- Сам ты сорока! Своими глазами видела! - не сдавалась Тэкля.

- Весной в распутицу и язык распустится,- задумчиво сказал Карабан и, выразительно посмотрев на Тэклю, постучал костяшками пальцев по столу.- И стены уши имеют. Чего раскудахталась? Видела - молчи! Что человека - и всю Хатыню подводишь! Вон Куксу за то, что партизанам муку молол, немец вместе с Рудней спалил!

- Из-за таких, как ты! Разнесла такая сорока - и всем капут! - поддержал Карабана Василь.

- Не предателка я! А я ж не сказала, что и ты партизанам муку молол! Мы их и кормим, мы их и поим, а чуть что - так сами в кусты бегут! А нам своей кровушкой расплачивайся! И нас из-за них попалят! Попомните мое слово!

- Молчи, дура! Накаркаешь! Типун тебе на язык! - не выдержала Адэля и перекрестилась.

- А, что с вами говорить! Грамотные очень! Одна Тэкля дурная, по- вашему!

Бросив это, Тэкля, рассерженная, выскочила за двери - и вон из хаты. И слышно было, как уже на улице она все кричала, никак не успокоясь:

- Разумники какие! Одна я дурница! Чтоб вам бог разум вставил!

Зашевелился Лёкса за шкафом. Адэля бросилась к сыну за цветастую ширму.

- Что, сынок?

- Пить...- попросил Лёкса.

Адэля потрогала лоб сына - он был горячий. Мать сходила в сенцы за водой, приподняла Лёксину голову с подушки, пить ему дала.

- Ничего, хлопчик. До свадьбы заживет. Нутро молодое, крепкое. Скоро будем с тобой новые хатки пчелкам ставить. Старые уже поизносились,- ласково сказал Карабан и, тяжело вздохнув, поднялся с лавки, пошел к порогу. И, уже стоя у дверей, сказал: - Тына меня не серчай, Василь. Только правый я. А если надумаешь, мне скажи. Подсоблю. Абы кого не берут. Есть там люди у меня.

И ушел Карабан, осторожно, без стука закрыв за собой дверь.

- Иди ж, проводи старого...- бросила Адэля.

Василь слез с печи, накинул свитку и вышел вслед за Карабаном.

Вернулся он хмурый. А ночью долго уснуть не мог. Всё Карабановы слова из головы не выходили, те, которые ему на прощание бросил.

А сказал ему Карабан вот что:

- Слышал я, немцев обратно погнали. С чем своих встречать будешь?

Крепко запали эти слова в душу Василя. Все нутро перевернули. "С чем своих встречать будешь?" Вон сколько людей за войну погибло. Дети? У всех есть дети. Не у одного тебя. У тебя их четверо. А у других и семь, и девять, выводок целый, и то в партизаны идут. Партизаны заботятся о семьях, у которых кормильцы на фронте аль в лесу - все одно. Ишь как немец за ними охотится, за партизанами. Значит, крепко они у врага в печенках сидят, покусывают, житья им не дают. А те злятся, но достать партизан не могут: болота, леса боятся. Болота не высушить, так лес вырубать стали. Нечего больше сомневаться. Надо идти в партизаны. А там, глядишь, и войне конец... А вдруг убьют?.. Как тогда?.. Может, переждать чуток? Страшновато в лес идти. Не знаешь, где затишнее, тут или там? На партизан облавы делают с собаками, а деревни палят... А! Один черт, видать. А страшно помирать, должно быть... Отсидеться? А вдруг и выживешь? Что тогда Красной Армии скажешь? Власти Советской? Детям, когда подрастут? Нет, брат. Не выйдет. А все-таки подождать надо. Не потому, что страшно из насиженного гнезда уходить. А потому, что семье про запас что-то оставить надо.

Такое оправдание нашел себе Василь.

Чуть свет забрезжил за окном, встала Адэля по привычке, чтобы корову кормить. А как вспомнила, что Ляли нет, так и руки опустились, ни за что взяться не может. Куры ходят, квохчут, в глаза ей нежно заглядывают, есть просят. Подсвинок в хлеву повизгивает, тоже проголодался за ночь. Адэля будто и не видит ничего, не слышит. Сидит на лавочке, голову повесила и думу горькую думает: вот и черный день нежданно-негаданно в их хату пришел и никуда от беды не денешься, не хватит заработка Василя, хоть по миру иди. Завивай горе веревочкой, хлебай молоко спичкой сквозь тряпочку. Адэля уткнула лицо в ладони, сидит, раскачивается взад-вперед в такт назойливому страшному вопросу: что же делать? Что же делать?

Тэкля наблюдала за ней через изгородь. Смешная, милая Тэкля! Одинокая, за всю свою жизнь никем не приласканная, она все же была доброй по натуре, незлобивой и близко к сердцу принимала чужую беду, только вида не подавала. Жаль ей Адэлю. Стоит и смотрит. А у самой слезы дорожки кривые по щекам бороздят, морщинки заполняют. Подошла.

- Лёкса спит еще? - с необычной для себя ласковинкой в голосе спросила Тэкля.

Адэля вздрогнула, отняла ладони от лица, посмотрела с испугом, как человек, которого застали врасплох, будто подслушали его мысли. Вспомнила вчерашний день, ответила сухо:

- Спит.

- Как проснется, позови. От испуга лечить его надо, да травки божьей к пятке приложить. А то как бы антонов огонь не прикинулся, господи помилуй,- перекрестилась Тэкля.

Вскоре из Тэклиного двора потянуло куриным бульоном. "И что за праздник у нее такой?" -подумала Адэля, глядя на Тэклину хату. Но не увидела никаких праздничных примет. "Кому горе, а кому радость",- не успела она так подумать, как перед ней, будто из-под земли, выросла Тэкля. В руках она держала чугунок, обмотанный тряпкой, чтобы не обжечь руки.

- На вот, Лёксе своему снеси.

Адэля, изумленная, с места не сдвинулась. Тэкля и сама как бы испугалась чего. Отвернулась, пошла с чугунком в хату. Зашла в горницу, чугунок на стол поставила. Когда проходила мимо Адэли, еще раз напомнила:

- Позови, как поест. Лечить буду.

Тэклина жалость и забота проняли Адэлю. Забежала она в хлев и там наплакалась вволю, душу слезами отвела. Нет, не знала она Тэкли. Добрая она, хоть и сварливая. Видать, сама в жизни горюшка немало хлебнула. Воистину сказано: чтобы человека узнать, надо с ним пуд соли съесть. И того мало.

Лечила Тэкля Лёксу хлебным мякишем, в который волос, выдернутый из Лёксиной головы, закатала. И все катала этот святой хлебный шарик по его голому животу, и все шептала что-то да приговаривала, да в сторону поплевывала. Хоть Лёкса лежал весь в жару, а щекотно ему было и чуточку смешно. А к ране на пятке Тэкля примочки делала. Опустит в коричневый настой божьей травки чистую тряпочку и к ноге прикла- дывает.

Лучше от такого лечения Лёксе не стало, и боли не утихали.

Долго Лёкса пролежал. А пока лежал, всякие мысли в голову лезли. Горькая обида не проходила и рождала много недетских вопросов, на которые Лёкса не мог найти ответа. За что его избили? Разве он виноват в том, что полицаи увели корову? И почему его так жестоко наказал не кто-нибудь, а родная мама, которая пальцем его ни разу не тронула? Неужели он, Лёкса, совершил нечто такое... Нет, мама не права. Это Лёкса ощущал всем своим сердцем, но только не разумом. Правда, он недалек был от истины, когда думал, что виною всему корова. Но почему корова? Неужели эта рогатая скотина для матери дороже его, Лёксы? Наверно, без нее действительно прожить нельзя. А без него, без Лёксы, можно?.. И как только Лёкса додумы- вался до такого, горькая обида новой волной подкатывала к его сердцу, слезы душили его, так жаль ему становилось самого себя. Ляля дороже Лёксы! Первое время он так и думал. Но когда замечать стал глаза матери, опухшие от слез и полные раскаянья, жалость к бедной маме охватывала его, и он готов был це- ловать ее, чтоб только она не плакала украдкой из-за него. А то, что мать плакала больше из-за него, чем из-за коровы, он почувствовал по тому, как мать ухаживала за ним, как вздыхала и подолгу шептала молитвы, замаливая свой грех и прося у бога здоровья для ее ненаглядного сына. И странное дело. Когда Лёкса жалел мать, его охватывала досада на отца. Почему он до сих пор в партизаны не ушел? И его, Лёксу, не пустил? Да если б они были в партизанах, может, и немцев давно прогнали б, и ничего этого не случилось бы, и мама бы не плакала, и он не валялся бы весь избитый. А может, прав дед Карабан? Лёкса слышал весь разговор в тот день, когда его избила мать. Может, его отец трус? При этой мысли стыдно ему становилось за отца. А может, другая причина? Но какая? Однажды Лёкса задал отцу вопрос, почему он в партизаны не идет: ведь Кузьма пошел, не побоялся. Но в ответ заработал подзатыльника. На этом все его расспросы и закончились. Странный народ все же эти взрослые. Все у них запутано, неясно. Понять их трудно.

ЛЕКАРСТВО КУЗЬМЫ

Неизвестно, сколько бы еще длилась болезнь Лёксы, если б не Кузьма. Прослышав о беде своего друга, он прислал через Савелия йод, бинты, вату и какие-то таблетки. После такого лечения Лёкса быстро встал на ноги. А самым лучшим лекарством для него оказалось молоко, и не чье-нибудь, а Лялино. И это было как в сказке.

Однажды утром Адэля, как всегда, встала рано. Принялась кур и поросенка кормить, как вдруг услышала из опустевшего хлева:

"Му-у- у!.."

Остолбенела Адэля. "Рехнулась я, должно быть. Все Ляля из ума нейдет". Не успела подумать это, как опять донеслось из стойла:

"Му-у-у!.."

"Вот так Ляля есть всегда просила",- подумала Адэля. И что-то потянуло ее к хлеву. Подошла она осторожно, распахнула ворота, а там... Ляля стоит. Стоит и смотрит на нее грустными глазами.

Это был самый счастливый день в семье Василя за всю войну. С того самого дня быстро Лёкса на поправку пошел.

Весть о Ляле молниеносно разнеслась по всей Хатыни. И только вечером Адэля по секрету узнала от деда Карабана: Кузьма корову ночью в хлев поставил. Правда, это была не Ляля, а другая корова. Но она была как две капли воды похожа на Лялю. И ее немцы отобрали в какой-то деревне, а партизаны отбили обоз с награбленным крестьянским добром и скотом и по просьбе Кузьмы вернули Адэли корову.

После этого случая окончательно решил Василь в партизаны уйти. Вот только жену надо к этому подготовить. Но Адэлю и упрашивать не пришлось. Как только Василь заговорил о том, что в лес хочет уйти, она отговаривать его не стала. Куда ж идти, как не к партизанам! Если все такие, как Кузьма, только в лес и идти! И решил Василь: вот только хозяйство немного приведет в порядок, крышу починит, а то протекать стала, да и дровами надо запастись, а там и в лес податься можно.

ВОЙНЫ БЕЗ ЖЕРТВ НЕ БЫВАЕТ

Давно уже не звонил колокол на кладбищенской церкви. И вот опять скорбные мелодичные удары один за другим мягко рассекают вечернюю тишину, и плывут звоны над хатынским лесом, уплывают куда-то ввысь, растворяются в розоватой дымке облаков в последних лучах заката.

- Везут! Везут! - услышал Лёкса голоса за окном и выскочил на улицу.

Со стороны Мокряди шла похоронная процессия. Гнедая лошадка, запряженная в телегу с гробом, плелась, понурив голову, будто понимала, какую поклажу довелось ей везти. И месяца не прошло с тех пор, как немец Рудню сжег, с тех пор, как плакала в неутешном горе тетка Поля, и вот опять Лёкса слышит плач. Он видел, как какая-то женщина шла за гробом, обратив лицо к небу, то разводя руки, то сплетая их ладонями перед собой, и хриплые рыдания вырывались из ее груди.

Лёкса не пошел на кладбище. Страшно ему было. Он залез на Карабанову грушу и оттуда стал смотреть на то, что делается на кладбище. Но разве что увидишь? Во-первых, далеко, а во-вторых, деревья мешают. Он только слышал плач да как потом шуршала земля от заступов, когда засыпали могилу. Через час все стихло: ни плача, ни звона, ни шороха земли - как будто все привиделось. Только земляной холмик, со всех сторон уложенный дерном, был молчаливым свидетелем тяжелой утраты, которая постигла еще одну семью в суровые военные годы.

Не успел Лёкса слезть с дерева, как к лавке, что стояла под грушей, подошли Карабан и Савелий. Они вернулись с кладбища. Сели на лавку, задымили ма- хоркой.

- Плохи наши дела, Карабан,- выпустив изо рта колечками дым, сказал Савелий.- Так мы все скоро с жизнью расстанемся. Где ж это видано, чтобы за такое расстреливать! С бабами воюет немец. Разве ж это по правилам так воевать? За доброе сердце человека на тот свет отправить! Как мошкару, людей давит, сволочь, будто и не люди мы вовсе...

И Лёкса, притаившись на груше, услышал рассказ о расстрелянных мокряжанах.

Еще весной над Морозовкой, что в пяти километрах от Хатыни, был сброшен советский десант. Самолет покружил, покружил и улетел обратно на восток. А десантники приземляться стали. Один разбился, не раскрылся его парашют. Там его и похоронили, где упал, между Морозовкой и Лавошей. Остальным повезло, приземлились кто где, а некоторые возле Мокряди оказались. И вот один из них зашел в деревню, воды попросил. Дарья Петровская вынесла человеку попить и кусок сала дала ему в дорогу, что с зимы припасла. Ушел человек в лес, скрылся в чаще, своих отправился искать. Не один месяц прошел с тех пор, рожь уже успели убрать с полей, как вдруг нежданно-негаданно в Мокрядь нагрянули каратели. Офицер немецкий с бумагой ходил. Заглянет в нее и ищет того, кто в бумаге той указан. Так собрали они семерых человек: и Костю Емельянова, и Меркулова, бывшего бригадира, что ногу еще в финской войне потерял, и Дарья Петровская среди них оказалась. Вынесли немцы стол из хаты, сели за него, бумаги разложили и допрос над арестованными учинили. А потом вывели их за деревню в поле, выстроили на меже и всех расстреляли.

- Емельянова за связь с партизанами убили,- тихо говорит Савелий,- да как убили: велел ему немец рот открыть, а сам дуло пистолета всунул в него и выстрелил, гад...

- А Меркулова за что? - глухо спросил Карабан.

- Да вот как наши ушли, в первое военное лето было, Меркулову было поручено амбар с колхозным зерном охранять до возвращения. Никто ж не знал, что война так затянется. Пришли немцы, увидели хлеб и запрет на него наложили: не сметь, мол, трогать, приедем в другой раз и увезем зерно. Тому же Меркулову и поручили охранять хлеб. А как ушли немцы, тот возьми и открой амбар и раздал все зерно крестьянам. Как человек поступил. Не побоялся приказа немецких властей... Вот и он, Меркулов, в списке том оказался. Выдал кто-то. Поди узнай кто. На первой осине повесил бы гада. И не докопаешься. Затаился предатель, живет тут с нами рядом... А кто?