Когда она проснулась, небо было ясным. Снова дул беспрестанный, едва ощутимый бриз, веявший с их приезда.

Она встала и, пошатываясь, отправилась в сад. И, как всегда в этот час, было заметно легкое дуновение, носившееся над нежными, зелеными берегами. Пересекая прихожую, она увидела, что дверь в спальню раскрыта и Жака там нет. Она дошла до входной двери, откуда открывался вид на реку. Ветер был теплый и непрерывный, он принес с собой запах гари. Должно быть, Жак не ложился. Наверное, пошел проведать Люди или Диану, или даже Жана, если он еще сидел под навесом возле отеля. Чтобы поговорить о поездке в Пестум. О храме Посейдона, между колонн которого паслись буйволы. Люди часто об этом рассказывал. Шесть рядов, по четырнадцать колонн в каждом, красный гранит, а между колонн спят буйволы. Храм стоял здесь, в безрадостном саду на берегу дикого моря, простершегося в рыжеватом и хищном свете заката. В затихшем доме будто зашуршала мышь. Ребенок проснулся. Он пришел и сел рядом в полном молчании, голый. С головой, мокрой от пота. Она налила в кувшин прохладной воды и омыла его возле цинний. Ребенок сразу ожил и вновь принялся твердить о катере и желании поймать всю рыбу в океане. Потом он забыл и о катере, и о рыбе, и стал играть. Пока он бегал на теплом и влажном ветру, Сара приняла душ, оделась и причесалась. Потом вернулась, села на ступенях веранды и стала ждать домработницу. Танцы, как всегда, начнутся вечером. Нужно, чтобы домработница осталась с ребенком. Домработница появилась.

— Кажется, они сегодня отчалят.

— Не знаю, нужно, чтобы вы остались с ребенком, я вернусь поздно, когда закончатся танцы.

Казалось, домработница удивилась, потом расстроилась.

— Ой, как некстати, я как раз назначила ему встречу.

— Вы ходите туда пять раз на неделе. Можно хоть раз…

Домработница рухнула в кресло рядом с Сарой. Перспектива провести вечер без танцев ее удручала.

— Да знаю, но я вот все думаю, чем еще в этой паршивой стране можно заняться, если не ходишь на танцы.

— И то верно. Ночью можно поспать, днем искупаться, в конце концов, заняться любовью, но кроме этого

— Сама не знаю.

Обе улыбнулись. Домработница не собиралась сыпать остротами.

— Что правда, то правда. А вы не можете, например, побыть там до девяти, а потом бы сходила я?

— Не могу, иначе бы так и сделала. Я одолжу вам книгу.

— А с ним чего? — спросила домработница, указывая на малыша.

— Он будет со мной до ужина, зайдете за ним в отель. До ужина вы свободны.

Домработница пошла предупредить таможенника, что свидание вечером не состоится. Сара осталась на веранде. Было около пяти. Малыш носился по цементной дорожке от дома к калитке. Он снова вспотел, но она знала, что не сможет запретить ему бегать, и даже не пробовала. Те же рыбаки, что накануне, с унылым упорством бросали на реке сети. Деревня была пустынной. Мимо проезжал только автобус, да еще каждую четверть часа появлялся на грузовом мотороллере торговец мороженым, звон его колокольчика разносился по всей округе.

Шло время. Рыбак вытащил верши. Спросив, какие новости, сказал, что дальше так продолжаться не может, овощи от жары тухнут, это проклятие. Прошло еще какое-то время, не так много, но она успела о многом подумать. Жак не возвращался. Вероятно, уже ушел из отеля. С кем он был? Наверное, он на большом пляже, с остальными, с двадцатью пятью отдыхающими, которые каждый вечер после сиесты переправлялись на другой берег. Или с Жаном. Она бы знала, если бы была на вилле Люди. Там всегда известно, что творится в округе. А на их вилле ничего прознать было нельзя, здесь непонятно было, как земля крутится. Она еще подождала. И вновь оказалась на сверкающей танцплощадке, далеко, среди кукурузных полей. И среди вытянувшихся теней красных колонн Песту- ма, на закате, пугаясь уснувших буйволов. И не было ничего, что могло бы сравниться с новым желанием, с новым миром. Ей казалось, она понимает это лучше остальных женщин. Всегда думаешь, что о таком знаешь больше, чем остальные. И она тоже так думала.

Было уже поздно, когда она наконец решилась пойти с ребенком на пляж. Глядя на рыбаков, они медленно шли вдоль речного берега. Сара рассказывала малышу, как ловят рыбу в открытом море. Не дойдя до отеля, она услышала шум мотора, Жан на катере направлялся к пляжу. Была, должно быть, половина шестого. В отеле никого не осталось. Ей сказали, что все только что уехали, кто на катере, кто на пароме, Жак был среди них. В ожидании, когда вернется паром, она выпила кампари и пошла к маленькой пристани. Там был бакалейщик. Сидя на парапете, он наблюдал, как приходили и уходили постояльцы. Он тоже сказал, что видел, как все уезжали, одни на пароме, другие на катере того мужчины. Он впервые сказал ей «ты». И сказал, что должен ей кое-что передать.

— Месье Жан наказал передать, чтобы ты его дождалась, он вернется за тобой и за малышом, чтобы вам не тащиться пешком от реки к пляжу. Я и ждал, чтобы тебе передать. Теперь пойду в горы.

— Сегодня последний вечер?

— Ну да. Я против такой регистрации, но рано или поздно подписать все равно придется.

— Наверное, дома у них теперь не так много работы. Зачем тогда уезжать прямо сейчас?

— Глупости. Привыкнуть к отдыху, как и ко всему остальному, можно только в молодости. У нее такой привычки никогда не было. Когда она спит, это ее утомляет.

— И то верно, и потом, когда становится ясно, что так продолжаться не может, хочется, чтобы все закончилось побыстрее.

— Для тебя — может быть, потому что ты молодая, а для меня — нет.

— Наверное.

Она говорила рассеянно. Он это заметил.

— Ты какая-то грустная.

— Это кажется.

— Бывает, грустно, когда солнце заходит.

— Да нет. К тому же, до заката еще много времени.

— А они долго меж собой говорили, месье Жан и твой муж. Правда, не знаю, о чем.

Она посмотрела на реку.

— О чем вот — не знаю, — повторил он.

— Обо мне.

Подобные вещи бакалейщика больше не удивляли.

— Я так и думал, что о тебе. Но ушли они вместе.

— Тяжело быть женой.

— Но жены почти у всех.

Они смотрели на реку. Одинокие рыбаки бросали сети, паром шел обратно. Издалека с моря донесся грохот мотора. Прошло минут десять, и показался катер. Он описал широкую дугу на реке и на скорости стал подниматься вдоль русла.

— Они едут вместе, — сказал бакалейщик.

На катере, ближе к носу, виднелись два силуэта. Она подняла малыша на руки, чтобы он мог увидеть.

— Поедем кататься по морю, — сказала она. Малыш засмеялся, вырвался и запрыгал от радости. Бакалейщик, как всегда, смотрел только на катер.

— Искупаемся, а потом поиграем в мячик с Люди.

— Чем хороши катера, — сказал бакалейщик, — так это тем, что не надо грести.

— Ой, как быстро едет! — воскликнул ребенок.

— Да, плюс скорость. Ну куда так мчаться на море? Хотя иначе уже не можешь.

— Можно немного попутешествовать, — ответила Сара.

Она снова взяла ребенка, но он опять вырвался, весь в мыслях о катере.

— Порой, — продолжил бакалейщик, — я еще жду чего-то от жизни. Иногда мне кажется, что такой вот кораблик… или даже скромный автомобиль…

— А почему нет?

— А что делать, если посреди моря взорвется двигатель?

Сара не слушала. А ребенок слушал.

— Я умею плавать, — сказал малыш.

— А я нет, — сказал бакалейщик. Он, как ребенок, глядел на катер. — Вот увидишь, однажды, идя на такой скорости по реке, где столько песчаных отмелей…

— Что? — спросил малыш.

— Ничего, — он понизил голос. — И ведь правда, я обозлился, раз говорю при нем подобные вещи.

Ребенок потерял всякий интерес к бакалейщику.

— Неужели ты настолько боишься стать злым? — спросила Сара.

— А что может быть хуже?

— Волки — злые, — проговорил ребенок.

— Понимаешь, старость тянется очень долго, — сказал бакалейщик, обращаясь к ребенку.

Он сказал, что пора возвращаться в горы. Не попрощавшись с Сарой, он пошел прочь. Потом приплыл катер. Жан и Жак стояли у носа. Оба устало улыбались. Жан повернулся назад, чтобы причалить. Жак так и остался стоять, смотря на нее с застывшим улыбающимся лицом.

— Как это мило, — сказала Сара.

Вероятно, они много разговаривали после обеда под навесом отеля, пока была сиеста, когда все спали, провалившись в забвение. И, вероятно, несмотря на добрые побуждения, у них не особенно получалось ладить. Жак помог Жану развернуть катер, чтобы отплыть. Отныне их что-то связывало, быть может, бессмысленность неразрешимых споров.

Она и малыш устроились сзади. Катер сразу отчалил. Он наискосок пересек реку и до моря шел вдоль противоположного берега, мимо подъемных кранов и каменных глыб, которые, казалось, ждали годами, когда их наконец пустят в дело. По словам Люди, тут собирались построить мост.

— Все в порядке? — спросил на ветру Жак.

— В порядке.

Она могла смотреть на него лишь урывками, исподтишка. А он рассматривал ее, как обычно рассматривал женщин в кафе, на улицах. Он глядел на ту, которая принадлежала ему по праву. Затем отвернулся и стал следить за тем, как маневрирует катер. Теперь она могла видеть только их спины. Одного она знала всегда. Другого — нет, — его она не узнает уже никогда. Другой превращался в мужчину, узнать которого ей больше не суждено. Невозможно вместе прожить все жизни, сказал Люди. Такие познания несовместимы. Ребенок кричал от счастья. Детей интересуют только волны да пенный след, тянущийся за катером. Жан описал большую дугу возле мола, затем вдруг на всей скорости направился в море. Жак, казалось, не удивлен. Пляж удалялся, и вместе с ним удалялись зеленые поля кукурузы. Все там оставалось на прежнем месте, с той лишь разницей, что тишину сменил шум мотора.

— Мы несемся, несемся! — кричал малыш.

Жан обернулся, его волосы растрепались, он улыбался. Он как-то странно махнул рукой, вероятно, показывая, что иначе сделать не мог. Затем стал снова смотреть вперед. Жак не двигался, по-прежнему стоя чуть позади Жана.

— Быстрее! — крикнул ребенок.

Жан вновь обернулся, прокричав, что быстрее нельзя. Сара, заслонив ребенка руками, защищала его от ветра. Он закрыл глаза. И она тоже закрыла глаза, чтобы не мучиться от сильного ветра. И тогда, в реве яростных порывов, на берегу моря вновь показалась непобедимая кадриль колонн Пестума.

Наконец Жан сбавил скорость и одним махом повернул катер к большому пляжу.

Там все их ждали.

Сара попросила Диану присмотреть за ребенком и отправилась в море. Жан с помощью Жака втащил катер на берег и тоже пошел к морю, но в противоположную сторону. Он быстро удалялся, плывя изо всех сил. Она видела, как тает его мимолетный след. Малыш присоединился к другим детям, они носились у берега, соревнуясь с набегающими на песок волнами. Диана, Люди и Джина болтали. Все казалось привычным. Правда, Джине не хотелось знать, что случилось. И Люди тоже. А Диана — это было заметно сразу — поняла все, как понимала всегда, и страдала, как страдала постоянно, переживая за каждого и не в силах облегчить горе или любовные муки. Жак присоединился к Саре.

— Попробуй плыть на спине.

— Сто раз пыталась, не получается.

— И все же попробуй, мне хочется, чтобы ты научилась.

— Бывает, чему-то научиться нельзя, бесполезно.

Он перестал ее уговаривать, но на этот раз не сердился. Остался стоять в воде рядом. Она немного проплыла брассом, он шел за ней. Она остановилась, он тоже.

— Я пошел в отель. Он еще сидел там. Мы поговорили.

Она не ответила. Проплыла еще немного. Потом пришлось остановиться.

— Я никогда не научусь.

— Постарайся меня понять.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Я не хотел с ним разговаривать. Я пошел в отель, чтобы не оставаться дома, не докучать тебе. Он был еще там, один, под навесом. Я минут десять терпел, но не мог не заговорить.

Она вновь погрузилась в воду. Без остановки она могла проплыть лишь несколько метров. Он подошел к ней.

— Говорили о том о сем. Он немного рассказал о себе.

Она снова немного проплыла, остановилась. Он шел за ней, будто робот.

— О тебе мы не говорили.

Она не могла на него смотреть. А он был к ней словно прикован.

— Когда он заговорил о себе, я забыл… кто он на самом деле.

Она вновь поплыла прочь, попыталась скрыться. Но это, как всегда, утомляло.

— Я обещал себе, что не буду с ним разговаривать.

Я просто не выдержал.

Жан плыл обратно, смотря на них. Жак его не заметил.

— Когда я его увидел, он был один, и я не мог устоять, мне хотелось его немного узнать, хотелось немного узнать мужчину, с которым…

— Ох, как же мне хочется научиться!

— С которым ты будешь все ночи, пока я в Пестуме.

— Не стоило этого делать, я тоже поеду.

Он заметил, что Жан плывет в их сторону.

— Нет, я не хочу, чтобы ты ехала. — Он смотрел на Жана. — Я хочу, чтобы хоть раз все обрело смысл. — Он немного поколебался, затем сказал, по-прежнему смотря на Жана: — Чтобы хоть раз все чего-то стоило.

— Я понимаю.

Он посмотрел на нее, несколько сбитый с толку.

— Иначе мы из этого никогда не выберемся.

— Да.

— Да?

— Как скажешь.

Он решил еще немного поплавать, опустив голову, с лицом, искаженным от отвращения. Он плыл, как Жан, изо всех сил, в открытое море. Джина, Люди и Диана, искупавшись, уже возвращались к пляжу. Малыш спокойно играл у берега с тихими вечерними волнами. Сара вновь попробовала поплыть на спине. Остальные были по правую сторону, где играли дети. Жак, казалось, уже далеко. Он по-прежнему плыл, словно участвуя в битве. Жан плыл обратно, прямо к ней, чего прежде еще не делал, плыл решительно, оставив всякую осторожность. Солнце было вровень с горами, море чернело под багровеющим небом. Жан подплыл совсем близко и, почувствовав дно, распрямился. Он тоже смотрел на Жака вдали. Лицо у него было таким же искаженным от горечи и усталости. Он долго смотрел на Жака, потом повернулся к ней.

— Мы долго с ним говорили.

Она лежала на воде, смотря только на него на фоне гаснущего неба.

— Побудь еще здесь. — Он уже не смотрел на Жака, он видел только ее. — Сегодня вечером.

Она тоже встала. Он подошел еще ближе. Она отступила.

— Я очень тебя хочу, — сказал он.

Он говорил в своей обычной манере, правда, теперь в голосе звучала усталость. Она повернулась к равнине, уже укрытой тенью и дымкой, поднимавшейся от политых садов.

— А у нас столько времени, чтобы поговорить, не было, — сказала она.

Он тоже посмотрел на равнину, но сразу вновь повернулся к ней.

— Он умеет слушать, хочется говорить с ним часами…

— Знаю. — Она тоже посмотрела на Жака: он плыл по-прежнему, вдали, разъяренный. Она улыбнулась тому, что вспомнила. — И он ужасно любопытен. Когда ты с ним говорил, он забыл, кто ты… А о Пестуме говорили? — в голосе Сары послышалась нерешительность.

— Об этом тоже. Он много расспрашивал о Пестуме и окрестностях.

— Он хочет завтра туда отправиться.

— Он не сказал.

Они обменялись взглядами.

— После твоих рассказов мне тоже… хочется там побывать — море, буйволы…

Он оглядел ее всю.

— Ты знаешь, о чем я… — добавила она.

Он поднял руки, затем в бессилии опустил.

— Это невыносимо. — Он смотрел так, словно собирался ее задушить. — Невыносимо думать, что мы не сможем переспать еще раз. Один-единственный раз. — Он не ждал, что она ответит, так и стоял, смотря на нее, разведя руки. — Достаточно только захотеть. Ты можешь прийти вечером.

Жак очень медленно плыл обратно, справа от них, направляясь к отдыхавшим на пляже.

— Пора возвращаться, — сказала она.

— Ты придешь вечером?

— Чтобы прийти, нужно этого захотеть так… как я уже ничего не хочу.

— А с ним бы пошла?

— С ним я когда-то хотела.

— Ты делала с ним подобные вещи?

— Да. Пора возвращаться.

Они направились к пляжу, держась на небольшом расстоянии друг от друга и не сворачивая к тем, что были на берегу, вероятно, чтобы выиграть немного времени.

— Я женат. И тоже уже делал подобные вещи. И думаю, могу повторить.

— Тогда у тебя, наверное, нет жены.

— Наверное. Ты весьма рассудительна.

— Не думаю, что мы с Жаком какие-то рассудительные, как раз наоборот.

Перед ними на вечернем ветру шелестели поля кукурузы. В этот час, по эту сторону реки жара становилась воспоминанием. В воздухе стоял запах политых садов. Жан смотрел на вершины, вырисовывавшиеся на фоне безоблачного неба, еще освещенного солнцем.

— Половина седьмого, через три с половиной часа ты могла бы быть здесь.

Она смотрела на Жака. Жан направился к Люди, ни на кого не смотря, казалось, его никто не интересует.

— Мне больно об этом думать, — проговорил он.

— Но ведь хорошо знать об этом.

— О чем?

— Что ты бы этого хотел. Еще есть время подумать.

Запах политых садов был настолько сильным, что перекрывал запах моря. Это был восхитительный дух дождя, утоленной жажды.

— Что вдруг случилось? — спросил он.

— В первый день, когда ты только приехал, я видела тебя во сне.

Он медленно сжал кулаки. Они говорили тихо, идя на расстоянии метра, смотря на болтавших людей вдали.

— Но сейчас, когда я вижу тех, что здесь собрались… я все еще могла бы это сделать…

Залитая солнцем вершина горы на другом берегу будто бы зашаталась. Потом это прошло.

Он не решался, потом очень тихо сказал:

— Послушай… я ни о чем тебя не прошу. Я просто говорю, что буду ждать тебя в кафе возле танцплощадки столько, сколько потребуется.

— Когда изменяешь, брачных ночей не бывает.

— Плевать. Я ни о чем тебя не прошу. Я буду в последний раз ждать тебя в кафе возле танцплощадки. — Он подумал, что она сейчас что-то ответит. — Не отвечай.

Больше они не сказали ни слова. Очень скоро они подошли к остальным. Жак казался спокойным, почти умиротворенным. Он курил, лежа рядом с Люди. В долине темнело. Было свежее. Это был единственный час, когда в сумерках после купания казалось, что жизнь возвращается. Сара легла между Люди и Дианой, растянувшейся на песке с сигаретой в руках. Жан сел чуть в стороне, возле Люди. Люди с Джиной опять обсуждали поездку в Америку. Джина по-прежнему не хотела никуда ехать. Она не хотела вообще ничего, только жить в своем доме и чтобы никто ее не трогал. Люди бушевал. Жаку, казалось, не было дела. А Диане наоборот.

— А я считаю, что каждый волен делать то, что ему хочется, — сказала она.

Никто не спорил, даже Джина ничего не сказала. Возникла пауза, потом Диана продолжила, как будто припоминая.

— Что ты вчера говорил? Что негр учится у белого с большим успехом, чем белый у негра?

— Да, — ответил Люди, — ну, можно сказать и так… А чего вдруг?

Диана была рассержена, но умело это скрывала.

— Ничего, просто вспомнила и все.

— Так это же не всерьез, — ласково сказал Жак, улыбнувшись Диане, — ты же прекрасно знаешь, Люди просто сморозил глупость, он имел в виду совершенно другое.

— Кто знает? — воскликнула Джина. — Кто знает, что он имел в виду?

Люди расхохотался и завопил.

— Когда я говорю что-то, что тебе не по нраву, — кричал он Жаку, — ты заявляешь, что я говорю, не подумав, и на самом деле так не считаю.

— Это настолько глупо, что ты просто не мог сказать это специально.

— А что, если мне нравится быть глупым, — по-прежнему хохоча, вопил Люди, — что, если это диалектика у меня такая, спор внутреннего хозяина и раба?

— Что ж, пусть все идет своим чередом, — медленно проговорил Жак, он погрустнел, — не будем обращать на это внимания. Пусть тогда тот, кто должен взбунтоваться, бунтует в свой срок.

Сара легла возле Люди. Жан, сходивший поднять якорь у катера, вновь устроился подле Джины.

— Однако, — продолжила Диана, — ни в коем случае нельзя забывать, что освобождение всегда влечет за собой притеснение.

Жак никак не отреагировал. Он демонстративно избегал разговора с Дианой. Теперь он думал лишь о Люди, а вовсе не о своей участи, решавшейся в эти дни. Так Жак был устроен.

— Диалектика Люди просто прекрасна, — сказал он, смеясь при виде того, как Люди смущенно чешет затылок.

— Я всего лишь хотел сказать, — пояснил Люди, — что наше ужасное время таит в себе незаменимые ценности, вот и все. Разумеется, мир менять надо. Но, конечно же, мне по-прежнему будет нравиться говорить, что менять его вовсе не следует. Такой уж я человек.

— Что ж, мы согласны, — воскликнул Жак.

— Даже, если бы вы не были согласны, — сказала Диана, — согласиться пришлось бы, мысли Люди тебе известны гораздо лучше, чем ему самому.

— Я знал, — сказал Жак, чеканивший каждое слово, — что Люди подобных вещей думать не мог.

— У меня голова кругом от твоей проницательности, — сказала Диана. — А какая глубина…

— Нет. Я делаю что могу, чтобы понять людей.

— Теперь, когда они согласились и все стало ясно, — сказала Сара, — вероятно, можно поговорить о чем-то другом.

— Да что с вами со всеми сегодня? — спросил Люди.

— Ничего особенного.

— Я лично иду домой, — воскликнула Джина. — Эти разговоры мне надоели, к тому же я должна до темноты проведать стариков.

— Скажи, когда мы сможем поговорить о поездке, — сказал Люди.

— На том свете, не раньше. Тебе нравится буянить, выяснять отношения, спорить. А кто-то просто не хочет! Какие еще тут претензии?

Подняв руки, Люди вскочил, затем опустил их и, застонав, сел на прежнее место. Джина встала и пошла прочь, затем вернулась, словно ее осенило. Подойдя к Жану, она в гневе спросила:

— Вы-то, небось, Америку знаете?

— Знаю.

— Тогда чего вы ждете, скажите ему, что он найдет там любых женщин, каких только захочет! И даже таких, которых он не захочет! Скажите!

— Дело не в этом, но, если вы так хотите, могу сказать.

Джина запнулась, потом быстро взялась за свое. Никто уже не смеялся.

— Что ж, говорю. В Америке, как и везде, он найдет любых женщин, каких только захочет. — Жан помедлил. — Нужно лишь захотеть.

— Вот так, — сказала Джина Люди. Ее трясло.

Люди вновь поднялся, крича во весь голос. Он встал напротив Джины.

— А что, если мне нужна ты, что, если хочу я тебя, идиотка несчастная!

Джина со злорадством расхохоталась.

— А что, если мне обрыдло жить с мужиком, который день ото дня только молодеет? У которого, что ни день, в башке новые бредни?

Люди снова сел, спокойно проговорив в сторону:

— Видите, хотеть путешествовать для этой женщины означает быть сумасбродом.

— Вот дерьмо! Все, я пошла!

Она удалилась. Диана тихо напевала. Жак казался очень усталым.

— Я извиняюсь, — сказал Люди.

— Да ничего страшного, — ласково сказал Жак. — С парами всегда тяжело.

— Хочу вернуться вместе с тобой, — сказал Люди. Он был расстроен. Взял Жака под руку.

— Я возвращаюсь на катере, — заявил ребенок.

— А я вот не знаю, — сказала Диана, глядя на Сару.

Сара настаивала, чтобы дождаться парома. Люди, Жак и Диана поехали обратно на катере вместе с Жаном. Сара попросила взять ребенка. Уходя, она слышала, как Люди сказал:

— У нее день тоже не задался.

Жак не ответил.

Она пришла в отель позже, чем остальные. Жан уже поднялся в номер. Катер он пришвартовал у маленькой пристани.

— Можем идти без него, — сказала Диана, — он сказал, что в горы не хочет, ему надоело. Я его понимаю.

Никто не ответил. Сара поручила малыша домработнице, ждавшей их под навесом. Почти сразу все отправились в путь, даже не выпив кампари. Будто следуя обязательствам, от которых не могли уклониться.

Люди и Джина все еще друг на друга сердились из- за поездки в Америку, о которой говорили, пока возвращались к отелю. Джина, как всегда, шла одна, опередив остальных. За ней шел Жак. Диана следовала за Сарой. Такая же обеспокоенная и печальная, как на пляже. В горах было почти темно. Лишь на западе виднелся еще синеватый свет. Здесь ветер на жару никак не влиял. Жара поднималась от сгоревшей земли и растений. По-прежнему пахло гарью и цинерариями, но глаза больше не обжигало. Вдали по-прежнему потрескивал пожар. Временами в огонь падали шишки, они взрывались, будто снаряды.

— Уж не знаю с чего, — произнес Люди, — но мне хочется, чтобы эта гора вся сгорела!

Бакалейщик принес штормовую лампу и два одеяла. Он опасался, что ночью пойдет дождь. Он разговаривал с молодым кюре, сидевшим между старухой и мыльным ящиком. Кюре обращался к старухе с монотонной речью. Он не слушал, о чем говорит бакалейщик. Старуха слушала кюре с интересом. Бакалейщик еще не зажег лампу, и они говорили в тусклом свете, отраженном от белых развалин. Люди и Джина кратко поприветствовали кюре. Они были знакомы. Кюре пришел из деревни на равнине.

— Здравствуй, Альфонс! — воскликнула Джина.

— Здравствуй! — ответил кюре. Казалось, появление компании его раздосадовало. Но он мужественно продолжил свои рассуждения.

— Вас же не просят свидетельствовать пред ликом Всевышнего. Это пустая формальность. Просто бумага, угодная Господу. Надо подписать. Дева Мария на вашем месте подписала бы.

Старуха слушала. Старик смотрел на нее.

— Она подпишет, — тихо проговорил он.

— Его прислал начальник таможни, — пояснил бакалейщик.

— Это мой долг пред всеми, кто оказался в затруднительных обстоятельствах, — сказал кюре. — Долг пред моими агнцами. Никто меня не посылал. Я пришел, потому что таков мой долг.

— Он окропил ящик, — пояснил бакалейщик, затем повернулся к кюре, — я знаю тебя лет двадцать, мне- то можешь сказать, тебя прислал начальник таможни?

Таможенники слушали, помятые, одуревшие от жары, которую терпели с полудня в полном обмундировании.

— А что вам даст, ежели узнаете? — спросил один.

— Понимаете, я уверен, это начальник таможни. Послушай, Альфонс, ты вот толкуешь об агнцах, это ладно, я не против, но она-то не здешняя.

Кюре сделал вид, что не слышал. Он смотрел на старуху и говорил только с ней.

— Подумайте о Пресвятой Деве, три дня и три ночи провела Она на Голгофе…

— Здесь точно так же, — сказал старик.

— Вот дурак, — пробормотал бакалейщик, — какой же дурак…

Старуха слушала с рассеянным видом. Старик поглядывал на нее украдкой, опасаясь, как бы кто не сказал ей ранящих слов.

— Мы подпишем, — повторил он, — она не против.

Старуха согласилась, еле заметно кивнув головой.

— И вообще, — сказал бакалейщик, — ты кюре, подобные бумажки тебя не касаются.

— А как твоя мать поживает? — спросила Джина. — Я его с пеленок знаю.

— Ах, да, — сказал бакалейщик, — мать посылала его воровать помидоры. Первая красавица на деревне была. Теперь он отряжает ее звонить в колокола церкви.

— Как она? — снова спросила Джина.

— Постарела, — робко сказал кюре. — Мадам Люди, скажите ей, что нужно подписать документы.

— Сам скажи. Я как-нибудь зайду твою мать проведать. Погляжу, как ты с ней обращаешься, не тяжко ли ей расплачиваться за то, что растила тебя на ворованных помидорах. Не поручусь, Альфонс, что она с тобой счастлива.

Альфонс попытался отшутиться. Остальные едва рассмеялись. Старуха улыбалась, как и всегда, когда говорила Джина.

— Вот, опять возится со стариками, — еле слышно сказал Люди, — ходит все, проверяет, просто болезнь какая-то.

Таможенники были рады таким визитам. Стоя на карауле, они страшно скучали и использовали малейший предлог, чтобы развеяться.

— Я лично считаю, — сказал тот, что моложе, Диане, — она сама не понимает, почему не хочет подписывать. Знает об этом не больше нашего.

— Мы-то понимаем, — сказала Диана.

Таможенник рассмеялся.

— А что тут понимать? Понимать-то нечего.

— Все, что раздражает таможенников, нам очень даже понятно. Вот так.

— Она просто хочет мне досадить, — бурчал Люди, — поэтому постоянно к ним лезет. Чтобы досадить мне, не более. Уверен, она эту ветошь терпеть не может.

— Все хотят кому-нибудь досадить, — сказал Жак, — нет? — он повернулся к Саре, натянуто улыбнувшись.

— Оставь их, — попросил бакалейщик Альфонса. — Иди исповедуй других. Эти к тебе отношения не имеют. Они же сказали, что все подпишут, так что не утруждайся.

— С вашими любезностями, мадам Люди, — промолвил Альфонс, — вы лишь укрепляете их в заблуждении.

— Замолкни, Альфонс, — сказал бакалейщик.

— Да, лучше тебе заткнуться, Альфонс, иначе получишь под зад, — добавила Джина.

— Видишь, — пробурчал Люди, — пристала к кюре, хотя все прекрасно знают, что он идиот. Прям не терпится кого-то облаять.

— И все же, — продолжил Альфонс, — если она собрала останки, значит, собирается их хоронить. Мадам Люди, я прав или нет?

— Так уж повелось, что разбитое собирают, — сказал бакалейщик, — это нормально. Должен знать, если у тебя есть хоть малейший жизненный опыт. Когда что-нибудь бьется, осколки собирают и кладут вместе. А о похоронах думают позже, если вообще думают.

— Но ведь речь не об осколках, — сказал Альфонс, — речь о возлюбленном сыне. Получается, что не подписывая бумаг, — машинально продолжал он, обращаясь к старухе, — вы откладываете погребение.

— Если он сейчас не заткнется, — сказал Жак, — я врежу ему по морде. Оставьте их в покое!

Старуха в смятении подняла руку. В ее глазах была вековая боязнь гнева. Она умоляюще посмотрела на Жака.

— Простите, — вымолвил Жак.

Он обратился к старику, смотревшему на него с одобрением, но смолчавшему: тому хотелось засвидетельствовать свою симпатию к Жаку, но он опасался обидеть кюре.

— Зажжем лампы, — сказал бакалейщик. Он со стоном поднялся, снял нагар, протер платком стекла и зажег фитили.

Пламя ослепило старуху. Она опустила взгляд, посмотрела на руки. Потом снова на пламя. Глаза блестели, но взгляд был пустым. Она смотрела то на руки, то на ящик. Таможенник рассказывал не слушающей Диане об отношениях приятеля с домработницей. На ящике с полудня лежали фаршированные помидоры, стояла бутылка вина, рядом валялись сигареты Люди и мандарин. Старуха рассеянно глядела на это. Потом на руки. Они были черные от крови и грязи. Лицо было почти таким же. Потом она смотрела снова на ящик. В ее глазах можно было различить неизбывную боль из-за смерти ребенка. Кюре все раздумывал, что бы еще такого сказать, чтобы побудить ее подписать бумаги. Но старик нарушил молчание.

— Так и что, — обратился он к бакалейщику, — вы расширили лавку, и что потом?

— Ах, да! — спохватился бакалейщик. — Тогда все стало просто ужасно. Простой лавки ей уже не хватало, ей надо было полку с колбасами, потом с овощами. Прошло шесть лет, как мы поженились. После овощей ей понадобилось продавать сигареты, она уже не могла остановиться.

Старуха вновь слушала с детским выражением на лице.

— Я ее спрашивал, почему бы не заняться еще и автомобилями, но она уже ни над чем не смеялась. Однако, когда в ход пошли сигареты, я начал смекать, ежели она так печется о заработке, значит, чего-то ей не хватает в жизни. Я принялся думать, может, ей нужен не я, а кто-то другой. Порой на рынке я ей на кого-то указывал. Смотри, мол, какой симпатяга. Она ни на кого не обращала внимания, только на овощи. А я все глядел на них, думая, что вон тот или этот подойдут ей больше, чем я, и представлял ее улыбающейся в их объятиях.

— Ты, конечно, ее очень любил, — воскликнул Люди.

— Конечно, — сказала Сара.

Джина слушала очень внимательно, по-прежнему с выражением укоризны и подозрения на лице.

— Теперь даже не знаю. Я любил ее уже не ради себя, а ради нее, но хороша ли такая любовь? Я все думал: ты отдашь ее в объятия другому мужчине. Я был одержим, все желал проявить благородство. Все представлял, как ее отдаю, — возьми, она твоя, — и ухожу в одиночестве, как герой, бреду в лавку.

— А что было потом? — спросила Диана.

— Я представлял себя с другой, не только с той, которую видел во сне, а вообще, просто с другими женщинами. Она могла быть любой, лишь бы ей нравилось со мной путешествовать. Мне казалось, выбирать не обязательно. У меня ведь уже имелась жена. Плохая или хорошая, она занимала всю мою жизнь. Так что я бы обрадовался любой, которой бы нравилось со мной путешествовать. А путешествовать один — нет, я бы не смог.

— Понимаю, — сказал Люди, глядя на Джину. — Лучше не путешествовать вообще, чем одному.

— Кажется, что это возможно, — сказала Сара, — однако на самом деле — это неправда.

Жак улыбнулся, глядя на лампу.

— Уже поздно, — сказала Джина, — а им еще нужно принести суп.

Люди ее перебил:

— Забавно, ты даже не хотел выбирать.

— Я слишком долго выбирал первую. Я бы обрадовался любой. Она могла оказаться какой угодно, лишь бы мы были схожи, и я бы с радостью на ней женился. Я и сейчас думаю, что был прав. А выбора я опасался. Предвидя, что останусь один, я принялся ухаживать за всеми незамужними в деревне — за теми, которым нравилось путешествовать и которые в поздний час слонялись перед отелем. На прочих, особенно работящих, я не смотрел. И так, понемногу, прослыл дамским угодником. Она это знала.

Он прервался, закурил.

— И что она говорила? — спросил Люди.

— Может, он не хочет дальше рассказывать, — воскликнула Джина, — оставь человека в покое.

— О, я могу рассказать все о своей жизни, словно она не моя, а чья-то чужая. — Он обратился к старикам. — У вас вот не так же? Словно вы одновременно и здесь, и где-то еще?

Старуха вздрогнула, как будто ее ударили.

— С горем совсем иначе, — продолжил бакалейщик, — оно напоминает, кто мы на самом деле, нас как будто щиплют во сне.

Старуха опять вздрогнула. Можно было подумать, что она либо сумасшедшая, либо робеет при посторонних. Но старик об этом, казалось, не беспокоился.

— Что она сказала, когда обо всем узнала? — осведомился старик.

— Она рассердилась, это нанесло урон лавке. Тогда я перестал за кем-либо ухаживать. А ее никто не желал. И дело не в том, что она была страшной, — вовсе нет, — можно сказать, она была даже привлекательной, однако, видя ее, ни о какой любви мужчины не думали. Она сама никогда не думала, что может пойти куда-то с другим, не со мной, у нее такого и в мыслях не было, а мужчины, едва бросив на нее взгляд, сразу все понимали.

— Она вполне могла думать об этом, да только так, чтобы ты не догадывался, — произнесла Джина. — Что ты знаешь о том, что было у нее в голове?

— Это по глазам видно, — сказал бакалейщик.

Старуха смотрела на Джину, беспокоясь из-за ее тона. Джина это заметила и ободряюще улыбнулась.

— Нет, — продолжила она уже спокойней, — по глазам видно не все.

Кюре, казалось, не терпится продолжить речь, однако ему не дали.

— И все же, многое видно, — сказала Диана.

— По глазам не определишь, сколько можно стерпеть, — продолжила Джина, — я имею в виду, стерпеть за всю жизнь с одним и тем же мужчиной.

— Этого, может, и не видно, — произнес Люди, слегка пошатнувшись.

— Можно сделать так, что по глазам никто ничего не увидит, — сказала Сара.

— Да пусть думают, что все наоборот, — воскликнула Джина.

— Пусть уж лучше наоборот, — шутя, сказал Жак.

— Я не люблю престарелых мечтателей, мне противно, — сказала Джина, — только собой и любуются, на других даже не взглянут.

— Что ж поделаешь? Порой жизнь так складывается, что становишься мечтателем, — сказал бакалейщик печально, — и вот к чему это приводит. — Он снова как следует затянулся.

— Отчасти, да, — сказал Люди.

— Ты, наверное, все нервы жене вымотал, — спокойно сказала Джина.

— Само собой, я ей докучал.

— И я бы лично еще подумала, если бы пришлось выбирать между ежедневными морскими прогулками и бакалейной лавкой.

— Может, и правда, — сказал Люди, — но все это уже в прошлом…

— Ты же видишь, что для него еще нет.

Старуха снова смотрела на ящик. И незаметно, без слов, по лицу у нее текли слезы. До сих пор никто не видел, чтобы она плакала. Все затихли. Глядя на нее, молчание нарушил старик. Он обратился к Жаку.

— Моложе всех нас, — сказал он, показывая на ящик.

— Может, вам еще немного побыть здесь? — тихо спросил Жак.

— Дом-то стоит пустой, — ответил старик.

— И правда, — сказал Люди, — дом — это важно.

— Искать мины — проклятое дело, — вставил кюре.

— Не больше, чем любое другое, — отрезал бакалейщик, уставившись на кюре.

— Он пытался заняться чем-то другим, — молвил старик, — но после службы ничего не подвернулось.

— Это уже третий, кто подорвался в нашей округе, — произнес кюре.

Старик продолжал, будто не расслышав, ни на кого не обращая внимания, глядя лишь на жену.

— И ему нравилось, нравилось искать мины. Но почему? — Он помолчал. Но она не ответила. — Неизвестно. Может, ему по душе было бродить в одиночку по берегу моря. Теперь никто в мины не верит, никто не боится. Спустя столько времени. Невозможно же постоянно бояться одного и того же. — Старик впервые говорил так долго. Казалось, он запьянел. Вероятно, он выпил вечером с бакалейщиком. — Это не профессия. Я твердил ему, желая отбить охоту, что это занятие для бродяги, но ему было плевать. Ох, дети… Те два года, что он работал, мы постоянно переживали.

Старуха слушала, но не говорила ни слова. Возникла пауза.

— Что же это такое, — застонал старик, — одни ведь страдания. — Он опустил глаза, готовый заплакать.

— Вернусь завтра, отслужив мессу, — сказал кюре. — Постарайтесь ее убедить.

— Нет, — сказал бакалейщик. — Завтра они уже все подпишут. Не утруждайся. В восемь начальник таможни принесет все бумаги.

— Я все же приду.

— Когда кто-нибудь умирает, они считают себя обязанными, — сказал бакалейщик. — Ты не придешь, Альфонс. Никто в это не верит.

Кюре ушел. Никто с ним не попрощался. О нем сразу забыли.

Пришла домработница Джины, она принесла котелок и тарелки.

— Вас не было, так что я решила прийти сама.

— Это суп, — пояснила Джина, — надо быстро съесть, иначе остынет.

— Спасибо, — воскликнул старик.

— Поешь с ними, — сказала бакалейщику Джина. — Не знаю, зачем, но я тебя угощаю. И не старайся тут что- то понять.

— Я и не стараюсь. Однажды во всем разобравшись, я таких попыток почти не предпринимаю.

— Вот это славно, — воскликнул Жак.

Таможенники смотрели на дымящийся суп, позевывая, как два кота.

— Если проголодались, — сказала им Джина, — можете спуститься в столовую.

Домработница Джины разлила суп. Но никто к еде не притрагивался.

— Хотелось бы проведать их этой зимой, — проговорил, задумавшись, бакалейщик.

— А что мешает? — осведомился Люди. — Закроешь лавку и в путь.

— Я принесу с собой горестные воспоминания. Я не осмелюсь.

— Нет, — произнес старик, — надо приехать. Рядом с деревней у нас и горы, и море. Почти как здесь, только реки нету.

Старуха покачала головой, показывая, что не следует сравнивать.

— Ну, не во всем, — продолжил старик, — нет, но есть море и горы.

— И не так жарко, — проговорила старуха.

— Это да. Ветер дует все время, круглые сутки.

— Но что мне там делать?

— Будешь гулять, — сказал Люди. — Найдешь, тут я спокоен.

— Кто знает? Может быть, и поеду…

— Дом в самой низине, — пояснил старик, — на берегу моря. Из окон видна площадь.

— Ну, я подумаю, — сказал бакалейщик. — Это не далеко, если на автобусе. Час езды.

— Жизнь менять тяжело, — воскликнул Люди. — В мире нет ничего сложнее.

— А те, кто больше всех жалуются, меньше всего хотят что-либо менять, — изрекла Джина.

— Но это всего лишь небольшая поездка, — ответил старик.

— Надо съесть суп, — сказала Джина.

— Кстати, — вспомнил Люди, — а как вам паста вонголе?

— Превосходная, — сказал бакалейщик. — И она тоже поела. Сказала, что вкусно. Он повернулся к старухе, которая внезапно словно бы ожила, заслышав о пасте.

— Я хотела спросить, — сказала она, — вы моллюсков как варите? Помидоры сразу кладете или потом?

Она говорила непринужденно впервые с тех пор, как погиб ребенок. У Джины с головы до ног пробежала дрожь.

— Ну, то есть как, — сказала она. — Сначала варю моллюсков, да, где-то за час… Потом кладу помидоры, я их всегда позже добавляю, затем еще час все вместе.

— И еще вы кладете стебелек сельдерея, — сказала домработница Джины.

Джина казалась совсем обессиленной, она промолчала.

— Вот именно, — сказала старуха, — сельдерей чувствуется.

— Сельдерей — замечательное растение, — дрожащим голосом произнес Люди. — А больше ты ничего не кладешь, Джина?

— Кажется, нет.

— Еще важно приготовить моллюсков заранее, — сказала старуха.

— Да, именно, — ответила Джина, — чтобы ушла вода.

— Да.

Джина встала, сказав бакалейщику:

— Присмотри за ними. Подай им суп. А то нам пора. До свидания.

— Спасибо! — воскликнул старик.

Старуха слабым голосом всех поблагодарила.

По дороге обратно Джина расплакалась. Люди ее ни о чем не спрашивал. Он просто ее обнял, и они медленно шли до отеля, отстав от всех, словно любовники.

Жак заказал всем кампари. Этим вечером Джина все же согласилась выпить бокал. Люди вдруг заметил, что Жана нигде не видно. Учитывая, который час, это казалось странным. Многие постояльцы уже сидели за столиками и ужинали.

— Надо подняться за ним в номер, — сказал Люди, — пусть выпьет с нами аперитива. Может, он все еще сердится.

— Жак мог бы сходить, — сказала Диана.

— Да не стоит, — ответил Жак, — все равно спустится, чтобы поужинать.

— И все же, — сказал Люди, — пойду позову.

Он вошел в отель. Пока его не было, Джина ни с того ни с сего сказала:

— Господи! Я так хочу, чтобы он поехал в Америку без меня!

— Он сможет, — сказала Сара.

Джина посмотрела на нее в изумлении, раскрыв глаза и ожидая продолжения, но Сара больше ничего не сказала. Жак в рассеянности их не слушал.

— Ты так говоришь, — произнесла Джина, — но сама не веришь, что он поедет один.

— Я верю, как если бы это уже случилось. Тебе не стоит так волноваться.

Джина, улыбнувшись, призвала Диану в свидетели.

— А малышка-то наша себе на уме, но мне нравится.

— Может и так, — без улыбки сказала Диана, — но хорошо бы еще понять, чего в конце концов тебе хочется.

— Не стоит забивать себе голову тем, чего мне хочется и чего не хочется, — сказала она. — В особенности — тебе.

Появились Люди и Жан. Они разговаривали, словно приятели.

— Извините, что не пошел с вами в горы, — сказал Жан. — Очень устал.

Он был такого же роста, что и Люди, но более хрупкий. На нем была белая рубашка, которую он надевал по вечерам.

— Бывает, — сказала Джина, казалось, она настроена поболтать, — из-за жары и после купания такое часто случается.

— А по ночам так тяжко, — сказала Диана, — что отдохнуть как следует невозможно.

Жан посмотрел на Диану. В глазах у него мелькнула тень улыбки.

— Именно, по ночам страшно душно.

Джина заказала еще кампари, Люди был счастлив. Жак пил уже третий бокал. Допив, он потянулся, словно только что очнулся от сна, и снова заговорил о небольшом путешествии, в которое ему так хотелось отправиться.

— Да что с вами со всеми такое, почему вас вечно куда-то тянет? — воскликнула Джина.

Никто не ответил.

— Пора бы подумать об ужине, — сказала Диана.

Гости садились за столики. Как только Диана заговорила об ужине, к ним подошла слонявшаяся перед отелем домработница. Она вела за руку малыша. Малыш зевал. Он увернулся от домработницы и принялся карабкаться на перила террасы.

— Ну, что мне с ним делать, домой отвести?

— Хочу поесть у Люди, — воскликнул ребенок.

— Я тоже хочу, — сказал Люди, — чтобы он сегодня пришел.

— И то правда, еда в этом отеле скверная, — произнесла Сара. — Тогда отведете его домой после.

— А мне самой где поужинать?

— У нас дома, — сказала Джина. — Там и вам хватит.

— Так что, вечером-то все в силе? — осведомилась домработница. — Идете гулять?

Жан не шелохнулся. Жак поморщился, но сразу же с собой совладал. Домработница, как всегда, с недовольным видом ждала ответа.

— Не знаю, — ответила Сара.

— Я так и думала, было бы хорошо все же знать, чего вы хотите.

— Я скажу вам чуть позже.

— Да дело не в этом, просто утром сказали, что пойдете гулять, а теперь это самое…

— Но я, по всей видимости, вернусь.

— Это уж слишком! — воскликнула домработница.

Жак глядел на нее в упор. Неожиданно он сказал:

— Каждый может поменять планы. Вас предупредят.

Домработница взяла малыша за руку, пожала плечами и направилась к дому Люди. Но, не пройдя и нескольких метров, она вернулась.

— Если вы снова вдруг передумаете, можете отыскать меня у мадам Люди.

— Договорились, — ответила Сара.

— Этим вечером я бы с радостью покаталась на катере, — как ни в чем не бывало сказала Диана.

— Ночью на море волны, — ответил Жан, — правда, не такие сильные…

— Вот тебе на! — сказал Жак. — Мне казалось, морские приключения тебе надоели.

Все остальные опять говорили, что отпуск не удался, и высказывали предположения, можно ли еще что-нибудь предпринять.

— Я лично считаю, — сказал Люди, — выходит так скверно, потому что мы все делаем слишком поздно — ужинаем слишком поздно, играем в шары слишком поздно. Поэтому так тяжело вставать по утрам, и купаться мы идем слишком поздно, и потом все по новой…

— Наверное, — задумчиво сказала Диана, — но что в жизни бывает вовремя? И что значит вовремя просыпаться?

— Поужинаем сегодня пораньше, — объявила Джина, — откроем новую эру. Если хочешь, конечно, — она обратилась к Люди.

Они ушли. Гости уже принялись за еду. Жан, как обычно, сидел один за столиком сбоку. В меню опять были бульон и жареная рыба. Все в молчании пили бульон. Жак тоже пил. И Жан тоже. Потом подали жареную рыбу. Жак долго на нее смотрел, потом отставил тарелку на край стола.

— Нет. Хватит. Не могу больше.

— Я тоже, — сказала Диана.

Жак вновь взял тарелку и поднял ее над столом. Руки у него дрожали. Он позвал владельца отеля.

— Не стоит кидать это на пол, — произнесла Сара.

— Пожалуй.

Пришел владелец отеля. Он был огромных размеров, с отупевшим лицом.

— Можете забрать вашу рыбу. Я больше не могу ее видеть.

— Если хотите, есть яйца и эскалоп.

— Тогда яйца и эскалоп. И то и другое.

Владелец, забрав рыбу, ушел, но тотчас вернулся.

— Забыл сказать, дополнительные блюда у нас по двойной цене.

— Да хоть по тройной, — сказал Жак, рассмеявшись, — мне все равно.

Жан тоже не притронулся к рыбе. Закурив, он подождал, пока владелец отеля отнесет рыбу на кухню, а потом тоже его позвал.

— Извините, но, правда… я тоже больше не могу есть рыбу. Я возьму эскалоп и яйца.

— И то и другое?

— Да. Что угодно, только не основное меню.

Жак обернулся. Они улыбнулись друг другу. Остальные постояльцы уже съели рыбу. Немного неуверенно, владелец отеля призвал их в свидетели.

— Но ведь на море едут как раз для того, чтобы отведать рыбы, вкусной и свежей рыбы? Я в этом году что-то не понимаю клиентов.

— Да хоть и на море, это не важно, — воскликнул один из постояльцев, — никто не может все время есть одну рыбу. Она нам всем уже надоела.

Хозяин ретировался на кухню. Жак, засмеявшись, повернулся к Жану.

— Любому терпению приходит конец, — сказал он.

— Да.

Все засмеялись. Диана тоже. Наклонившись к Саре, она сказала:

— Забавно, все платят, даже не заглядывая в меню. Жак, браво!

— Видишь, надо только проявить фантазию.

Постояльцы принялись обсуждать, какой это скверный отель, какой скверный у отеля владелец. Никто не спорил. И предмет разговоров быстро сменился. Заговорили о скверном отпуске. О жаре. Об отпуске в прошлом году, об отпуске в следующем, который, несомненно, будет гораздо лучше. Обсуждали моря и горы, говорили о холоде и жаре, куда можно поехать с детьми и куда их лучше не брать. Каждый знал потрясающие места, где можно прекрасно провести время, но никто не говорил, почему туда не поехал. Все находили естественным, что оставались здесь или даже приехали сюда снова. Диана принялась сравнивать отпуск хороший и скучный. Можно ли назвать отпуск скучным, или он просто не удался? Он не удался, однако он не такой уж и скучный, решили почти все, за исключением одной женщины. О жаре говорили, что выносить ее невозможно, она отнимала все время. Получалось, что претерпевание зноя превращалось в занятие. Жара и стужа сильно разнились. Жара вызывала мысли об отдыхе, холод — нет. Вызванная зноем тоска, страх перед солнцем, по словам Дианы, ощущались как будто бы реже, нежели такие же чувства, соотнесенные с холодом, однако на деле они оказывались более изнуряющими. Жара не располагала к работе, она связывалась исключительно с отдыхом, в то время как холод был, вероятно, более плодотворен, принуждал к действию. Зимой у людей возникали самые разнообразные мысли. Летом же проглядывала подлинная людская природа. Так что человеческое поведение оказывалось более значимым не зимой, а летом. На солнце характеры раскрывались и окружающие легко могли это заметить. У каждого относительно отпуска имелись свои воззрения. Кто-то считал, что можно обойтись без него. Другие полагали, что это неотъемлемая часть жизни. В городах нервы порой не выдерживают. С этим все были согласны — жить везде тяжело. Зашла речь о городах, в которых, собственно, так и жили, о городах, в которых хотелось бы жить, о столицах, провинции, мегаполисах, об их достоинствах и недостатках. Каждый говорил о своем городе с очевидной тоской, словно рассказывал об изгнании. Однако каждый дорожил своим образом жизни и был готов свидетельствовать, что все не так уж и плохо.

Сара, Диана, Жак и Жан говорили мало. За исключением сцены с рыбой, ужин проходил спокойно, как всегда. Джина и Люди вернулись довольно быстро. Общая беседа еще не закончилась. Люди сразу присоединился. Он сказал, что хотел бы жить в огромной столице, в настоящем мегаполисе, это была мечта всей его жизни. Джина сказала, что подобные речи ей ненавистны, поскольку они ни к чему не ведут, и что партия в шары сейчас гораздо важнее, она просто умирает от желания начать поскорее. Другие, не особо спеша, согласились. Произвольная смена настроений Джины порой раздражала. Настало время, когда одни шли играть, а другие спешили на танцы. С разницей в несколько минут на двух берегах зазвучала музыка. На этой стороне, ближе к ним играла Blue Moon, на той — какая-то незнакомая мелодия. Жан посмотрел на Сару, как вор. Все встали из-за столов. Остался сидеть только Жан. Жак, немного поколебавшись, к нему подошел.

— Пойдете играть в шары?

Они оказались лицом к лицу.

— Я устал, не хочется.

— Вам лучше поспать, — воскликнула Джина. — В первые дни всегда так, завтра будет получше.

— Мне бы хотелось, чтобы вы пошли с нами, — сказал Люди, — но, раз вы устали…

— И мне бы хотелось, — сказал Жак доверительным голосом.

Диана внимательно наблюдала за Жаком.

— Он прекрасно знает, как мы были бы рады, — сказала Диана, — не надо настаивать.

— Извините, — сказал Жан, — я еще собираюсь на танцы на том берегу.

— Хорошая мысль, — воскликнул Люди. Он вынужденно рассмеялся. — Девушки там симпатичнее, это уж точно. Даже не знаю, как так получается…

— Так что же, — сказал Жак, — настаивать бесполезно?

— Извините. К тому же, завтра надо пораньше встать.

Я тоже планирую небольшую поездку.

Возникла пауза. Жак по-прежнему стоял рядом с ним.

— Жаль, — наконец произнес Люди, — что и вам здесь не нравится.

— Через несколько дней я вернусь за катером. А пока могу оставить его вам, если хотите. — Он улыбнулся Люди. — Я покажу, как управлять.

— Нет, мне нравятся прогулки в компании, а в одиночестве — увольте.

— А мне и одной бы понравилось, — сказала Джина.

Люди, казалось, не слышал.

— Даже в последний вечер не хотите пойти? — спросил Жак.

— Нет. Извините.

По дороге к площадке группа распалась. Жак в одиночестве пошел впереди. Диана, окликнув, догнала его. Сара несколько минут шла одна. Затем потихоньку, как кот, к ней подобрался Люди.

— Ты все еще на меня в обиде? — мягко спросил он.

— За то, что ты сказал, что я злая?

— Да.

— И ничем не интересуюсь?

— Да. Я сердился. Жак сказал, что передал тебе эти слова, поскольку тоже был в гневе. Я очень теперь сожалею.

— Нет. Несколько дней я обижалась, хотя понимала, что ты был прав. Но теперь я не обижаюсь.

— Почему ты говоришь, что я был прав? Ты еще сердишься?

— Нет, я правда немного злая. Человек ведь все про себя знает.

— Это правда, — задумчиво произнес Люди, — чуточку злая. Но ведь все такие. Я такой. Жак тоже.

— Я злее, чем Жак.

— Как Джина?

— Не знаю.

— Почему все злые?

Сара не ответила.

— Знаешь, — продолжил Люди, — может, все свирепеют от долгой любви. В золотой тюрьме великого чувства. Ничто не сковывает сильнее. А, когда человек скован и заперт, он начинает звереть — любой, даже самый хороший.

— Наверное. Но ты должен все же меня любить, я ведь знаю, что злая.

— Ты моя девочка! — Люди сжал ее в объятиях. — Я всегда буду тебя любить!

— Будет ужасно, если разлюбишь.

— Я всегда буду любить вас — тебя и Жака. Всю жизнь. Я люблю вас так сильно, что порой мне кажется, только благодаря вам я и познал дружбу. — Он задумался. — И с вашей же помощью я пришел к выводу, что люди, у которых нету друзей, — как, например, у нас, — просто калеки. Мне уже надоели разговоры о злости, — сказал Люди. — Неужели нельзя обойтись без них?

— Полагаю, тут ничего не поделаешь. — Сменив тон, Сара спросила: — Ты заметил, какая Джина сегодня довольная?

— Заметил.

— Как бы мне хотелось, чтобы она изменилась! Чтобы она была такой постоянно!

— Кто знает, что будет дальше? — задумавшись, воскликнул Люди. — Ты ее осуждаешь?

— Да. Но я всегда буду ее защищать.

— Знаю. Я так же к ней отношусь. Но я, наверное, обращаюсь с ней несколько грубо. — Люди задумался. — Слушай, мне кажется, этот Жан как-то переменился. Сказал, что устал, а сам собрался на танцы. Зачем тогда говорить, что устал?

— Если ты устал, не обязательно сразу ложиться спать.

— И все же, меня бы расстроило, если бы он на нас обиделся. Может, Жак прав и Жан немного… Как бы сказать? От нас отличается. Может, его не особо интересуют политические проблемы. Мне он кажется очень милым, с ним все не так, как с другими. Мне он понравился.

— С ним, правда, все по-другому.

Люди украдкой на нее посмотрел.

— Жак строг к людям. Во всяком случае, к Жану, я так считаю.

— Я думаю, он ему тоже понравился.

— Как бы то ни было, они разговаривают, может, немного странно, но разговаривают.

— Именно.

— А ты с Жаном поладила?

— Да.

Люди непринужденно добавил:

— Мне кажется, ты лучше ладишь с людьми, чем Жак, потому что… не знаю… может, тебе легче дается общение.

— Наверное, но не всегда.

Они остановились достать сигареты и закурили.

— Не люблю, когда ты грустишь, — сказал Люди.

— Я хотела кое-что с тобой обсудить.

— Нет, не надо со мной ничего обсуждать, — он вдруг пошел быстрее, потом остановился и взял Сару под руку. — Маленькая моя Сара, пожалуйста, не грусти.

— Я не грущу.

— Может быть, тебе лучше отправиться в путешествие с Дианой и Жаком?

— Может быть.

Опустив голову, он пошел дальше. Он любил Джину особой, беспримерной любовью. Чужие противоречивые желания, разногласия его расстраивали.

— Я хотел сказать… — он говорил с трудом, медленно, — то, что ты рассказала мне вечером, — не знаю, почему, меня напугало. Я потом думал об этом, и мне было страшно.

— Ты о чем?

— О том, что ты говорила про слова и про горечь. Ты говорила, можно сделать такое, что будет равняться словам и избавит от злобы и горечи, помнишь?

— Не стоит бояться, когда кто-то что-либо объясняет.

Они прошли еще немного. Люди сильнее сжал ее руку.

— Я хотел сказать… что отдал бы кучу людей, тысячу всяких типов… лишь бы избавить Жака от боли. Хотел тебе это сказать. Такой вот я негодяй. — Он подождал. — А ты бы отдала?

— Конечно.

Они пришли. Как и накануне, все спорили, кто в какой команде. Как и накануне, Сара отказалась играть и большинство сочло это естественным. Джина взяла Жака в свою команду. Диану тоже. И Жак, и Диана не особо хотели играть, но все же решили участвовать.

Жак бросал первым. Он был на площадке один, целился, на его красивом лице легли тени. Жара ему шла. Ему точно стоило сюда приехать. Саре показалось, они давно друг с другом не говорили.

Перед тем как уйти, она долго ждала, пока сделают броски все остальные и Жак прицелится во второй раз. Настал черед Жака. Диана и Джина, наблюдая, стояли по обе стороны от него. Их команда проигрывала. Жак бросил, выбив три шара команды Люди. Диана и Джина радостно закричали. У Жака оставалось еще два броска. Сара поднялась со скамейки и вышла за ограждение. Оказавшись на дороге, она обернулась, Жак смотрел на пустую скамейку. Джина бранилась, чтобы он скорее бросал. Он сделал еще бросок. Теперь на скамейку смотрел только Люди.

Паромщик оказался на месте, лежал на дне лодки. Разговаривал с двумя молодыми людьми, которые накануне жаловались, что нет танцев.

— Видите, — сказал паромщик, — в конце концов танцплощадки открыли.

— Если их закрывать каждый раз, когда в деревне кто-нибудь умирает… — начал один из юношей.

Паромщик принялся объяснять, что это была не обычная смерть, погибший был не из местных, он стал жертвой войны, поэтому в коммуне и объявили траур. Молодые люди расспрашивали о танцах на том берегу. Много ли там девушек?

— Говорят, туда приходит больше народа, там веселее.

— А что с музыкой?

— Ее и здесь слышно, вроде все то же самое, нет?

Они и правда могли в этом убедиться.

— А вы собираетесь на ту сторону? — обратился паромщик к Саре.

— Нет, — ответила Сара, — уже слишком поздно.

— Вы никогда не ходите на ту танцплощадку.

— Просто все время о ней забываем.

Они уплыли. Сара спустилась вдоль берега. Наверху, в горах, штормовые лампы уже не мерцали. Всех, наверное, сморил сон. Последняя ночь перед тем, как они увезут останки погибшего сына. Старуха, наверное, не уснула, или едва задремала, чувствуя неотступную боль, ощущая едкий запах пожара, среди почерневших от взрыва камней. Невозможно было представить себе эту старуху, воображение было над ней не властно. Мир вокруг жил своей жизнью. Берега реки оставались пустынны. Одни были на танцах. Другие, воспользовавшись ночной прохладой, катались на лодках. Огонь в горах продвинулся еще дальше. Его отблески обагряли ровную поверхность воды. В деревне говорили только об этом. Река была восхитительна. Отраженный от моря свет освещал ее до далеких излучин, и все сверкало, как на диком востоке. Это было красивое место, стоившее того, чтобы провести здесь отпуск. Но лето казалось невероятно тяжким. Долина на другом берегу также была напитана ночной свежестью, простертая в бесстыдном своем плодородии. На западе ее обступала белая линия пляжа. И плотная масса кукурузных полей была уже не различима.

Жак пришел, когда паром еще не вернулся. Он не сразу ее увидел. Он устремился к пристани и смотрел на поля кукурузы у берега моря.

Она направилась обратно по берегу и подошла к нему. Он отшатнулся, словно до смерти перепуганный.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Ты ждешь паром?

— Нет, не жду. Собираюсь идти домой.

Он опустился на землю. В мерцании отраженного света она заметила, что глаза у него закрыты. Отойдя на шаг, она вновь посмотрела на реку. Он встал и подошел.

— Это было не так уж и важно. Я хотела взять у тебя небольшой отпуск.

— Я знаю. Ты можешь взять этот отпуск.

Не говоря ни слова, они посмотрели на реку. Паром направлялся обратно.

— Можешь его взять.

На дороге беззвучно, как кот, появился Люди.

— Если хочешь, можем отправиться в Пестум.

— Если хочешь, — помолчав, сказал он.

К ним подошел Люди.

— Добрый вечер. Не знаю почему, мне стало очень скучно.

— Мы говорили о том, чтобы ненадолго отправиться в Пестум, — сказала Сара.

— В Пестуме очень красиво, — сказал Люди.

— Можешь поехать с нами, — предложил Жак. — Побываем в Тарквинии.

Сара едва могла узнать его голос. Жак говорил на пределе сил.

— Тарквиния — отличная мысль, — воскликнул Люди. — Увидите лошадок на этрусских могилах. Они так прекрасны, не знаю даже, с чем и сравнить.

— Ты можешь их нам показать, — сказал Жак.

Люди почесал затылок.

— Я сейчас не очень хочу путешествовать, хотя жалко, конечно. Экскурсоводы лошадок не показывают, могилы вдали от города.

— Но мы можем взять Джину, — предложил Жак, — в машине есть место.

— Она не захочет, — покачав головой, ответил Люди, — ни за что, ты просто ее не знаешь… Придумает что угодно, отыщет любой предлог, лишь бы не ехать.

— Я могу с ней поговорить.

— Нет, — воскликнул Люди. — Мне бы хотелось увидеть их вместе с ней. Но я не должен думать об этом. Нужно перестать фантазировать, что мы могли бы увидеть что-либо вместе. Следует думать только о том, что я способен увидеть один, без нее. Полагаю, однажды получится.

Паром подошел, и им уже нечего было сказать о Тарквинии. Из лодки выбрались две страшно веселые девушки.

— Еще обсудим, — сказал Жак, — вместе с Джиной.

— Если хочешь, — ответил Люди. Он обратился к Саре. — Пойдем поиграем.

— Она хочет домой, — сказал Жак.

Она немного прошла с ними до сухого платана, о котором кто-то говорил, что его сгубила отнюдь не щебенка.

— Мне пора возвращаться, — сказала она, — хватит…

Люди постоял в нерешительности, потом сказал Жаку:

— Мы немного пройдемся, а потом я присоединюсь к тебе, сыграем.

— Я тоже теперь не хочу, — сказал Жак.

— Тогда можем по стаканчику, все втроем.

— Если хочешь.

— Я не могу, — произнесла Сара. — Я хотела кое о чем попросить Люди. В кафе на другом берегу меня ждет Жан, пусть он съездит туда и скажет, что ждать не стоит.

Люди не ответил. Опустив голову, он уставился на дорогу.

— Не стоит обижать его, — произнес Жак.

Люди не отвечал и не поднимал головы.

— Ступай, — сказал Жак, — я подожду возле отеля.

— Я домой, — сказала Сара.

Жак пошел под навес возле отеля. Сара осталась с Люди.

— Ты действительно хочешь, чтобы я съездил?

— Да, обязательно.

— Я не смогу объяснить.

— Не нужно ничего объяснять, ему достаточно будет тебя увидеть, и все станет ясно.

— Ты очень хотела с ним встретиться?

— Это не так уж и важно, я даже его не знаю.

— Ну, тогда я поехал. — Он пошел по пристани, но вернулся. — В любви отпуска не бывает. Любовь проживают целиком, вместе с тоской и всем прочим, уйти в отпуск тут невозможно. — Он говорил, отведя взгляд, повернувшись к реке. — Это и есть любовь. Укрыться от нее невозможно. Как невозможно укрыться от жизни со всей ее красотой, дерьмом и печалью.

Паромщик ждал. Люди был единственным пассажиром.

— Если остановитесь в Тарквинии, — продолжил Люди, — я с вами. — Слегка наигранно, он добавил: — Экскурсоводы ведь ленятся, они не покажут лошадок. А, если вы их не увидите, не стоит и ехать.

— Может, Джина поедет с нами.

— Может. Но не надо ее принуждать.

— Да, не надо.

— Она тоже имеет право быть злой. Понимаешь?

— Я понимаю.

— Но я столько ей уже говорил об этих лошадках, может быть, она все же поедет.

— Я спрошу ее утром на пляже.

— Так будет лучше. Я к Жану… А ты… домой?

— Да, домой.

— Хорошо.

Он прыгнул в лодку. Сара постояла еще немного, смотря на Жака, пившего кампари в одиночестве под навесом отеля, и потом ушла.

Домработница лежала в кровати, но еще не спала.

— Во дела! Так я и знала!

Сара опустилась на край кровати и закурила. Домработница удивилась, но никак не прокомментировала.

— Знаете, как бывает, — ответила Сара. — Утром хочется одного, собираешься вечером танцевать, но приходит вечер и… Так бывает.

— Понимаю.

— Кстати, вы в курсе, что завтра утром они уезжают?

— Она подписала?

— Да, подписала.

— Бедняжка, — воскликнула домработница. — Как это все ужасно. Но, и правда, им лучше уехать, в конце-то концов, ведь просто невозможно дышать, это постоянно сидит в голове… даже вчера на танцах, все только об этом и думали.

Она встала и начала причесываться. Сара, сидя на краю кровати, наблюдала.

— А как он обрадуется, — сказала она, улыбаясь себе в зеркало.

Она побежала в ванную. Сара пошла проведать ребенка. Окно было закрыто. Она распахнула его. Легла у кровати на прохладный каменный пол. И принялась опять рассказывать малышу, что когда-нибудь они снова отправятся в отпуск, и там будет ветрено и по ночам свежо. Она надеялась, что скоро начнется дождь, и с этой надеждой, уже очень поздно, уснула.