Совещание подходило к концу, когда начальник разведки отряда "Мститель" прискакал на взмыленном коне и доложил о том, что каратели с минометами на машинах прибыли из Плещениц. Две колонны выгрузились в Валентинове, третья остановилась в Селище. И уже часть карателей из Валентинова движется к посадочной площадке, на которой партизаны обычно принимали советские самолеты, а теперь проводили совещание.

Суровыми стали лица командиров.

- Дознались, гады! - сказал кто- то.

Надо было срочно принимать решение. Впереди был лес, а за ним немецкий гарнизон. Сзади - река Илия. Отходить некуда. Надо прорываться. Решили не обнаруживать себя до последней минуты, а потом дать бой.

По приказу дяди Васи партизаны заняли оборону. Вскоре разведка доложила, что немцы окружили лес. Это были эсэсовцы, что выгрузились в Валентинове. Они шли, прячась за сосны, неся ручные пулеметы и автоматы, пригибаясь к земле. Партизаны ждали сигнала командира. Чего он ждет?.. А немцы идут, идут, они совсем близко, уже видны их новенькие мундиры, черепа с костями на рукавах... Они идут редкой цепочкой все ближе, ближе... Чего ждет командир?

И вдруг тишину июльского утра прорезала пулеметная очередь. Это дядя Вася дал условный сигнал открыть огонь по неприятелю. Будто небо обрушилось, так загрохотало, заскрежетало вокруг. Эсэсовцы не ожидали такого залпа. Они стали беспорядочно отстреливаться. Их мины пролетали над головой партизан и разрывались далеко позади обороны. Немцы падали и больше не вставали, раненые отползали назад. Партизаны увидели новый сигнал: три белые ракеты взвились в воздух. Это значит - усилить огонь по противнику, не жалеть патронов. Шквал огня в течение полутора часов не давал опомниться гитлеровцам. Одну за другой посылали они в воздух красные ракеты, прося подмоги. И тогда третья колонна вышла из Селища.

Лёксе страшно одному в хате. Тетка Марья полезла в подпол сразу же, как только раздалась первая пулеметная очередь. И все же он не мог отойти от окна. Лёкса видел, как эсэсовцы, держа наготове автоматы, цепочкой пошли к лесу. Взрывы сотрясали землю. И вдруг где-то совсем рядом бухнуло так, что хата сильно качнулась, зазвенели окна, звякнули пустые ведра в сенцах, даже коромысло, загремев, слетело с гвоздя на пол.

Тут Лёкса не выдержал и полез к тетке Марье в подпол. Он и оттуда слышал стрельбу, взрывы, крики.

Видно, подкрепление не помогло карателям. Изрядно их помолотив, партизаны перешли вброд реку Илию и отошли к Рудне.

Когда заходило солнце, крестьяне видели, как немцы грузили трупы своих солдат и на машинах увозили их с поля боя. Среди убитых партизан не оказалось. И крестьяне с облегчением вздохнули: ведь у каждого из них в партизанах были родные или знакомые.

Тетка Марья не пустила Лёксу в Хатынь. А на другой день он и сам не торопился уходить. Вместе с Юзиком и другими хлопцами пошел в лес за вениками, а заодно и за трофеями, которые всегда оставались после боя.

ТЭКЛИНА КУРИЦА

Все чаще стали появляться в Хатыни партизаны. И когда они приходили в Лёксину хату, отец тут же отправлял Лёксу, будто на улицу погулять. На самом деле тот должен был за хатой присматривать, чтоб кто чужой не вошел. Но кого-кого, а Тэклю перехитрить трудно. Всезнающая и всевидящая Тэкля ни есть, ни спать не могла, если первой не узнает, что в Адэлиной хате делается. И на этот раз, заметив двух подозрительных мужчин, одетых в крестьянское, которые вошли в Адэлину хату, она прильнула носом к стеклу маленького оконца, затененного высокими кустами георгинов с желтыми и бордовыми шариками бутонов, не спуская глаз с Адэлиных дверей. Адэля двери в сенцы не закрыла, и они оставались нараспашку. Смотрит Тэкля, долго смотрит, боясь голову повернуть, чтобы не проглядеть чего. Вдруг видит: кудлатка, ее белая несушка, с громким квохтаньем в Адэлины сенцы поковыляла.

- А чтоб тебя громом убило! - осерчала на курицу Тэкля.- Так вот где ты несешься! Все куры как куры, в свое гнездо идут, а ты к чужим повадилась! То-то, я гляжу, яиц в гнезде меньше стало. Ужо я тебе! - И забыв обо всем на свете, Тэкля выскочила из хаты и стала подзывать кудлатку: - Цып-цып-цып! Как зерно клевать, так ко мне, а как яйца нести, так к чужим! Цып-цып-цып!

Курица доверчиво подбежала к Тэкле, а та, растопырив руки, как наседка крылья, стала ловить неблагодарную. Поймать не поймала, но в свои сенцы загнала.

И все ж увидела Тэкля в свое оконце, как поздно вечером выходили те же двое из Адэлиной хаты, неся тяжелый мешок. "Так вот для кого Василь всю ночь жернов крутил! Партизаны!"-смекнула Тэкля. Никакого зла не желала Тэкля ни партизанам, ни Адэле. А просто обидно ей было, когда от нее что-нибудь скрывали.

На другой день, когда кудлатка вновь с квохтаньем побежала в Адэлины сенцы, подстерегавшая ее Тэкля выскочила с криком:

- А чтоб тебя холера взяла! Вот соседушка у меня! Это ты своего сынка подучила курицу мою привадить на свой чердак? Какая матка, такое и телятко! Хорошо гостей чужими яичками кормить! Чтоб вам пузо поразрывало! Болячка вам в бок!

- Что расшумелась, как веник в бане! И не стыдно тебе напраслину возводить? А еще старый человек! - только и сказала Адэля и вошла в хату, сильно хлопнув дверями.

Тэкля - бабка болтливая, раз партизан подглядела, уж лучше смолчать и не трогать ее. Но о партизанах Тэкля не сказала ни слова. Видать, к другому разу припасла. Поймав курицу, она заперла ее вместе с другими в сарай.

А Лёкса чуть не расплакался от незаслуженной обиды.

- Ма, а почему она такая?

- Кто, сынок?

- Тэкля.

- Не слушай ты ее, дитятко. Дурака хоть в ступе толки, все равно умней не станет. Вот сболтнула, и все. Не со зла она это. Большей беды б не было.

ГОРЕ НЕ ЗАПЬЕШЬ

Запаниковали хатынцы: немец лютовать стал - скот угоняет, деревни сжигает, а людей стреляет и в огонь живьем кидает.

Когда Лёкса подходил к своей хате, то услышал причитания, доносившиеся из нее. Сердце его сжалось от страха и предчувствия беды. Он попытался заглянуть в окно, но ничего не увидел: оно было завешено домотканой постилкой. До его уха доносился только бабий вой, и Лёксе показалось, что в хате собралось чуть ли не полдеревни. Лёкса осторожно ступил на порог, открыл дверь в сенцы и услышал голос тетки Поли:

- И зачем им было в хате сидеть! Пусть бы в кусты попрятались, родненькие вы мои! Лес недалеко! А дочушка моя Манечка! А внучечки мои горемычные! Это ж такую смерть принять, в огне гореть... Ой, мучились, бедные... Ой, мучились, родненькие вы мои!..- причитала тетка Поля.

Лёкса тихо открыл дверь в горницу. Коптилка мертвым желтым светом освещала стол. А вокруг стола полутемень. Лёкса скользнул вдоль стены и полез на печь. Там, прижавшись друг к другу, сидели испуганные Иванка и Зоська. Увидя брата, они обрадовались. Лёкса сделал знак, чтобы они молчали, а сам стал смотреть, что делается внизу. В кругу света, падающего на стол от коптилки, он увидел пол-литровую бутылку с каким-то питьем, три кварты, надломленный преснак, картошку в мундирах, крынку с молоком. У Лёксы потекли слюнки, целый день ничего не ел, бурчало в животе. Но крепился и стал слушать, о чем говорили в хате.

- Сами виноватые,- сказала бабка Тэкля, сморкаясь в цветастый, подвязанный под подбородком платок.

- Пустое ты мелешь, Тэкля! Если б знать, где упадешь, соломки подослал бы...- возразила Адэля.

- Ой, заступница ты моя родная! Нету моей дочушечки, нету моих ясочек, детушек ясноглазоньких! - причитала тетка Поля. Она даже не плакала, а все качалась из стороны в сторону, как от зубной боли.

- Добро не хотели покидать,- твердила свое, сморкаясь в платок, Тэкля.

- Дурное ты плетешь, Тэкля! Молчи лучше! Если бы знали, так убежали б! Я знаю одно: они не виноватые - война! - напустилась на Тэклю Адэля.

- Добро не успели закопать... Теперь их самих в земельку закопали...- стонала тетка Поля.

- Выпей, Полюшка; выпей, родная... Хоть горе самогоном не запьешь... ну, авось сердцу чуток полегчает... Закусывай. Может, и нас завтра...- не договорив, Адэля вдруг зарыдала, уткнув лицо в ладони. Самогонка действовала на плачущих женщин.- Правду говорит Тэкля. Сгори оно в огне, добро это! Выжить бы!.. А добро нажить можно.

- А-а-а... Вот видишь? Сама призналась! Вот я тебя и спрашиваю: почему другие в лесу попрятались? А? А почему они?..

- Пустое ты мелешь! - вновь набросилась на Тэклю раскрасневшаяся от слез Адэля.

- Не пустое, нет. Из-за добра погибла Манька. И внучков из-за нее попалили,- все твердила Тэкля вместо того, чтобы успокоить тетку Полю.

- Ой, деточки вы мои! Ой, жавороночки вы горемычные! - все горевала тетка Поля.

- Из-за Степана все,- не унималась Тэкля, найдя новую причину,- что жито партизанам молол.

- Дуреха ты! При чем тут Степан? Царство ему небесное...- перекрестилась Адэля.- Ты что, не видишь разве, что для них, зверья, Степан да Иван только предлог? Им абы всех нас передушить! Они за людей нас не считают! Даже детей малых не жалеют! А Ганна, мельника дочка, тут при чем?

- Так она ж ему помогала. Сказывают люди: днем селянам на мельнице муку молола, а ночью партизанам.

- А жена при чем? А Манька Полина с детьми? А все другие, кого они попалили? А?.. Э? Эх! Дурная ты, Тэкля. И голова твоя сивая, а разума в ней...- И Адэля безнадежно махнула рукой.

- В моей голове разума побольше вашего! - взбунтовалась вдруг Тэкля.- Как бы и нас не попалили! Партизаны к нам ходят? Ходят! Поим, кормим, постельку стелем! А заступятся ль за нас, коли немец придет?

- Заступились же. Намедни, сказывали, обоз у полицаев отбили и все добро обратно селянам роздали,- задумчиво сказала Адэля.

Тихо стало в хате. Устали, видно, бабоньки. Только сверчок за печкой свою монотонную песню выводит.

- Стася Михалинина- приходила в Хатыню нонче,- вдруг вспомнила Тэкля.- Все плакала, бедная: "Нету, говорит, жизни у меня с Михасем". Как пошел немцам служить, как стал предателем, так беды все время и ждет. "Ночами не сплю, говорит, боюсь. Нету, говорит, мне счастья".

- Откуда ж тому счастью быть? - ухватилась за этот разговор Адэля, чтобы Полюшкино горе развеять, напомнить, что и другим не сладко живется.- Откуда ж быть ему, если муж не человек, а зверь! Против своих пошел! Кабы немец был, а то ж свой!

- Свой, Адэлька, свой! Чтоб таким своим в аду вечным огнем гореть! - разошлась Тэкля.- С тех пор как его из Хатыни выгнали, нигде ему покоя не дают. Предатель, говорят, и все тут. Убить грозятся...

Тут Лёкса нечаянно столкнул ногой плетеную корзину с печи и тем выдал себя. Адэля напустилась на него:

- Бродяга ты! Где тебя черти носят! Шкуру с тебя сдеру! Побегаешь ты у меня! Рудню немец спалил, людей замучил, в огонь покидал! Я тебе похожу! Твое дело телячье: поел да в хлев! Вон Петрусев Мишка из Янушкович как пошел в Рудню, так и не пришел! И его спалили! И косточек не нашли! И ты хочешь до поры на тот свет? Горе ты мое! Все глаза повыплакала! И Степан где-то носится! Ноги посбивала, вас высматривая! Чтоб вас так черти искали!

Адэля разрыдалась и долго не могла успокоиться. Тетка Поля ушла, а Тэкля все никак не уходила и все зудила, зудила, подстрекала Адэлю, что вот, дескать, какие неслухи дети пошли, война их попортила, раньше времени мать в могилу загонят. Кончилось тем, что Адэля шкуру с Лёксы не содрала, как обещала, а только штаны. Бить Лёксу сама она не стала все по той же причине - "повредить" боялась: а вдруг, если отлупит, так и помрет Лёкса раньше времени? Лёкса знал материнскую слабость и при случае пользовался ею. Но на этот раз ему не повезло. Адэля так плакала из-за того, что немец Рудню сжег, и из-за своих бессердечных непутевых детей, что бабка Тэкля сжалилась над нею и по Адэлиной просьбе с усердием всыпала по Лёксиному голому заду, нисколько не боясь его "повредить". А Лёксе казалось, что Тэкля в каждый удар вкладывала свою обиду, что накопилась за всю жизнь. И за то, конечно, что Лёкса в сад ее лазил и вишню пообрывал, и за то, что курицу на свой чердак заманил (хоть Лёкса этого не делал), за дымоход, который он еще до войны в ночь на купалье стеклом закрыл, да мало ли еще за какие обиды, которые причинили ей не только Лёкса, но и другие мальчишки.

Когда Тэкля ушла, Адэля подала на печь всхлипывавшему Лёксе кварту с молоком и ломоть хлеба.

- На, ешь, бродяга ты,- сказала она, давясь слезами от жалости к сыну.

БЕДА

Уже и луг скосили, и сено свезли, и жито сжали хатынцы. Один Пучок позже других свою полоску дожинает - приболел малость. Жнет серпом, по-бабьи. Жнет, согнувшись в три погибели, терпит боль в пояснице. Время от времени разгибается, выпрямляет натруженную спину и ворчит:

- Ни тебе трактора, ни тебе комбайна. Вот времечко настало. Тьфу! Будь ты неладна жизня такая. Будто при панах живем. Нет чтобы все разом да с песнями. А то как при Тышкевичах. Поделили земельку, на полоски покромсали - и копайся в ней один, как жук в навозе. Много так не накопаешь. Могилу только себе и выкопаешь.

И вспомнил Пучок сенокос перед самой войной. Ох, и любил он сенокосы! Уж и весело было тогда! А людей, людей! Бабы в пестрых платках, мелькают в их руках грабли, сверкая на солнце отполированными черенками; жаворонки над головой как чумные носятся со своими неутомимыми песнями. Иногда бабий голос затянет жатвенную высоко и звонко да так жалостно, будто причитая по ком-то. Тогда и жаворонков не слышно, вроде тоже притихли и слушают... А умолкнет песня - вновь раздается: вжжик!.. Вжжик...

И падает трава замертво вместе с белыми ромашками, фиолетовым чертополохом, с васильками и слезками кукушки. И почему-то не жаль их. А весело! Весело от дурмана цветов на лугу, от запахов скошенной и уже подсохшей за ночь травы, от аромата смолы, что источал стоявший вокруг лес. Весело от многолюдья, разноцветья, от голубого купола неба с застывшими, как нарисованными, облаками. А на дальнем конце луга кто-то равномерно тюкает молотком, косу отбивает.