравятся, а потом к ним так привыкаешь, что они становятся просто необходимы. Теперь непонятно, как жить без кампари.

— Если бы вам не надо было возвращаться, мы бы отправились на прогулку на катере, — сказал мужчина.

— Это все равно было бы невозможно. Все страшно хотят прокатиться на катере. Звук двигателя слышно издалека. Но завтра утром…

— Завтра утром.

— Не знаю, что на нас нашло сегодня на пляже.

— Я ничего особого не заметил.

— Думаю, мы наговорили лишнего.

— Мы все говорим много лишнего. Даже самые вежливые.

— Вам было безразлично?

— Ну, не до такой степени… Но очень быстро я почувствовал, что меня задело лишь по касательной.

— Такое случается. Из-за того, что мы все время вместе.

Он склонился над столиком, они смотрели друг другу в глаза.

— И у вас есть ребенок.

— Да.

— И вредная домработница?

— Да. И я очень боюсь моря.

— Моря и множества других вещей.

— Да, и множества других вещей.

— Значит, я не ошибся, — смеясь, сказал он.

— Никогда ведь не знаешь, — тоже смеясь, ответила Сара.

— Нет, я думаю, мы ни в ком не ошибаемся. Даже если так, чем мы рискуем?

— Ничем.

Он склонился еще ближе, но она не двинулась с места. Она просто на него смотрела. Он понял, что она не может так же склониться, что она этого не желает, поскольку места здесь совсем мало, человек на тридцать, и все их знают. И причина — лишь в этом.

— Мне хочется еще кампари, — сказала она, — а вам?

— Десять. Мне хочется десять кампари. — Он приблизился еще. — А чего еще?

— Сама не знаю.

— Вы ничем особым не занимаетесь?

— Ничем. Хорошо сплю. А вы?

— У меня нет специальности.

— Это само по себе — специальность.

— Вот мы все и узнали, — смеясь, воскликнул Жан.

Несколько минут они сидели молча, допивая третий кампари. Потом вновь говорили об этом месте, о Люди, о сидящих в кафе, о жаре и о море. Потом Сара сказала:

— Мне пора возвращаться, нужно сменить домработницу.

Жан сказал, что с удовольствием проводит ее до дома, она не возражала. Он заплатил за кампари. Вид у него, казалось, смущенный. Дело было не в том, что он слишком молод, — нет, — он мог легко добиться успеха у женщин за счет невероятного обаяния. Это сразу было заметно. Например, в сближении за столом. Он оставил огромные чаевые.

Они подошли к площадке, когда бросал Жак. Жак был из трех лучших игроков команды. Все следили за броском. Никто в поздний час не заметил, что мимо в компании Жана шла Сара. Дорога была пустой, и четыре фонаря освещали лишь беленые стены вилл. Они прошли мимо трех магазинов и оказались на площади перед отелем, где стояло единственное дерево, о котором Люди твердил, что засохло оно не от солнца, а от щебенки. Возле отеля было еще три посетителя, среди них — бакалейщик. Сара повела мужчину к навесу. Оркестр на другом берегу играл «Мадемуазель из Парижа», и бакалейщик, сидя за столиком с лимонадом, отбивал такт рукой. Он зевал. С этого берега неслась мелодия Papaveri[4].

— Добрый вечер, — сказала Сара.

Бакалейщик с отвращением показал на лимонад.

— Надо уснуть. Наверху у них только вино, мне от него уже плохо.

Сара представила Жана. Но они уже были знакомы.

— У вас же катер. Сверху видно, как по утрам вы мчите в открытое море. Очень красиво, след остается надолго, сверху заметно.

— Так что, — осведомилась Сара, — кюре приходил?

— Завтра придет. Но я их знаю, они не дадут так сделать.

— Она поела?

— Суп поела, а сыр не стала. Когда они уедут, я их навещу. Мне всегда не хватало друзей, которых можно проведать. Не хватало поводов для путешествий. Поеду к ним зимой.

— Значит, теперь вы верите, что они, и правда, уедут?

— Это неизбежно, а как иначе? Все и так затянулось. — Он отпил лимонада. — Не знаю почему, но они мне нравятся. Может, потому что незнакомцы. Чтобы их развлечь, я рассказал им всю свою паршивую жизнь, и даже больше, рассказал о жизни, которой у меня никогда не было, но которую я хотел бы прожить. Никто никогда не слушал меня так внимательно, так что я устал как незнамо кто.

— С вами она должна говорить, мы как раз рассуждали об этом с Джиной.

— Время от времени она что-нибудь говорит, но больше ей по сердцу, когда кто-нибудь рассказывает, она любит истории. Я поэтому столько с ними трепался. Но она говорит только «спасибо» и «здравствуйте».

— А о жаре?

— Ни слова. И о пожаре тоже, она видела, что горит, и показала нам на огонь, на этом все и закончилось. — Он отпил еще лимонада. — Нужно видеть, как она слушает… Мне кажется, она не несчастна, на это у нее больше нет сил, нет молодости. Это что-то другое.

— Что именно? — спросил мужчина.

— Как бы это назвать? Этому нет названия. Это не нуждается в названии, зачем оно надо?

— Может, и так, — сказала Сара.

— Может, это усталость, — сказал бакалейщик. Он замолчал. Нынешним вечером он был таким же старым, как мать сапера.

— Завтра утром придем вас проведать. Может, им надоело, что мы все время к ним ходим.

— О, нет! Наоборот. Она еще тянется к миру, ей нравится слушать, порой даже очень.

Они ушли. Дорога за площадью была уже темной. Но воды реки отражали мерцание неба, и все было различимо. Жан шел совсем рядом. Настало время прилива. Было слышно, как медленно, монотонно волны плещут о берег.

— Тут хотя бы есть эта река, — сказала Сара. — На нее можно смотреть вечно. Реки бывают такими красивыми, особенно в местах, где заканчиваются, они громадные, потрясающие.

— Я поднялся вчера до моста. После излучины все совсем иначе, на берегах полно птиц. Вам надо это увидеть.

— Как-нибудь можно отправиться, после пляжа.

— Нужно раньше, в такой час птиц уже не увидишь.

— Люди мне рассказывал. Каждый год он хотя бы раз поднимается по реке.

— А о чем Люди вам не рассказывал? — мужчина приблизился и взял ее за руку. — Что случилось?

— Ничего.

Он незаметно ее обнял.

— Вы из-за этого типа так огорчились?

— Не знаю.

— Мне ведь тоже хотелось бы знать, о чем речь.

— Я не могу вам сказать.

— Вы не очень-то любите говорить?

— Не очень. — Она повернулась к нему. Они обменялись взглядами.

— Не надо грустить.

Они долго шли молча. Волнение на реке усиливалось. Потом он спросил:

— Прошло?

— Прошло.

— У меня такие странные ощущения, вы страшно мне нравитесь.

Ночь была такой жаркой, что соприкасавшиеся руки сразу стали влажными. До виллы они больше не сказали ни слова. Сара остановилась.

— Мы пришли.

Он поцеловал ее. Потом отошел. Она не двигалась. Они друг на друга смотрели. Сара видела, как в его глазах мерцают речные отсветы.

— Я не хочу уходить, — сказал он.

Сара не двигалась. Он снова поцеловал ее.

— Я не уйду.

Он снова ее поцеловал. Они вместе пошли на виллу.

Домработница ждала, устроившись на крыльце.

— Я задержалась, — сказала Сара.

— Уже десять часов, — изрекла домработница, — а вы сказали, что будете в девять. Я уже не успею на танцы. Как же мне все это надоело!

— Вы ходите каждый вечер, если разок опоздаете, ничего страшного. Я не успела, потому что сама ходила на танцы.

— Если и вы начнете туда ходить, то все, пиши пропало!

Она была уже готова, надела лакированные лодочки, ярко накрасилась и походила на милую шлюшку.

— Сходите, вы уже оделись, жалко будет, если останетесь.

— Да дело не в этом, — сказала домработница мягче, — он свободен лишь до одиннадцати.

— У вас еще час, он, наверное, ждал вас. И потом, сегодня вечером там столько мужчин, выбирай сколько хочешь.

— Вот те на! — возмутилась домработница. — Либо он, либо никто. За кого вы меня принимаете?

Она глянула на Жана, призывая того в свидетели подобного оскорбления, но он смотрел на реку, курил и не оборачивался.

— Простите, идите на танцплощадку.

— И правда, я уже нарядилась, на что ж я буду похожа, если бухнусь спать?! Ладно, счастливо, господа!

Она ушла. Жан повернулся к Саре, улыбнулся, будто через силу, и сел возле стены. Сара извинилась и вошла в дом. Там было так же жарко, как днем. Она потихоньку вошла в детскую. Домработница снова забыла открыть окно. Она открыла окно настежь, подошла к малышу и оглядела его в полумраке. Спал он крепко, но ему было очень жарко. Она поправила сбившееся покрывало и вытерла малышу лоб. Потом вновь на него посмотрела, думая о мужчине, ждавшем на веранде. Ребенок дышал незаметно, легко, как цветок. И лоб на ощупь был прохладный и влажный, словно цветочные лепестки. Она подумала, как каждый вечер, — но сегодня без горечи, здраво, — что в последний раз в жизни приезжает в место, где детям приходится до такой степени скверно. Малыш, когда она его целовала, заворчал и повернулся к стене. Она подождала. Малыш замер, и снова стало слышно его дыхание, успокаивающее, как дыхание бога. Она вышла из комнаты, вернулась на кухню, взяла бутылку кьянти и два бокала. Пошла на веранду.

— Проведала малыша. Она все время забывает открыть окно, все время!

— Забавно, приехав сюда, я вас долгое время не замечал.

Сара разлила вино по бокалам, поставила бутылку на подоконник и села рядом с Жаном.

— С меня хватит, я все могу стерпеть, но когда она забывает открыть окно!..

— Сначала я заметил, с какой любовью вы относитесь к сыну, меня это даже раздражало.

— Как и всех остальных.

— А потом эти препирательства с домработницей.

— Нужно найти другую.

— Но вас как таковую я просто не видел.

— И что?

— Я видел Люди и… Жака. И Джину, и Диану. Но не тебя.

— Ну, я была с ними.

— Почему?

— И в самом деле, как это я могла быть с ними, раз вы меня там не видели?

— Да, в самом деле… Я должен был уехать вчера. И вдруг увидел, как ты идешь по дороге. Вчера утром. Я уже видел тебя накануне. И вот. — Он выпил, поставил бокал перед собой и вдруг ее обнял. С того момента на дороге они больше не целовались.

— Надо только успеть очнуться, правда?

— Да, — ответила Сара. Он притянул ее к себе и долго смотрел, гладя по волосам.

— А я вас сразу заметила.

У них оставалось еще немного времени, а потом — оба это знали — пройдет много часов, прежде чем они снова смогут остаться наедине.

— Ты все, все замечаешь.

— Да. И радуюсь за тебя и за себя.

Он прижал ее к себе, и они оба повалились на пол веранды.

— Стало быть, ты можешь очнуться в любой момент, — смеясь, воскликнул Жан. Посмотрев в сторону реки, он спросил: — Но от чего? Хотел бы я знать.

— Да, в сущности, ни от чего.

— Это не так.

— Мне казалось, у всех так.

Ее изумляло, что она стала объектом его желания. Впрочем, ее всегда изумляло, когда мужчины ее хотели. В этом и заключалась невинность Сары, ее простота.

На их берегу играла «Мадемуазель из Парижа», а на другом — Blue Moon[5]. Однако все так совпало — и расположение реки, гор и дома, и поздний час ночи, и дувший с долины бриз, — что слышалась только Blue Moon, и они этого не замечали.

Жак вернулся через час после того, как ушел Жан. Она поздоровалась. Он зажег свет и разделся.

— Ты еще не спишь?

— Жарко.

Она смотрела, как он раздевался. Она думала о нем после того, как ушел Жан, думала о нем и о Жане. И, пока он раздевался, эти мысли не покидали ее.

— У тебя мокрые волосы.

— Купался с Дианой на маленьком пляже. Надо тебе как-нибудь сходить, это потрясающе.

— А другие не захотели? Люди?

— Ох, Люди! — Он закурил. Сел на кровать. — Люди-то хотел, не хотела Джина, потому что, возвращаясь, он бы ее разбудил. Вечно одно и то же. — Он лег, выключил свет. — А ты чем занималась?

— Ничем. Выпили по бокалу.

Он немного подождал.

— И он ушел?

— Да.

Он взял ее за руку.

— Ты хочешь мне изменить, да?

— Равно как и ты — мне.

Он курил в темноте, одной рукой прижимая Сару к себе. Когда он затягивался, лицо его освещалось, она видела это со стороны, сбоку от нее словно пылал костер.

— Зачем ты мне это говоришь? Говоришь, что хочешь мне изменить?

— Не знаю, время от времени хочется говорить тебе правду.

Она заметила, что он улыбнулся.

— А на самом деле это должно быть привычно.

Она не ответила.

— Ты прям страшно хочешь мне изменить?

— Равно как и ты — мне, — повторила она.

— Откуда ты знаешь, что я хочу тебе изменить?

— По тому, как ты смотришь на женщин. И еще я знаю, что мы с тобой в этом схожи.

Он подождал с минуту, продолжая курить.

— Знаешь, мне эта идея не нравится.

— А мне нравится.

Он положил сигарету в пепельницу, зажег лампу и посмотрел на нее при свете.

— Думаешь, Джине никогда не хочется изменить Люди?

— Думаю, нет. Но в точности никогда не знаешь.

— Почему есть женщины, подобные Джине?

— Понятия не имею. Они о таком и не думают. Ну, можно предположить…

Он не ответил.

— Но ведь для тебя было б невыносимо, — сказала Сара, — если б женщина о таком не думала.

— И правда.

Он вновь посмотрел на нее, погладил по волосам.

— Ты уже не так огорчаешься из-за отпуска. Ох, как же я этого ждал!

— Ты именно так это воспринимаешь?

— Именно так. Это сразу стало заметно. Даже слышно по голосу.

— К этому месту ведь привыкаешь, да?

Он выключил свет. Прошло несколько минут.

— Я плохо вот привыкаю, — сказал Жак. — Конечно, тут море, Люди, вроде как все нормально.

— Где-то же надо проводить отпуск?

— Наверное, — сказал он в нерешительности, — но мне не очень нравится так к этому относиться.