Сара проснулась поздно. Было начало одиннадцатого. По-прежнему стояла жара. По утрам требовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: они приехали в отпуск. Жак еще спал, домработница тоже. Сара отправилась на кухню, выпила чашку холодного кофе и вышла на веранду. Ребенок вставал первым. Он сидел, совсем голый, на ступенях веранды, наблюдая за ящерицами в саду и лодками на речной глади.

— Хочется покататься на катере, — сказал он.

Сара пообещала. Мужчина на катере, о котором твердил ребенок, появился здесь три дня назад, и никто его толком не знал. Тем не менее Сара пообещала мальчику, что они как-нибудь покатаются. Затем набрала в ванной два кувшина воды и принялась медленно лить ее на ребенка. Он похудел и выглядел изможденным. Даже детям местные ночи не приносят отдохновения. Вода кончилась, а он требовал еще. Она вновь пошла за водой. Оживившись под свежими струями, ребенок смеялся. Помыв его, Сара собиралась приготовить завтрак. Дети здесь не спешат усесться за стол. Ребенок любил молоко, а тут оно к восьми утра уже прокисало. Сара заварила некрепкий чай, он машинально выпил. Завтракать малыш отказался и вернулся к наблюдениям за ящерицами и лодками. Сара посидела рядом, потом решила все-таки разбудить домработницу. Домработница, не двинувшись, заворчала. Все из-за жары, Сара настаивала не больше, чем с завтраком. Она приняла душ, надела шорты и майку, оставалось лишь вернуться к ребенку на ступенях веранды и ждать, когда появится их приятель Люди́.

Река[1] — широкая и бесцветная — текла в нескольких метрах от виллы. Вдоль реки шла дорога к морю — серому, маслянистому, — разлившемуся вдали среди молочных туманов. Только река и была красивой. Все остальное — нет. Они приехали сюда из-за Люди, которому эта местность нравилась. Это была маленькая деревенька на берегу моря — древнего западного моря — самого могучего, самого знойного и прославленного в истории, на берегах которого еще гремела порой война.

Три дня назад, точнее три дня и четыре ночи, в горах, чуть выше виллы Люди, подорвался юноша-сапер[2].

На следующий день появился мужчина на катере.

Тридцать домов у подножия гор, вдоль реки, отделенные от остального мира грунтовой дорогой в семь километров, обрывавшейся возле моря. Вот что представляло собой это место. Каждый год усилиями Люди тридцать домов заполнялись отдыхающими всех мастей, и все полагали, что им нравится проводить отпуск в таких диких землях. Тридцать домов и проселочная дорога, отсыпанная щебнем на протяжении ста метров, вдоль тридцати домов. Вот что, по его словам, любил Люди, вот что, по его словам, не вызывало противления Жака, — ведь это ни на что не похоже, от всего обособлено и таким и останется, поскольку скалы слишком отвесные, а река совсем близко, — и вот что, по ее словам, ненавидела Сара.

Люди приезжал сюда с женой, Джиной, двенадцать лет. Здесь он с ней и познакомился.

— В мире нет ничего лучше катера, — проговорил ребенок.

Был только один человек, появившийся здесь случайно, не из-за Люди. Как-то утром он притащился сюда на катере.

— Как-нибудь покатаемся, — сказала Сара.

— А когда?

— Скоро.

Ребенок сильно потел. Лето было жарким по всей Европе. Но они терпели зной именно здесь, у подножия гор, стоявших, по мнению Сары, угнетающе близко. Она сказала Люди:

— Уверена, даже на том берегу посвежее.

— Я сюда двенадцать лет приезжаю, а ты ничего здесь не знаешь.

Жако разнице между берегами не задумывался. Для Сары же было очевидным, что на той стороне ночи напролет дует прохладный ветер. Противоположный берег был плоским на протяжении двадцати километров, до самых гор, откуда на следующий день после несчастного случая приехали родители подорвавшегося сапера.

Она сходила за водой и протерла ребенку лоб. Он немного повеселел. Три дня с несчастного случая Сара старалась к нему особо не прикасаться, не целовала. Она уже почти одела его, когда появился Люди. Был двенадцатый час. Жак по-прежнему спал, домработница тоже. С приходом Люди ребенок нашел новое развлечение. Он делал куличики в том месте, где она его мыла.

— Здравствуй, — сказал Люди, — решил зайти.

— Здравствуй, Люди. Тебе лучше разбудить Жака.

Люди подхватил мальчика на руки, куснул за ухо, поставил на землю и отправился в комнату Жака. Войдя, он распахнул ставни.

— Когда же ты собрался купаться, если все еще дрыхнешь?

— Смотри, какая жара.

— Прохладнее, чем вчера, — уверенно воскликнул Люди.

— Когда ты уже прекратишь издеваться над всеми?!

Люди страдал от жары не больше, чем смоковница или река. Разбудив Жака, он пошел поиграть с ребенком. Сара встала и причесалась. Люди рассказывал о катерах, способных развивать такую же скорость, что и машины. Ему тоже очень хотелось прокатиться на катере. Сара вдруг вспомнила, что Люди однажды сказал о ней. С того момента прошла неделя. Жак повторил его слова как-то вечером, когда они спорили. На следующий день произошел несчастный случай в горах. До сегодняшнего утра у нее не было времени обдумать слова Люди. Все из-за этого происшествия и, может быть, из-за появления мужчины на катере.

— Пойдешь с нами купаться? — спросил Люди.

— Не знаю. Они все еще там, в горах?

Два дня и три ночи родители сапера собирали останки. Два дня они упорствовали, полагая, что что-то еще не нашли. И перестали искать лишь вчера вечером. Но они пока не ушли, неизвестно, почему. Танцы были отменены. В коммуне объявлен траур. Все ждали, когда они уедут.

— Я пока не ходил, Джина говорит, они еще здесь. Думаю, они отказываются подписать документы о смерти. Мать упрямится. Ее три дня просят подписать, но она не хочет и слышать об этом.

— И не говорит почему?

— Вроде нет. Почему ты не хочешь пойти с малышом искупаться?

— Очень жарко. Дорога эта дурацкая, ни одного дерева. Видеть ее не могу. Она мне осточертела.

Люди, опустив глаза, закурил.

— Одно дерево, — продолжала Сара, — было на площади. И у того все ветки обрезали. В этой стране терпеть не могут деревья.

— Дерево погибло из-за щебенки, я уже говорил. Как только дорогу отсыпали, оно и засохло.

— Деревья от щебня не гибнут.

— Еще как гибнут. Но я согласен, деревьям здесь плохо. Смоковницы вон растут, оливковые деревья растут, могут приняться лавры, невысокие деревца какие-нибудь, но для всех остальных слишком сухо. Никто в этом не виноват.

Сара промолчала. Проснулся Жак. Он пил холодный кофе на кухне.

— Сейчас допью и пойдем.

— Знаешь, — продолжила Сара, — может, щебень и губит деревья, но тогда не надо было сыпать под самые корни.

— Они не знали. Откуда им знать-то.

Какое-то время оба молчали. Ребенок прислушивался. Его тоже интересовали деревья.

— Я видел того типа на катере, — сказал Люди. — Он все его мыл, мыл — прямо перед отелем.

Сара засмеялась.

— Я правда хотел бы прокатиться, — сказал, посмеиваясь, Люди, — но не один, а с вами. Кстати, мы познакомились. Вчера вечером он заявился играть с нами в шары — просто так, ни с того ни с сего.

— И что? Ты договорился?

— Ну, не все сразу, мы едва познакомились.

— А я, — заявил ребенок, — пойду с ними купаться.

— Нет, — сказала Сара, — не сегодня.

— Почему это? — спросил Люди.

— Слишком жарко.

— Пойду!

— Солнце детям полезно, — сказал Люди, — ничего ему не будет.

— Ладно, я, наверное, слишком преувеличиваю. Иди, если хочешь, делай что тебе нравится.

Сара относилась к Люди как к другу. Во всяком случае, она так считала. Ребенок смотрел на нее с недоверием.

— Иди. Делайте что вам хочется.

На крыльцо вышла домработница. Она протерла глаза и вежливо приветствовала Люди. Мужчины у нее всегда вызывали волнение. Как коты или молоко.

— Здравствуйте, месье Люди.

— Здравствуйте. Как же долго все спят в этом доме!

— На такой жаре глаз не сомкнешь, вот и спишь допоздна.

Она пошла на кухню и налила себе холодного кофе. Жак принимал душ в маленькой ванной в конце коридора. Люди, сидя на ступенях веранды, демонстративно глядел на реку. Сара сидела рядом, закурив сигарету и тоже глядя на реку. Ребенок копошился в траве, пытаясь поймать ящерицу.

— Хорошо он играет? — спросила Сара.

— Да не очень. Мне кажется, он приятный малый. Какой-то… сдержанный, молчаливый, но все же приятный.

Из окна кухни выглянула домработница.

— Что на обед-то сготовить?

— Не знаю, — ответила Сара.

— А кто будет знать?

— Поедим в отеле, — прокричал Жак из ванной, — я здесь обедать не буду.

— Так чего было меня тащить в эту дыру? А он чего? — Домработница показала на ребенка.

— Он поест здесь, — прокричал Жак.

— Нет, я пойду со взрослыми в ресторан.

— Может, возьмем его с нами? — спросил Люди.

Люди любил малыша.

— Нет, — сказал Жак, — хочу поесть спокойно.

— Купите для него телячью печенку и помидоры.

— Телячья печенка, — сказала домработница, — здесь как называется?

— Fegato di vitello, — ответил Люди, засмеявшись.

Люди было легко рассмешить, Жака тоже.

— Я не запомню, — воскликнула домработница. — Вы мне напишите.

— Fegato di vitello, — повторил Люди, — давайте я напишу.

Домработница вышла на веранду, прихватив карандаш и листок бумаги.

— Вы где мясо берете? — спросил Люди.

— Понятия не имею, — ответила Сара.

— В мясной лавке, — сказала домработница. — И, поверьте, там гораздо лучше, чем у этого полоумного, который родителям сапера дал ящик от мыла.

Жак с голым торсом и мокрыми волосами вышел из ванной.

— Они еще здесь?

— Здесь, — ответил Люди. — Думаю, из-за матери. Она не хочет подписывать документы, отец бы все уже подписал, а мать упирается.

— Ужасно, что ее все равно заставят.

Жак посмотрел на Люди, потом на Сару, потом опять на Люди.

— Сходи искупайся, — обратился он к Саре.

— Если пойду, то попозже.

— Тогда мы пошли, — сказал, поднимаясь, Люди.

— Давай с нами, — снова попросил Жак.

До чего же несносными были порой эти привередливые друзья, когда оказывались все вместе, даже по вечерам, когда играли в шары, даже ночью. Впрочем, это не помешало Люди сказать о ней то, что он однажды сказал, а Жаку — допустить это. Она попросила домработницу найти ребенку панаму. Домработница принялась искать. Времени потребовалось порядочно.

— Чем займешься, — спросил Жак, — пока нас не будет?

— Почитаю. Или буду бездельничать.

Повисла пауза.

— Что там с панамой?

— Не могу найти, — сказала домработница. — Думаете, с таким ребенком легко?.. — она спустилась и крикнула мальчику, — куда ты ее засунул?

— Не знаю, — ответил ребенок.

— Ему четыре, — сказал Жак, — это вы должны знать, где его вещи, а не малыш.

— Как мне все это надоело! — воскликнула домработница.

— Слушайте, — сказал Люди, — как вы терпите ее постоянную болтовню? Надоедает же.

— Это Сара, — ответил Жак. — Готова на все, лишь бы она оставила ее в покое…

Сара пошла в дом за панамой. Она отыскала ее очень быстро и надела ребенку на голову.

— Что ж, до встречи! — воскликнул Люди.

Жак не прощался. Мужчины ушли. Когда они скрылись из виду, Саре показалось, что жара стала сильнее. Несколько минут она сидела на ступенях веранды. Она представила, как малыш идет под палящим солнцем, и ей стало страшно. Дети не любят носить панамы и знать не знают о вреде солнца. А Жак и Люди обходились без головных уборов. Сара пыталась об этом не думать, но не получалось. Она взяла лежавшую на столе книгу, которую вроде читала и каждое утро, уходя с виллы, брала с собой. Она начала ее две недели назад, на следующий день после приезда.

Она читала, пока не появилась домработница, собравшаяся за покупками, минут десять. У домработницы несколько дней назад появился поклонник, местный таможенник. Теперь она жаловалась лишь на жару, место ей нравилось.

— Дадите денег?

Сара сходила в дом за деньгами.

— Что будете делать вечером? — осведомилась домработница.

Сара ответила, что пока не знает, еще слишком рано. Вопрос, кому сидеть с ребенком, возникал каждый вечер. Возлюбленный домработницы освобождался лишь ближе к ночи. Все ложились здесь очень поздно, пытаясь насладиться прохладой.

— Я спрашиваю, — сказала домработница, — потому что мне хотелось бы прогуляться.

— Вы ведь уже решили, так чего спрашивать, чем займусь я?

Домработница замялась.

— Так и чем займетесь?

— Останусь дома.

— Я все же переживаю, что вы каждый вечер сидите дома.

— Ничего вы не переживаете.

— Но я ведь рассказывала… Это все из-за увольнительных, ему их дают только по вечерам.

— Сегодня мне, может, и захочется куда-нибудь выбраться.

— Ладно, решим тогда позже.

Она ушла. Сара и Жак относились к ней хорошо, даже привязались. Но не всегда могли справиться с раздражением. Все остальные ее просто не выносили. У домработницы было много любовников, и каждый раз, когда появлялся новый, она становилась невероятно, непостижимо доверчивой. Именно поэтому она им и нравилась, еще им импонировала ее дерзость — несокрушимая, постоянная.

Когда она ушла, Сара вновь принялась за книгу. Дом затих. Сады вокруг были безлюдны: последнюю неделю крестьяне поливали их только по вечерам. И по дороге никто не ездил, лишь автобусы и время от времени какой-нибудь грузовик, ничего не мелькало, только слышался порой шум и клубилась пыль. И еще порой тяжелый приторный утренний воздух тревожило гудение носившихся над цветами шершней. И солнце, задохнувшись в густой дымке, затянувшей все небо, уже не сияло. Нечем было заняться, книга в руках просто плавилась. Истории разваливались на части от тихих и мрачных нападок шершней. Жара давила на сердце. Единственное, что ей противостояло, — неутолимое, первозданное стремление к морю. Сара положила книгу на ступени веранды. Остальные были уже в воде. Или с минуту на минуту должны в нее броситься. Счастливые. Сара затосковала по морю. Затосковала так, что даже не стала запирать двери.

Машина стояла под тростниковым навесом на краю сада. Выезжать было не так-то просто, требовалось время. Но она хорошо водила. Через две минуты она выбралась из-под навеса, а через пять уже очутилась перед отелем. Припарковалась у самой стены, в тени олеандров. Дорога тут превращалась в площадь, посредине высился засохший платан, о котором говорили, мол, щебенка не навредит. Здесь же стоял отель, а возле него — беседка, единственное пространство, где можно отыскать настоящую тень, под ее сводами все и встречались, для туристов это было незаменимое место. Казалось, передохнуть можно лишь тут, и все приходили в беседку по десять раз на день. Сара вошла под навес. Там сидел тот самый мужчина. Они поздоровались. Потом она обогнула отель и, придя к окнам Дианы, крикнула. Диана ответила, что сейчас спустится. Сара обрадовалась, что застала ее. Она больше не думала о словах Люди, все мысли были о море. Она вернулась в тень и села недалеко от мужчины. Появился официант. Она заказала эспрессо.

— Видел тут недавно вашего мужа и сына.

— А вы — не купаетесь?

— Позже. Сначала покатаюсь на катере.

— Ах, да! А на катере ведь прохладнее?

— Прохладнее, да.

— Должно быть, это потрясающе!

Он узнал о ней два дня назад, утром, в этот же час, когда она приехала с виллы. Она все поняла по взгляду.

И два дня, по утрам, в этот час они беседовали подобным образом.

— Это приятно.

Он смотрел на нее, как два дня назад, с удивлением, впрочем, теперь это не скрывая. Они были в беседке одни, и паузы в разговоре показывали, что оба напряжены. Выглядел он лет на тридцать. Приехал один. И у него был прекрасный катер. Никто из отдыхающих еще не поднимался на палубу. Хотя все этого очень хотели, особенно Люди и малыш. Стояла жара, все были в отпуске и жаждали моря, купаний, водных прогулок. Наперекор настроению отдыхающих, дул обжигающий ветер каникул. Мужчина был подвижным, каким-то хрупким, и смуглым, рожденным для моря. На катере он был один. Два дня назад он узнал, что на свете есть Сара. И нынешним утром он все еще старался это постичь.

Было невыносимо жарко, и они оставались в беседке одни. Саре казалось, его зеленые глаза жаждут свободы.

— Если хотите, могу отвезти вас к пляжу на катере.

Он заметил ее два дня назад, но впервые обращался к ней с таким предложением.

— В другой раз, я жду Диану. Или можем взять ее с нами?

— Если хотите, — ответил он, помолчав.

— Но как же Джина? Придется ждать, и окажется совсем поздно. Лучше тогда в другой раз.

— Как здесь все сложно, — произнес он с улыбкой.

— Да, адское место.

— Вы так думаете?

— Иногда да.

Она вспомнила, что ей рассказал Люди.

— А вы вчера вечером играли в шары?

— Да, я пошел прогуляться и Люди пригласил поиграть. Я плохо играю.

— А вам нравится?

— Не особо.

— Ну, это способ свести знакомство.

— Да, это способ.

— Они были вежливы с вами?

— Очень. Когда же поедем на катере?

Пришла Диана, она была в светлом платье. Красивая. Она обняла Сару и поприветствовала мужчину.

— Какая жара! — сказала она.

— Когда? — повторил мужчина.

— Когда хотите.

Она слегка удивилась. Диана ничего не заметила.

— Сегодня вечером?

— Если вы так хотите… Или же завтра утром.

Он встал, взял пляжную сумку и направился прочь.

— Может быть, увидимся с вами на пляже, — сказал он, удаляясь. Он направлялся к катеру.

— О чем это он? — спросила Диана.

— Хотел прокатить нас по морю.

— Было бы очень кстати!

Она обернулась окликнуть его. Сара ее остановила.

Все хотели прокатиться на катере.

— В другой раз.

— Да почему?

— Не знаю, лучше потом.

— Ладно. Кампари?

— Еще слишком рано, попозже.

— Хорошо. Тогда идем? А где малыш, с Жаком?

— Да, с Жаком и Люди, мне не хотелось идти вместе с ними.

Диана торопила ее, зная, что Сара беспокоится за ребенка. Пляж был в десяти минутах, но стояла такая жара, что, если бы не малыш, они бы, вероятно, застряли в отеле. Так было каждое утро. Они уже вставали, когда их окликнула Джина. Джина была почти такой же высокой, как и Люди. Очень красивой и — так же, как Люди, — постоянно переживала, то гневаясь, то пребывая в отчаянии или выражая бурную радость.

— Ты этого Люди случайно не видела?

— Он с Жаком на пляже. Пойдешь купаться?

— Пошли!

— Давайте быстрее, — сказала Сара.

Джина ответила, что сейчас вернется, надо сходить за купальником. Их вилла была метрах в тридцати от отеля, она не спешила. Диана с Сарой вновь сели.

— Не переживай, скоро искупаемся, — сказала Диана, — но я бы все же взяла кампари.

— Нет, если сейчас начнем, то не остановимся.

Они замолчали. Диана смотрела то на мужчину, который уже плыл по реке на катере, то на Сару.

— Странное место, — проговорила Сара.

— Да. Ты выспалась?

— Я мало спала, никто не высыпается, все как пьяные. Но малыш, кажется, спит хорошо.

— Вот и славно, — сказала Диана. Она больше не смотрела на лодку, внимательно изучая Сару, глядя на нее, как глядела на все вокруг, с безжалостным, неутомимым вниманием.

— Что-то не так, — сказала она.

— Да нет, все нормально.

— Все дело в местности? Тебе по-прежнему здесь не нравится?

— Дело не только в местности, всегда есть что-то еще, — ответила Сара с улыбкой.

— Конечно.

— У тебя ведь все точно так же. Я придираюсь к тому, что вокруг, но что это значит по сути?

— А вот и Джина, — сказала Диана, — видимо, они с Люди снова поцапались.

Дорога обжигала ступни сквозь сандалии. Они шли очень быстро. Джина остановилась у бакалейной лавки, владелец которой одолжил мыльный ящик родителям подорвавшегося сапера. Хозяина заменял мальчик. Бакалейщик провел три последних дня со стариками. Двое покупателей как раз об этом судачили. К ним присоединилась Джина.

— Они еще тут. Тут и спят. Ничего страшного, пока нет дождя. Ждут, когда уедут жандармы, такие дела.

— Они успокоятся, — сказала Диана.

Они ушли. У Джины был озабоченный вид.

— Ты снова ходила повидаться со стариками? — спросила Сара.

— Да, — ответила Джина. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто. Сама бы я не смогла.

— Ты прям как он, если бы все были такими эгоистами…

— Хорошо, когда есть люди, способные на такое, — сказала Диана, — но я бы предпочла, чтобы это был кто-то другой, а не ты.

Джина пожала плечами.

На пляже собрались все туристы, человек тридцать. Почти все здоровались. Три женщины привлекали внимание, каждая на свой лад. Они почти всегда оставались вместе, и не всем это нравилось. К тому же, Сара и Диана пили по десять кампари в день и были не местными. Джина не пила, но была супругой Люди. Она вызывала множество толков, — оставаясь ни в чем не повинной и ведя себя абсолютно естественно, — и каждый считал себя вправе рассуждать о ее браке.

Жак и Люди были в воде. Жак плыл на спине и не заметил, как они появились. Люди, увидев их, замахал руками. Жак услышал, что он кричит, и тоже принялся звать их. Малыш у подножия скал гонялся за крабами. Он тоже повернулся к ним, затем продолжил свои напряженные поиски. На плечах у него был шарф. Сара пошла к малышу.

— Искать крабов — это прекрасно, но, может, ты искупаешься?

— Да оставь ты его в покое, — сказала Диана.

Джина не откликалась на крики Люди. Диана была права, они поругались. Джина с Люди часто ссорились. Долгая, беспощадная ругань отравляла пляж, ночные часы, весь отпуск. Они пошли переодеться за скалами. Ссоры были из-за мелочей, но портили жизнь. Впрочем, это не мешало Жаку радоваться, что она пришла. Эти двое любили друг друга уже семь лет. Их объединяло желание, такое же, как и в самом начале. Диана ждала Сару. Они вместе спустились со скал. Может, дело было не только в любви. А желание из-за постоянства могло граничить с отчаянием. Кто знает? Джина уже заплыла далеко. Диана и Сара только входили в воду. Диана припустила бегом, Сара шла осторожно.

— Как хорошо, что есть море! — прокричала Диана.

Смеясь, она подмигнула Саре. И уплыла. Сара не так хорошо плавала, чтобы последовать за подругами, она лишь немного проплыла брассом. Затем вернулась к ребенку, который по-прежнему искал крабов на окраине пляжа.

— Пойдем в воду.

— Ты не умеешь плавать.

Она пошла навстречу Жаку, направлявшемуся в их сторону. Проплыла немного брассом, остановилась, проплыла еще. Издалека улыбался Люди. Море заставляло смеяться. Вода так нагрелась, что можно было оставаться в ней часа два. Море здесь не походило ни на какое другое. В этом и заключался главный аргумент тех, кому это место нравилось, Люди и Жака. Несравненное море. Сара легла на спину и замерла. Она научилась этому несколько дней назад. Море проникало в гущу волос, захлестывало воспоминания.

— Смотри, у тебя прекрасно получается, — сказал Жак.

Он уже был возле нее.

— Но у меня не получается заплыть дальше.

— Надо доплыть туда, где не достаешь дна, станет гораздо проще.

— Я не могу.

— Поплыли вместе, я буду рядом.

— Если не чувствую дна, я схожу с ума.

Каждый день было одно и то же.

— Ты просто не хочешь.

Он поплыл обратно. Она вновь легла на спину. Так были видны только горы. А меж ними — белые стены брошенного дома, где подорвался сапер. Сара встала и поискала глазами ребенка. Он вошел в воду и, подняв руки, уверенно двигался ей навстречу. Она, улыбаясь, пошла к нему.

— Я хочу к папе.

Жак возвращался. Сара позвала его, и он направился к ним. Он посадил ребенка на плечи и побежал в море. Люди кричал, что сейчас подплывет. Пляж наполнился детским смехом и возгласами Люди.

Сара вернулась на пляж и расположилась под большим зонтом, чтобы сберечь ощущение свежести после купания. Она сидела, приглядывая за малышом, вдали показался катер. Он притягивал взгляды. Минут десять катер описывал большой круг. Круг был настолько велик, что катер приблизился к линии горизонта, превратившись в точку. Потом он повернул обратно, постепенно увеличиваясь в размерах. Мужчина заглушил мотор, и катер медленно и тихо шел среди купающихся. Мужчина бросил якорь в сотне метров от пляжа и прыгнул в воду. Малыш — Жак уже привел его к берегу, — как и остальные дети, стоя в воде, завороженно глядел на катер. Сара поняла, что мужчина узнал ее сына и взглядом ищет ее у берега. Она помахала ему. Он подошел, весь мокрый, попросил сигарету и закурил.

— Как прекрасно на море! — наконец произнес он.

— Даже не хочется возвращаться.

— Купаться больше не будете?

— Еще немного поплаваю. В воде так хорошо, что устоять невозможно.

Он повернулся к ней.

— А я однажды в море уснул, ну почти.

— У меня так никогда не получится.

— Жаль, такому нельзя научить. Я бы вас научил.

Жак вернулся на берег. Попытавшись заставить малыша плавать, он вновь покатал его на плечах. Затем оставил на пляже неподалеку от Сары, крикнув, чтобы она приглядела, пока он еще немного поплавает. Ребенок смотрел, как отец удаляется, с таким же восторгом, с каким недавно смотрел на катер. Его плавки задрались, обнажив ягодицы. Видя их, Сара всегда смеялась. Мужчина заметил, что она развеселилась, и тоже улыбнулся.

— У вас красивый малыш.

— Наверное, — сказала она с улыбкой, — с тех пор, как он родился, я живу в каком-то безумии.

— Это заметно, — ответил он ласково.

Он посмотрел на нее так же, как недавно в отеле, и Сара опустила глаза.

— Неужели так сильно заметно?

— О, да. Когда вы на него смотрите. Иногда это даже немного… в тягость.

— Я знаю, — засмеялась Сара.

Малыш вернулся к скалам и принялся вновь искать крабов.

— Искупаемся? — спросил мужчина.

— Я не очень хорошо плаваю, но давайте.

Она встала и пошла за ним. Диана уже вернулась, и она попросила ее присмотреть за малышом, пока она плавает. Жак тоже направлялся обратно.

— Еще раз окунешься?

— Я быстро, сейчас вернусь.

Жак смотрел, как они удаляются, в нерешительности, не пойти ли ему с ними, но передумал. Сара немного проплыла рядом с мужчиной, перевернулась на спину и замерла. Она видела только небо и ничего не слышала. Через несколько секунд она заметила, что мужчина склонился над ней. Он стоял совсем рядом. Он что-то сказал, но она не слышала. Он повторил, и по движению губ она поняла, что он говорит ей плыть дальше. Она попыталась проплыть еще немного и незаметно очутилась ближе к открытому морю. Мужчина смотрел на нее, улыбаясь. Он сказал, что у нее хорошо получается. Она остановилась, внезапно поняла, что выплыла к открытому морю.

— Дальше не могу.

— Вы боитесь. Но это не значит, что вы не можете.

— Я боюсь моря.

Он сказал, чтобы она проплыла чуть дальше, но ей не хотелось. Он снова спросил:

— Так что? Когда поедем на катере?

— Может быть, завтра утром?

— Завтра утром.

Она собралась плыть обратно, но он не двигался.

— Позвать кого-то еще?

— Было бы хорошо.

Он улыбнулся и помолчал.

— Хорошо.

Они медленно, бок о бок вернулись обратно. Все уже собрались. Небо, как всегда в этот час, посветлело.

— Сегодня дождя явно не будет, — сказала Диана.

— Наверное, нет, — сказала Джина.

— Мне кажется, все слишком жалуются на жару, — сказал мужчина.

— С таким катером, — сказал Люди, — вы, наверное, от жары не страдаете.

— Если хотите, завтра утром можем отправиться в небольшое плавание.

Люди выглядел растерянно. Он опять был в плохом настроении.

— Или сегодня.

— Лучше завтра, — ответил Люди, — сегодня я думал прогуляться в горах.

Он посмотрел на Джину.

— В горах нечего делать, — сказала Джина.

— Не важно, мне так захотелось. С тех пор, как здесь эти люди, просто нельзя вздохнуть. Мне это не нравится.

— Даже если бы их здесь не было, — вмешалась со смехом Диана, — дышать все равно невозможно.

— Если пойдешь, — сказал Жак, — я с тобой.

— А я — нет, — ответила Джина, — я и так часто бываю в горах.

— Тебя и не заставляют, — сказал Люди.

— И вообще, мне надоело.

— Недавно ты говорила, что обожаешь гулять в горах по жаре, когда гудят пчелы.

— Неправда, по берегу моря, а не в горах.

Люди помолчал, зло улыбнувшись.

— Почему ты так говоришь? — закричал он. — Почему?

— Потому что это правда. — Она рассердилась. — Может, раньше мне нравились прогулки в горах, а теперь не нравятся! Мы что, обязаны любить одно и то же?

Люди не ответил. Он опустил глаза. Жак натянуто улыбался.

— Давайте поговорим о чем-то другом, — вступила Сара.

— Я уже не знаю, — тихо сказал Люди, — что ей нравится.

— Кто хочет кампари? — спросила Диана.

Мужчина и Сара хотели выпить. Люди и Жак ее не услышали.

— Ты — моя жена, — спокойно сказал Люди. — И мне бы хотелось знать, почему тебе больше не нравится гулять со мною в горах, — для меня это важно. Но, если ты не можешь сказать, прошу прощения, давай об этом не будем.

— Мне просто больше не нравится, — ответила Джина. Она заколебалась, потом продолжила: — И люди, которым это нравилось двадцать лет и все еще нравится, вызывают у меня отвращение, отвращение!

— А Америка тоже вызывает у тебя отвращение?

— Я не хочу больше никуда ездить. Я хочу только одного — сдохнуть!

— Пойдем выпьем кампари, — сказала Диана.

Джина послушно поднялась и пошла за Дианой. Сара с мужчиной тоже встали.

— При чем тут Америка? — спросил мужчина.

— Последние пять лет друзья приглашают Люди в Америку. А она не хочет, — Сара улыбнулась. — Не знаю, откуда вы, но здешним нравится ссориться.

Они подошли к бару на другом конце пляжа. Кампари подали прохладным, все выпили по два бокала. Джина взяла один и пила, постоянно морщась. Мужчина отошел к ограде.

— Он с самого утра меня провоцирует, — сказала Джина, — я могла сказать что угодно, кончилось бы все равно одинаково. — Она сползла вдоль барной стойки. — Ох, как же я от него устала!

— Выпей еще, — предложила Диана. — Кампари всегда помогает.

Джина выпила, снова поморщившись.

— Ты же не хочешь, чтобы я из-за него напилась? Это бессмысленно. И не потому, что я уже старая. Если он зайдет слишком далеко и мне это осточертеет, я все брошу, как в двадцать лет. — Она чуть тише добавила: — Никогда нельзя забывать, что в любой момент можно уйти, как будто тебе снова двадцать.

Мужчина вернулся выпить еще бокал. С таким видом, словно спор порядком ему наскучил. Сара подошла к нему.

— Это длится годами.

— Я знаю, это обсуждают по всей деревне.

— При каждой ссоре они думают, что эта — последняя.

И так годами.

— Но когда видишь их вместе, кажется, — не знаю, — что они вместе навечно. — Он допил. Потом посмотрел на нее снова, как в отеле минувшим утром. — А вы на стороне Джины?

— Мы стараемся не искать виновных.

— Это сложно, мы же все-таки не слоны.

— Да, сложно.

— Ну что, завтра прогулка на катере! Поедем, куда захотите.

— Может быть, на ту сторону гор, Люди постоянно твердит о местечке под названием Пунта-Бьянка.

— Куда захотите.

Сара не нашла, что ответить. Она встала и пошла к Диане и Джине.

— Вам то что, — сказала Джина, — вы молодые, можете поменять мужей. А у тебя, — она обратилась к Саре, — у тебя есть это сокровище.

Она показала в сторону малыша, игравшего в море.

Они молчали, глядя, как он играет. Люди и Жак спорили. Женщины не слышали, о чем именно. Люди кричал, а Жак явно пытался его успокоить. Мужчина, по-прежнему в одиночестве у ограды беседки, смотрел на море.

— Я должна проведать их до обеда, — сказала Джина.

Сара и Диана тоже решили пойти. Мужчина сказал, что дождется Люди и Жака. Сара прокричала Жаку, чтобы он отвел малыша к отелю и оставил с домработницей, чтобы ребенок поел. Жаку хотелось пойти в горы, но Люди не желал идти прямо сейчас, и Жак остался. Не успели женщины обойти беседку, как примчался ребенок. Он всем телом прижался к Саре.

— Я с тобой.

— Нельзя. Папа сделает для тебя кораблик. — Она прокричала Жаку: — Сделай ему кораблик.

— Иди сюда, — прокричал Жак.

Малыш не двигался. Мужчина спустился из-под навеса, подошел к Саре и взял малыша за руку. Он вновь посмотрел на Сару, дольше обычного, словно подначивая, — Диана заметила этот взгляд, — и увел малыша к Жаку.

Некоторое время они шли вдоль реки, потом по дороге мимо отеля, потом Джина повернула на крутую тропинку в горы. Был почти полдень. Земляничные деревья гудели от пчел и, как всегда в этот час, в воздухе стоял густой аромат цинерарий. Ветер начинал дуть позже, около двух. И дымка в небе, как каждый день, уже развеивалась, это означало, что дождя сегодня не будет. Жара в горах стояла ужасная. Она вставала здесь со всевластной, беспощадной враждебностью.

— Я боюсь пчел, — сказала Сара.

— Ты всего боишься, — сказала Диана.

— Иди следом за мной, — предложила Джина.

Она посторонилась, пропустив Сару.

— Даже солнца можно бояться, — сказала Диана. — А я и не знала.

— На самом деле, — пробормотала Джина, — ему нужна девчонка, совсем молоденькая, которая будет гордиться, что рядом зрелый мужчина. Я-то слишком хорошо его знаю. И не горжусь, даже наоборот. Лет двадцати. И мне будет спокойно.

— Конечно, — сказала Диана. — Тогда-то жизнь и начнется. А прошлое не будет иметь никакого значения. Ты совсем глупая!

Джина, остановившись, повернулась к Диане.

— Я знаю, но не когда говорю о нем. Тут уж нет!

— Наоборот, — сказала Сара, — особенно, когда говоришь о нем.

— Ничего нет хуже замужества, — заявила Диана.

Джина кивнула, погрузившись в мысли.

— Все дело в том, — пробормотала она, — что мне все еще нравится заниматься любовью.

Ни Диана, ни Сара ей не ответили. Джина шла быстро, подруги и прибившаяся к ним коза за нею не успевали.

— Есть ведь какие-то штуки, не знаю, лекарства, которые избавляют от подобных желаний…

Диана расхохоталась. Джина обернулась, даже не улыбнувшись.

— Вам-то смешно, а я знаю, когда мне разонравится заниматься любовью, я наконец-таки успокоюсь.

— Если вопрос только в этом, — сказала Сара, — ты всегда можешь заниматься этим с другими.

— Нет, я никогда не могла изменять. С другими я не могу. И никогда не могла, даже в молодости, еще с первым мужем.

— Да ты шутишь! — воскликнула Сара.

Джина обернулась. Глаза у нее были восхитительные, зеленые, как цинерарии.

— Если тебе нравится только с одним, значит, тебе в принципе это не нравится, — сказала Сара.

— Вот именно, — сказала Диана.

— Да вы просто шлюхи, — ответила Джина.

— Мне и полсотни было бы мало, — сказала Сара.

— Тебе уж наверное, но не Диане, — продолжила Джина.

— Кому мне изменять? — спросила Диана. — Мне тоже кажется, чтобы делать это с другими, нужно сначала понять, что значит делать это долгое время с одним.

Они пришли к заброшенному дому. Джина наведывалась туда третий день, чуть ли не по два раза за сутки.

Родители сапера, по-прежнему в компании бакалейщика, были еще здесь, они ждали в тени возле стены. Перед ними стоял мыльный ящик, куда они сложили останки. Все, что удалось отыскать. Ящик был плотно закрыт. Сверху стояли бутылка вина, стаканы, рядом лежали хлеб, кусок колбасы и апельсины. Старики сидели прямо на земле, бакалейщик — чуть в стороне. Два таможенника не спускали с ящика глаз, в ожидании, когда родители решатся подписать документы о смерти. Они тоже сидели на земле, среди камней, почерневших от взрыва, в тени у другого конца стены. Они мучились от жары, форма оттенка хаки была застегнута на все пуговицы, под мышками виднелись пятна от пота. Из-под фуражек текло ручьями. На ремнях висели старые карабины. Тень от стены была в этот час столь мала, что все сели рядом, напротив ящика из-под мыла.

Старики приехали с гор на противоположном краю долины. Никто их не знал. Как никто не знал и их сына. Он прибыл с Севера, чтобы обезвредить заряды, и не успел побывать в деревне. Единственное, что о нем знали, — ему было двадцать три. А бакалейщика тут знали все. Это был мужчина лет шестидесяти, овдовевший два года назад. Приятель Люди и Джины. С тех пор, как подорвался сапер, точнее, с тех пор, как приехали его родители, большую часть времени, порой даже ночами, бакалейщик проводил возле заброшенного дома со стариками. Так он чувствовал хоть какую-то перемену. Ему больше не нравилось место, где прошла вся его жизнь — медленная, долгая. Во всяком случае, он так говорил.

— Он сорок пять лет ждал какого-то взрыва, — завидев его, сказала Диана, — и взрыв действительно прогремел.

Это был худой, невысокий человек, весивший, вероятно, чуть больше ребенка. Но когда что-то случалось, глаза его загорались. Ему нравилось быть причастным ко всему на свете, пусть даже к горю.

— Всем здравствуйте! — воскликнула Джина.

Все, включая таможенников, приветствовали ее, лишь старуха молчала. Джина обрушилась на таможенников.

— Вы все еще здесь, за своим дурацким занятием?

— Это ж не мы решаем, — ответил один.

— Тупая у них профессия, — сказал бакалейщик. — Хотя они такие же люди, как все. Ничем не хуже.

— Да знаю я, — ответила Джина.

Женщины сели в тени. Все немного подвинулись. Старуха тоже, она отсела ближе к краю стены. Вероятно, она была старше бакалейщика. Руки ее были перепачканы в крови и земле. Два дня и две ночи они шарили среди камней и крапивы возле заброшенного жилища. Теперь все было сделано. Она отдыхала, дремала почти все время. Руки были до сих пор перепачканы, поскольку воды в горах не было, и она не могла их вымыть.

— Я принесу вам сегодня пасту, — сказала Джина. — Нельзя совсем без горячего. Можно заболеть, а болезнь — это не выход.

Старуха улыбнулась и еле слышно проговорила:

— А у вас… есть дети?

— У меня нет, а у нее есть ребенок. — Она указала на Сару.

— Сколько лет? — тихо спросила старуха.

— Четыре года.

— Какое чудо… — сказала женщина.

Все на нее посмотрели. Бакалейщик глядел на нее три дня, как безумный влюбленный.

— Мне с детьми все понятно, — изрек бакалейщик. — Раньше не понимал, а теперь…

Когда приходил покупатель и спрашивал соль, или что-то еще, например, сигары, — он отвечал: «Соли нет. Мне уже давно с солью все ясно!» Или: «Нет, что вы такое удумали? У меня — сигары? Мне уже давно с сигарами все понятно!» Теперь он продавал только овощи, мясо, раскупалось все быстро. Старый и одинокий, среди пустых полок, он потирал руки от удовольствия. Таково было простое дело всей его жизни. Он и подумать не мог, что однажды вдруг на все плюнет.

— Он тоже хлебнул горя, — сказал старик.

— Он да, уж конечно же, — ответила Джина, но она вовремя спохватилась, — у него тоже случилась беда.

— Да, — ответил бакалейщик, — она лежала мертвая, на прилавке. Смерть — всегда горе, даже после такой отвратительной жизни, какая была у нас.

Один из таможенников, взяв с ящика апельсин, принялся его чистить. Старик протянул еще один апельсин второму таможеннику.

— Возьми, — прокомментировал бакалейщик, — это не помешает нести охрану.

— Вы же понимаете, это не мы решаем…

— А как же гостьи? — тихо спросила старуха.

— Спасибо, — сказала Джина, — мы пообедаем позже.

— Даже не представляю, — почти прошептал бакалейщик, — где еще она могла умереть, если не за прилавком. Она прямо вцепилась в него, бедненькая, бедненькая моя!

Жара стола невероятная. Удушающая. Но не для старика и старухи, не для бакалейщика. Джина не сводила глаз с ящика.

— Нельзя же так, — сказала она совсем тихо, — на такой жаре.

— Да все в порядке, — сказал бакалейщик, — ящик хорошо закрывается. А в щелях полно мыла.

— Да что ж такое! — вспылила Джина. — Они же не могут сидеть вот так две недели!?

Никто не ответил. Таможенники были явно раздражены.

— Повторяю: давайте мы заплатим все пошлины, а вы оставите их в покое.

— Дело ж не только в пошлинах, — ответил таможенник, — вы же прекрасно знаете, нужно подписать акт.

— Да, верно.

Она сказала это, как если бы старухи здесь не было или оформление документов от нее не зависело.

— И правда, про акт я забыла.

— Это обязательно.

— Она не хочет подписывать, — сказал таможенник, — даже, если ей все сюда принесут.

Говорил он вежливо, чутко. Пожилая женщина смотрела и слушала. Не в силах разобраться, почему никак не может подписать бумаги, она смотрела то на Джину, то на таможенников.

— Так вы не хотите подписывать? — спросила Джина.

Женщина качнула головой, нет.

— Если она не хочет, я тоже не буду, — заявил старик, — времени у нас много.

— Она гневается на власти, — сказал таможенник. — Хотя никто здесь не виноват.

— Я ее понимаю, — встрял бакалейщик. — На ее месте я бы тоже ничего не подписывал.

Старуха посмотрела на него, сбитая с толку, глаза у нее покраснели от солнца. Она явно не разумела, что бакалейщик болтает. Как мог он ее понимать?

— Свидетельство, — мягко сказала Диана, — ничего не значит. Это просто листок бумаги.

Старуха, потупившись, не ответила.

Джина гладила ее по руке. Старуха не противилась.

— Вы правы, — сказала Джина.

— Да, полностью, — подтвердила Сара.

Женщину бил озноб. Рот открылся, как будто ей не хватало воздуха. Джина сжала ей руку.

— Но вы ведь не можете оставаться здесь вечно, — сказала она.

— Она гневается на местные власти, — сказал таможенник, — в этом все дело.

Женщина покачала головой, нет. Она снова заплакала.

— Не будем об этом, — сказала Диана.

— А я ее понимаю, — продолжал бакалейщик.

— Она не хочет, — кротко сказал старик, — но и сама не знает, почему так.

— Давайте больше не будем об этом, — сказала Джина.

— Прошло всего-то три дня, — продолжил старик, — вероятно, в этом причина.

— Я извиняюсь, — сказал бакалейщик, — но мне кажется, ей нужно совсем не то, что вы все с благим намерением хотите для нее сделать.

Джина в растерянности посмотрела на бакалейщика.

— Что, надо оставить их здесь на две недели?

— А почему нет? И даже больше, почему нет? Все имеют право переживать страдания так, как у них получается.

Джина не ответила. Люди, Жак и мужчина шли по тропинке. Пока они поднимались, все хранили молчание. Джина по-прежнему держала старуху за руку.

Другой рукой та вытирала нос. Говорил только бакалейщик.

— Я все понимаю, особенно в последние дни. Мне даже кажется, я мог бы понять еще больше. Я словно схожу с ума.

Грусти в нем не было. Завидев шедших по дороге, он замахал рукой. Очевидно, отказ женщины вызывал в нем душевный подъем.

— Здравствуйте, — сказали Жак и Люди.

Приезжий мужчина оказался здесь в первый раз, он помахал рукой. Как и все, он глядел на старуху. Та его не увидела.

— Она по-прежнему не хочет подписывать документы, — сказал бакалейщик.

Таможенники посмотрели на него осуждающе. А у старухи во взгляде мелькнула как будто улыбка, словно речь шла о чужой истории, к которой она сама не причастна.

— Вот и правильно, — сказал ей Жак очень мягко.

Они сели в тени возле стены. Женщина еще немного подвинулась. Тень была в этот час совсем узкой, и все сидели, прижавшись друг к другу. Они беседовали о том о сем, чтобы не вспоминать о бумагах. Женщина задремала. Должно быть, она всю жизнь прожила возле моря. Ее собственный запах выветрился. От нее пахло обжигающим прибрежным песком, усеянным мертвым лишайником.

Мужчина, немного бледный, смотрел на нее, потом на ящик. Он прижимался ногой к ноге Сары.

— А что будет, — тихо вступил Люди, который больше не злился, — когда начнутся дожди? Нельзя же превратиться в камень. Рано или поздно придется действовать.

Женщина пробудилась. Она повела рукой в знак покорности и полного безразличия.

— Кто ж знает? — спросил бакалейщик.

— Нет, — сказал Люди, — так нельзя.

— Решим, — ответил старик, — когда начнутся дожди. Если она не хочет подписывать, я тоже не буду.

Он обращался к жене. Она опустила глаза. Она преисполнилась невероятного могущества, выражавшегося в отказе, непонимании. Вероятно, она решила ничего больше не знать, как другие решают знать все. Разницы не было. При взгляде на нее возникали мысли о море.

— Она здесь приходит в себя, — проговорил старик. — Ей не хочется двигаться. Если она подпишет, придется двигаться дальше, а ей не хочется.

Жак не сводил с нее глаз, будто перед ним предстала сама красота. Люди и мужчина тоже смотрели.

— Я лично думаю, она никогда не подпишет, — сказал таможенник. Он шепотом обратился к Люди: — Вы не могли бы отыскать внизу начальника и все ему объяснить?

Но говорить среди молчаливых гор шепотом было бессмысленно. Звук прошелестел, словно эхо в морской раковине. Бакалейщик услышал.

— Ничего не получится, — сказал он. — Он не поймет. Не стоит и утруждаться.

— Я тоже думаю, что не стоит, — согласился второй таможенник.

— А если вместе пойдем, — сказал Жак, — Люди и я?

— Не выйдет, — сказал бакалейщик. — Он не поймет, в уставе об этом не говорится. Расценит как помешательство или провокацию.

— Не тревожьтесь, — сказал старик. — Там видно будет. Завтра, послезавтра… Время покажет. — Он вновь обращался к жене. Она снова дремала и его не услышала. — Они ничего не могут нам сделать, убить нас не могут, поскольку мы еще ничего не подписывали.

Все повернулись к таможенникам. Те молчали.

— Что они могут сделать? — спросила Джина. — Скажите!

— Могут помешать унести ящик, — ответил таможенник глухо.

Старуха проснулась. Тело у нее затекло, вырвался тихий стон.

— Нет, не могут.

— Не могут, — сказала Диана, — и хватит уже с этими документами.

— Да, хватит, — сказал Жак.

В горах было множество пчел, мух и других насекомых. Приходилось постоянно отмахиваться. Старик еще отгонял их время от времени, но старуха уже не обращала внимания. Ее руки и лоб были ими усеяны. Она снова заплакала, вздрагивая, уже без слез. Джина опять взяла ее за руку.

— Ну а что с пастой, — сказала она наконец, — вам больше нравится с мясом или с вонголе?

Старик, кажется, был смущен, даже обеспокоен.

— Если хотите вонголе, она готова, я сразу пришлю.

— Все любят вонголе! — сказал бакалейщик.

— Нет, — заспорил таможенник, — все любят с мясом.

Я моллюсков терпеть не могу.

— Вот и славно, — сказала Джина. — Значит, решили?

— Не стоит, — сказала старуха, потом спохватилась и указала на мужа, — или совсем немножко для него, если не затруднит.

— Сейчас сама же и принесу, — ответила Джина, — и еще вина.

Она встала. Остальные сидели и смотрели на старуху, будто парализованные. Старуха видела, что Джина встала, и сделала над собой усилие.

— А ребенок, о котором вы говорили, — мальчик? — спросила она у всех сразу.

— Да, — сказал Жак.

Она задумалась. Все молчали. Но она больше ничего не сказала.

— Вы француз? — спросил старик.

— Да, — ответил Жак, — из Парижа.

— А супруга?

— Англичанка. Из Лондона.

— Я итальянец, — сказал старик, — а она — испанка. Из Сарагосы.

Бакалейщик повернулся к мужчине. Мужчина сказал:

— Я тоже француз.

— Однажды, — вспомнил старик, — он ездил в Марсель на три дня, к родственникам.

— Какое чудо, — сказала старуха, вся в своих мыслях. Она опять задремала.

Солнце уже подбиралось к ногам. Оно обжигало. Было слышно, как жужжат мухи.

— Может, она больна, если спит так все время, — прошептала Джина.

— Нет, — ответил старик. — Просто очень устала.

Они встали. Люди спросил бакалейщика, пойдет ли он с ними. Бакалейщик замялся. Джина подбодрила его, чтобы он остался.

— Сиди спокойно, пасты на троих хватит, поешь лучше здесь, — она повернулась к таможенникам, — а вам — ни кусочка.

— Мы и не просили. Если бы наша воля… да сами знаете.

— Молодые — все глупые, — сказал бакалейщик, — все поголовно. Воображение приходит с годами, все думают, что наоборот, но нет.

— Я не буду делиться с таможенниками, — добавила Джина, — это не в моих правилах.

— Всем пока! — воскликнул Люди.

Они ушли. Вид у Люди был озабоченный, но не злой.

— Ты же не отдашь им всю пасту?

— Посмотрим, — ответила Джина.

Люди, раздосадованный, остановился. Залитый солнцем, жестикулирующий, он чем-то напоминал коня. Он всегда будет смахивать на коня.

— Так нельзя, ты же не отдашь сразу все!

— Если захочу, то отдам. А ты можешь поесть в отеле.

— Я обожаю вонголе, — пояснил Люди Жаку, — поэтому она и хочет отдать все старикам.

Джина молчала. Она взяла Сару под руку, стараясь поскорее вернуться. Мужчина шел позади с Дианой.

— Могу поклясться, решила отдать всю пасту прямо сейчас, потому что знает, как я обожаю вонголе, она внезапно об этом вспомнила, — продолжил Люди.

— Точно, — сказал Жак, засмеявшись.

Джина высвободила руку и шла, насвистывая. Внезапно она припустила бегом, объявив, что хочет побыстрее вернуться с пастой. Тропинка стала совсем узкой. Подул бриз, солнце палило, жара была, словно в печке. Мужчина шел позади Сары. Люди говорил Жаку, как жалеет, что женился на женщине, не слышащей просьб. Жак, как всегда, слушал. Сара слышала все, что они говорят. Мужчина, закурив, шел позади нее. Дойдя до отеля, Жак заказал несколько бокалов кампари. Люди опрокинул свой моментально.

— Носится со всеми стариками подряд, надоело, — сказал Люди.

Он выпалил это, завидев Джину, уже возвращавшуюся из дома.

— Что он сказал?

— Что он без ума от пасты вонголе, — ответила Диана.

— Завтра приготовлю еще, — сказала Джина, — а эта — не для тебя.

— Я говорил не это, — запротестовал Люди, — я говорил, мне не нравится, что ты носишься со стариками.

— Так, хочешь продолжить? — садясь, уточнила Джина.

— Лучше бы ты мне изменила, — сказал Люди.

— Кампари, — сказала Диана, — просто волшебный!

— Да, — согласился мужчина, — мне все больше нравится.

Все, кроме Люди, взяли еще по бокалу.

— Нет, я домой, — сказал он, — съем пасту до того, как она отдаст ее этим старым придуркам.

— Не думай об этом, — посоветовала Сара.

— Не уверен, что я смогу.

— Все-таки утомительно жить с детьми, — сказала Диана, — детство прекрасно, но в конце концов надоедает.

Люди усмехнулся, но Диана говорила серьезно. Он ушел, и Джина последовала за ним. Когда они были уже у дверей, из дома вышли малыш с домработницей. Малыш бросился через залитую солнцем площадь к родителям.

— Как вы там оказались? — спросила Сара.

— Дома он не хотел обедать, просился к мадам Люди. Раз уж вы ему все дозволяете, я решила не спорить.

От ребенка пахло моллюсками.

— Он что, ел пасту вонголе? — спросила она домработницу.

Все засмеялись. Диана пила уже третий кампари. Сара второй. Жак — тоже третий, сравняв счет с Дианой и тем мужчиной.

— Да, вроде были ракушки какие-то, — ответила домработница. — Ел, как поросенок.

— Ты ел, как поросенок? — спросил Жак, улыбаясь.

— Его надо отругать, всю скатерть заляпал.

— И правильно сделал, — сказала Диана, — в следующий раз не будут стелить скатерть. Скатерть в таких местах — безумие.

— Это месье Люди настаивает, но поросенок все равно ее замарал.

Сара, вдруг заинтересовавшись, взглянула на домработницу. Она все еще обнимала ребенка.

— Вы и правда — сказала Диана, — его терпеть не можете.

Она сказала это без возмущения, скорее, с любопытством. Домработница это поняла.

— Дело не в этом, мадам Диана, он просто никогда, никогда не слушается!

— Ему и пяти нет, — сказала Сара.

— Да это неважно, если вы всегда будете его так баловать, получится хулиган. Я вам говорю.

— Ну, если вы так считаете, — сказала Диана, — надо прислушаться.

— Я знаю что говорю, хулиган, ничего хорошего.

Сара посмотрела на мальчика. Он слушал домработницу очень внимательно. Он тоже старался понять, о чем она. Но что можно было прочесть по этим губам, уже обо всем забывшим, по гладким щекам, перепачканным в соусе, по волосам, пахнущим солнцем, по глазам, в которых уже плясал гнев, неистовый и свободный, как море. Раскрасневшись, он высвободился из объятий и повернулся к домработнице.

— Не хочу ее больше! Она самая злая на свете!

Домработница запнулась, затем, не сводя с него глаз, стала отшучиваться.

— На самом-то деле, — сказала Сара, — вы ладите.

— Нет, — сказала Диана.

— Я могу на часик уйти? — осведомилась домработница.

— Идите, — ответила Сара. — Зачем каждый раз спрашивать?

— Давайте, — сказал Жак. — Ваш идиот-таможенник все еще там.

— Вот как?! Не глупее вас будет!

Диана рассмеялась, Жак тоже. Мужчина и Сара за ними.

— Вот и нет, — сказал Жак, — гораздо глупее.

— Не по своей же воле он там сидит, это старая сумасшедшая не желает подписывать документы. Он лишь выполняет свой долг.

— Да меня уже достали те, кто выполняет свой долг! — взбеленился Жак. — Идите уже! Бакалейщик переведет вам, как будет «Люблю тебя, мой красавчик!»

— Бакалейщик заделался переводчиком? — засмеялась Диана.

— А как вы хотели?! — парировала, тоже смеясь, домработница. Раскрасневшись, она ушла. Но, сделав несколько шагов, ненадолго вернулась. Она уже не смеялась и решительно заявила Жаку: — Никуда с вами больше не поеду!

Малыш успел укрыться в отеле и прибежал обратно с конфетами. Жак, Сара и Диана стали обедать. Мужчина сел за столик и тоже принялся за обед.

— От нее нужно избавиться, — сказала Диана, — эту женщину оставлять нельзя.

— Да она не так уж меня раздражает, — сказала Сара, — это для малыша, она с ним лучше справляется. И в ней нет ни грамма низкопоклонства, мне это нравится.

— Верно, — согласился Жак, — но мы не можем ее оставить.

— Она не была такой, когда к нам пришла. Она сильно изменилась и говорит, что это мы виноваты.

— И все же, — сказала Диана, — надо ее заменить.

— Лично я бы ее оставила. Я устала искать домработниц.

— А от чего ты не устала? — спросил Жак. — Я тоже могу поискать.

Оба рассмеялись.

— Что в этой стране хорошего, — поспешно сказала Диана, — так это вино. Но нужно пить охлажденным. В отеле оно всегда теплое.

— Посмотрим, — сказал Жак, — не стоит портить себе жизнь, — он с улыбкой повернулся к Диане, — но что касается вина, это правда. Не знаю, на что готов, чтобы вино подали охлажденным.

Малыш посреди обеда заснул, положив голову на стол. Сара отнесла его на сиденье автомобиля. Когда она вернулась, Диана напомнила о мужчине.

— Может, позвать его выпить кофе?

Жак согласился. Мужчина присоединился к ним. Они говорили о жаре, о море, о новой войне. Они спорили обо всем, кроме жары и моря. Сара и Жак скоро ушли из-за малыша. Не будя его, они вернулись домой. Как обычно, Сара легла с ним рядом. Она думала о том, как плохо здесь детям, и мечтала о таком отпуске, когда малыш будет засыпать на чудесном прохладном воздухе. Казалось, вскоре начнется дождь, может быть, ближе к вечеру. Надеясь на это, она заснула.