Косари, выстроившись ровными рядами, не спеша, шаг за шагом продвигаются вперед, взмахивая косами, оставляя за собой примятую стерню и полосками упавшую траву.

Вот так и косили мужики, отдыхая после каждого прокоса. Дойдут до конца луга и поворачивают обратно, начинают новый прокос. И так до обеда. А на другой половине луга гомонили бабы. Сгребали просохшее сено в копны, метали стога. Подцепят вилами из копны большую охапку сена и бросают на все растущий стог. А девчата ногами сено на стогу уминают и граблями вокруг прихлопывают, придавая ему круглую форму. Когда тот вырастал настолько, что не под силу было забрасывать наверх сено, на подмогу спешили мужики. Верхушка все сужалась, сужалась, и наконец вырастал огромный стог, увенчанный торчащей из него еловой жердью.

А потом обед в прохладной тени сосен. Холодное молоко, укрытое от солнца под густыми разлапистыми ветвями старой ели, утоляет жажду. Растянутся косари на земле - и сладкая истома разольется по всему телу, лаская натруженные мышцы, а легкий ветерок навевает дрему. И так хорошо было!..

А теперь... Поворчит, поворчит Пучок и вновь за работу принимается. А вокруг сжатые нивки лежат. И голое поле, разделенное бороздами, выглядит угрюмо, сиротливо. Только одна несжатая полоска Пучка светлым островком и желтеет. Воронье над жнивьем кружится с гортанным карканьем, видать, гнездо с птенцами серпом кто-то задел, вот и вьется воронье, кружится, снедь почуяв.

Жжжих! - резанул по золотистым стеблям Пучок. Звякнуло железо - на камень серп напоролся. Поднял камень Пучок, отшвырнул его, и будто ветер пошел по несжатому житу - колосовичок из него выскочил и наутек! Бежит заяц к лесу, петляет, чтобы следы свои запутать.

- Ишь, и стол, и дом нашел в моем хлебе. Дармоед!.. Ату его! Ату-у-у! - закричал Пучок вслед перепуганному зайцу- русаку.

И вновь согнулся над житом Пучок. Как вдруг слышит: голосит кто-то. Никак, Адэлин голос. Бросил серп на стерню. Прислушался. Теперь уже не только бабий вой долетал из Хатыни до его полоски. Громко, навзрыд плакали дети.

- Чего там у них? Аль беда какая? - сказал вслух Пучок.

Повернулся лицом к деревне, вглядываться стал, будто за деревьями и увидел бы чего. Но вот голоса затихать стали, и скоро все угомонилось.

- Может, так что? Дитенок зашибся? - решил Пучок и поднял со стерни серп.

Дожал Пучок свою полоску, когда уже солнце садиться стало. Пришел он к Савелию коня просить, снопы до дому довезти. И узнал новость в Хатыни: полицаи у Лёксы корову отняли.

Если бы Лёкса знал, что такое случится, разве полез бы он за орехами! А пока Лёкса рвал орехи, корова забрела в малинник и шаг за шагом, пощипывая травку, вышла на большак. И только когда услышал жалобное мычание, спрыгнул Лёкса с дерева и во весь дух помчался, ломая кусты малины, обдирая в кровь ноги. Но было поздно. Ляля, их кормилица, привязанная к телеге, на которой ехали полицейские, шла, упираясь и пытаясь боднуть полицая, шагавшего рядом с хворостиной. Он подстегивал корову, подгонял ее, будто лошадь:

- Но! Пшла, касатка! Пшла! Кому говорю! Но!..

Лёкса выскочил на большак и бросился к корове.

- Дяденьки! Отдайте корову! Это моя корова! - слезно взмолился Лёкса, вцепившись в веревку, что соединяла Лялины рога с грядкой телеги.

- На лбу у нее не написано, что твоя! Убирайся, пока цел, щенок!.. А может, ты партизан? - крикнул бородач с телеги.

И Лёкса узнал в нем полицая, что уговаривал хатынских мужиков немцам служить. Это был Гритько.

- Партизан! Партизан! - дружно подхватили остальные и расхохотались.

- Беги отсюда, пока тебя не того... Паф! Паф! - сказал бородач и сделал выразительный жест, будто стреляет в Лёксу.

- Тикай, хлопче! Бигыней бiды б не було! Этот застрелить можа! - шепнул Лёксе тот, что подгонял хворостиной корову.

Просить и спорить было бесполезно. Всхлипывая и размазывая слезы, Лёкса повернулся и пошел в кусты. Но не успел он отойти и пяти метров, как за его спиной раздалась автоматная очередь. Бородач стрелял в воздух, но Лёкса этого не знал. Он бросился бежать, не глядя под ноги, и вдруг, вскрикнув, присел от боли - об острый сук пропорол пятку. Теперь не только что бежать, идти не мог Лёкса. Заплакав от обиды и боли, Лёкса сломал орешину и, опираясь на нее, запрыгал на одной ноге в сторону Хатыни.

Как громом оглушила Адэлю страшная весть о корове. Бросив все, даже не вытерев руки от теста, кото- рое она замешивала для преснаков, побежала туда, где Лёкса пас корову. Давно так не бегала Адэля, разве что только в молодости. Она бежала напрямик, проди- раясь сквозь густой ельник, обдирая лицо и руки. Под ногами звонко трещал сухой валежник, слезы застилали глаза, а в горле стоял противный ком, который Адэля силилась проглотить, но все никак не могла.

- Ляля-а-а-а!..

Лес подхватил ее крик и стократно отозвался эхом где-то вдали. Кричала Адэля, и сама не узнавала свой голос. Он был сиплый, переходил на визг и вдруг обрывался; от бега и волнения не хватало дыхания. Адэля задыхалась, но она все кричала, кричала, звала свою Лялю, свою кормилицу. А Ляля не отзывалась. Лес стоял молчаливый. Только тяжелое дыхание и глухие удары собственного сердца гулко отдавались в Адэлиных ушах. Слезы душили ее. И когда она поняла, что Лялю уже не воротишь, упала на колени и дала волю слезам да бабьим причитаниям.

Не помнила Адэля, как домой доплелась. А в доме тихо, пусто, сиротливо, будто только что покойника на кладбище снесли. Адэля вновь заплакала тихо, будто заскулила. А как увидела Лёксу, набросилась на него.

- Почему ты Лялю туда повел, неслух? Кому говорила: туда не ходи, за старой баней паси!.. Орехов ему захотелось! По миру всех нас пустил! - Адэля задыхалась от гнева и слез.- Вот получай теперь за свои орехи!..- и подняла на сына руку.

Адэлю, всегда робкую, тихую Адэлю, как подменили. Куда девалось ее суеверие! В припадке горя и безумия она избила Лёксу. Била чем попало, что под руку попадало. Плакал Лёкса от боли и обиды. Плакали Изанка и Зося от страха и жалости к брату. А потом целый день просидела Адэля у постели сына. И все думала, думала, думала... Всхлипывали младшие дети, целый день не кормленные, не до них было Адэле. Они поглядывали на мать, как затравленные зверьки, но есть не просили, боялись подойти к ней, боялись позвать - никогда еще они не видели ее такой.

Потом кто-то из соседей увел их к себе. А Адэля все думала, думала, думала... Догорал огонь в каминце. Тихо потрескивала уже чернеющая древесина. И то ли вздремнула Адэля, то ли на память пришло, но так явственно предстал перед ней кусочек ее далекого детства, что не видела, как угас каминец, не слышала, как заскреблась под припечком мышь.

...Горит на столе лучина. Маленькая Адэля лежит хворая, искусала ее собака панская, когда Адэля вишенку срывала, через забор свесившуюся. Мать тогда батрачила, земли своей не было. И приходилось ей Адэльку с собой на панский двор брать, потому что не с кем было ее в хате оставить. И вот лежит Адэлька искусанная. Мать склонилась над ней в слезах вся и поет ей песню, тихую, нежную, грустную до слез. А песня эта про удалого молодца, которого ждет не дождется красная девица. Ее милый уехал за высокие горы, за широкие долы, за синие моря, чтобы долюшку счастливую найти и привезти ее, эту долюшку, своей ненаглядной, которая в несчастии живет. Долго ездил по белу свету добрый молодец, с разными людьми, такими же, как и он, горе мыкал, но долюшки счастливой так и не нашел. Чем кончалась печальная история, Адэля так никогда и не узнала: она засыпала раньше, чем мать кончала петь эту песню...

И не заметила Адэля, как сама потихоньку напевать стала. Заскрипела деревянная кровать, на которой лежал больной Лёкса. Очнулась Адэля, прислушалась: нет, не зовет ее сын, спит, должно быть. Силится отогнать она грустные мысли, но ничего не может с собой поделать. И чего только не лезет в ее головушку! Вот и мать ее так боялась, что умрет Адэлька, искусанная собакой. От одной только мысли, что она "повреди- ла" Лёксу, Адэля вся холодела от ужаса. Ее обуял страх за сына: как бы чего с ним не случилось, как бы бог не отнял его у нее за то, что избила. И платок свой припомнила Адэля, что немец еще в первый год войны расстрелял. Все одно к одному. Беды не миновать. Горевала Адэля. И за что ее бог так наказывает? Да разве ж только ее? И стала вспоминать она про чужие горести-печали. И полегчало чуток. Нет, нельзя так убиваться. Для детей поберечь себя надо. Вот и Зоська растет, и Иванка, и Степа, старший сынок. Василь хозяин хороший, о ней заботится, о детях. Кабы не он, так хоть ложись да помирай, не управилась бы с хозяйством. Вон как Попковичиха, председательша, мучается с детьми. Ушел мужик на фронт, а ей хоть разорвись. И то надо, и этого нет... Разве ж это жизнь такая? Нет, что и говорить, не так уж и плохо ей, Адэле. Вот только что здоровье уже не то. Постарела Адэля без времени, подурнела. Заметно сдала за последние два года. И голос уже не тот, не звенит, как прежде, и морщинки вокруг глаз залегли. А уголки губ совсем опустились книзу, проложив две скорбные складки. Слезливой и раздражительной стала Адэля. Постоянная нужда и страх сжились в ее сердце, в глазах затаился вечный испуг. Она вздрагивала от каждого шороха ночью, а днем пугливо оглядывалась, если кто окликал ее. Неразговорчивой стала. Да и не только взрослые, дети и те замкнулись в себе, а если поверяли свои тайны, то самым надежным товарищам. И детские души калечила война, вселяла в их сердца страх и недоверие к взрослым, ко всему окружающему миру. Что и говорить! Делала свое черное дело война.

В хату кто-то вошел, двери не заперты были.

- Что впотьмах сидите?

Это Карабан. Прослышав о беде, пришел своего юного друга проведать, Адэлю утешить. На припечке тлел каминец. Адэля сидела на лавке в углу, отрешенно глядя перед собой. Только лицо ее бледным пятном высвечивалось из полумрака. Когда в хату вошэл Карабан, встала, подбросила чурок в каминец. Огонь вспыхнул, осветил хату. Карабан поставил на стол крынку с медом. Присел. В хате стояла гнетущая тишина. Карабан нарушил ее.

- Спит? - кивнул он в сторону шкафа, за которым стояла кровать.

- Спит,- полушепотом ответила Адэля, вытирая ладонью слезы. Видит Карабан: теперь ей и самой жаль сына, простить себе не может.

Посидели молча.

- Оно так...- неопределенно сказал Карабан, почмокал погасшую трубку, высыпал под ноги пепел, свежей махрой трубку набил. Поднес не спеша трутень, чиркнул кусочком подковы о кремень, прикурил от вспыхнувшей искринки.- Оно так...- повторил он, затягиваясь, вновь нарушив молчание.- Когда отнимают последнюю корову... беда... Но мальца так забивать... из-за скотины... Тьфу! Будь оно неладно,- со злостью сплюнул Карабан на пол.- Значит, так. Враг над нами измывается, а мы один одного убивать начнем, деток своих калечить. Это не то... даже в святцах этого не сказано.

- Эх, дядя! - раздалось с печи.- Послушай, что Пучок говорит: "И напою, и накормлю, и спать уложу, если придет кто. Только пусть корову мою не уводят". Без коровы хоть в петлю лезь. Что есть будем? - Василь чуть не плакал. Он несколько дней был в Борисове на заработках. А вернулся - беда его встретила в Ха- тыни.

- Была бы шея, а петля найдется,- ответил Карабан.- Так вот сидя на печи и будешь грызть кирпичи. Не плакать, а дело делать надо. Так и будем руки сложа смертушки своей дожидаться? Корова - это политическое дело. Что верно, то верно. А ведь и нас с коровами вместе угнать могут.

- А что прикажешь делать? - запетушился вдруг Василь.

- А ничего я не приказываю. Командиры на то есть, чтобы приказывать; А какой из меня командир? Сам когда-то ихние приказы выполнял. Так не про то я... А что, так и будем дожидаться, пока всех нас супостат не позабивает да в хатах не спалит?..

Вновь наступила тишина. Голос Карабана почему-то всегда становился суровым, когда он заговаривал с Василем. Вот и сейчас он был таким.

- Загадки говоришь, дядя,- тихо сказал Василь.

- Не загадки это. Стар я. Кому нужен? Какая от меня польза? Морока одна. Век свой доживаю. Детушек мне жалко! Лёксу твоего. Куда смотрят мужики? Чего в лес не идут? - распалялся дед Карабан.

- Всех нас попалят, если в кусты пойдут! - вмешалась вдруг Адэля.

- У тебя, Адэля, бабий разум. Нашлась заступница,- отрезал Карабан.

- Ну и партизаны не заступники! Не пойдет Василь в кусты! Не пущу! - заявила Адэля.- Не справиться мне без него!

- Куда уже в кусты! И без нас хоть отбавляй! А детей кто кормить будет? Может, и войне той скоро конец...- обрадовался поддержке жены Василь.

- В сторонке думаешь отсидеться... оно, такое...- заволновался дед,- на предательство похоже! Вот! - выпалил Карабан и сам своих слов испугался.

Василя будто с печи подбросило. Он стоял перед Карабаном весь красный, со сжатыми кулаками.

- Ты что? Рехнулся, дядя? Я в полицаях не служу!

- Ну и что, что не служишь! Айв партизаны не идешь! Равнодушный ты! А равнодушный хуже врага. Когда враг, так знаешь, что он враг, убить может. А равнодушный? На его глазах убивают, а он молчит! Значит, согласие свое на то молча высказывает!..

Василь стоял растерянный, как бы что-то соображая.

- Экий ты, дядя...- отмахнулся Василь, немного придя в себя, и снова залез на печь.

Никто не слышал, как в сенцах давно уже звякнули скобой. Немного погодя в хату кто-то вошел. Это Тэкля. Еще за дверью подслушала она весь разговор, приложив ухо к щели. И, не успев переступить порог, заявила:

- А что? Мы разве не помогаем партизанам? И сами того не едим, не пьем, что им отдаем! А намедни Яскевич штыки для винтовок их вострил!

- Ну и язык у тебя! Вертится, что сорока! - попытался заткнуть рот болтливой Тэкле Василь.