- И тебя, деда?

- И меня. Потом выпустили. С "волчьим билетом". Документ такой вместо паспорта давали. Значит, на работу принимать меня нельзя, на ночь впускать ни в одну хату тоже нельзя. Будто волк или бандит какой. Да мир не без добрых людей. А тут новая революция. Это в семнадцатом году которая была. Ну и я со всеми вместе буржуев гнал. А потом на нашу Логойщину вернулся панов выгонять, бедным волю давать. Думаешь, наша Хатыня такой вот сразу стала? Нет, брат. Много потрудился наш мужик. Не одну каплю пота и кровинушки пролил. А потом глядь - и людьми стали хатынцы. В каждой хате полно, как медку в ульях. А хат все больше и больше. И выводки в них целые, что у наседок. У одного Барановского девять жаворонков растут. А все почему? Потому что жить лучше стали. А когда-то тут ни души не было. Одна хата стояла, дай та охотничья. Графиня Софья, сказывают, поставила. На охоту сюда выезжала. А может, и не она?.. Кто ж теперь это помнит... А потом Тышкевич Константин продал лес, все деревья повырубал, а земельку с пнями да корчами своим бывшим крепостным отдал. Это уже после отмены крепостного права было, когда мужик свободу получил, а доля его все такой же тяжелой оставалась... Ишь как теперя хат понастроили! Вот потому Хатыней и прозвали. На карте "Хатынь" пишется, а мы сами "Хатыня" говорим. Ласковей так...

А однажды Карабан рассказал, как хатынцы поначалу в землянках жили. Оконце над самой землей, и дня в такой землянке не увидишь. А ночью подойдет волк к землянке и оконце языком лижет. С голодухи, видать. Стекла не было, так вместо него окно бычьим пузырем затягивали. Мутно, а все ж свет какой-то да проникал. Вот и лизал волк этот пузырь. Приходилось лучину жечь, чтобы зверя в лес отогнать. К великой своей радости, узнал Лёкса от Карабана о том, что первым поселенцем в Хатыни был Лёксин прадедушка. Потом уже поселились Мироновичи, Карабаны и все остальные. Узнал он и то, как на Логойщине колхозы создавались. Раньше всех крестьяне в деревне Корень начали. Забрали землю у ксендза да поделили всем поровну на пять бедняцких семей. Вместе сеяли, вместе урожай кимали, потом все делили между собой. Вот так попробовали - хорошо получилось. Всем завидно стало. По их примеру и другие деревни пошли. Потом глядь - и колхоз "Красная заря". Три деревни в него вошли: Селище, Мокрядь и Лавоша. Потом и Хатынь к ним присоединилась.

Много интересного узнал Лёкса о своей Хатыни от Деда Карабана. Ни в одном учебнике истории такого не прочтешь. Но все это Карабан рассказывал до войны. А с того дня, как война началась, неразговорчивым стал, все молчит больше. Лёкса заметил перемену в старике, и всё ж таки ждал от него новых рассказов. И теперь ждал.

Все плетет корзину Карабан, а Лёкса тихо сидит, не уходит. Взглянул Карабан на мальчонку, в его синие, задумчивые, как у матери, глаза, и подумал: "В мать лицом удался. Вот только волосы отцовские, как рожь поспелая. У Адэльки темные". Заглянул Карабан в Лёксины глаза - и понял мальчика, сжалился над ним. Набил трубку самосадом, затянулся и рассказывать стал. А рассказал он сегодня о том, как учились хатынские дети до революции. Школ не было. Полхаты перегородили - в одной половине семья живет, в другой дети учатся. А учитель из Логойска приходил. Платили ему те хатынцы, дети которых учились. А учились те, кто побогаче. Учитель жил у каждого ученика по очереди, ел, пил и спал в его хате. Так из хаты в хату и ходил. А когда всех обойдет, тогда начинал снова по кругу. Жить ему негде было, и плату небольшую от селян получал.

Лёкса слушал затаив дыхание.

- Деда, а это правда, что учеников били? - спросил он.

- Правда. За ошибки наставник "лапой" наказывал. Сколько ошибок сделает ученик, столько раз наставник бил его по ладони.

- А меня не били...- пролепетал Лёкса.

- Так то ж при Советах...- со вздохом сказал Карабан.- Мы, старики, люди темные. А вот вам, молодым, дорогу в грамоту революция открыла. Теперя только бы и учиться... да вот опять война... Будь она неладна. Стар я. А то пошел бы со всеми вместе немца бить. Я ведь революцию еще в пятом году делал, а потом Колчака гнал.

- Расскажи, деда! - прилип Лёкса к Карабану, как пчелка к меду.

Но в это время послышался сердитый крик Адэли:

- Лёкса-а-а!.. Чтоб ты провалился-а-а-а-а!.. Погляди, куры огурцы поклевали-и-и-и!

- В другой раз расскажу. А теперя иди. Мать кличет,- сказал дед Карабан, споласкивая крынку от молока и наливая в нее душистый солнечный мед, над которым роем закружились пчелы.

Ушел Лёкса. А Карабан все плетет корзину, задумавшись, а лыковые хвостики тянутся, тянутся, уводят его память по длинной дорожке в далекое прошлое... Голос Адэли, кликавшей сына, болью отозвался в его сердце. Посмотрел старик в сторону леса, за который каждый день прячется солнце. Глаза Карабана сидят глубоко, и, когда он смотрит из-под нависших бровей, они, как два осколочка ясного неба из-за лохматых тучек, выглядывают и чему-то усмехаются. Спокойные, мудрые глаза. А стоит старику прикрыть веки - и лицо застывает, становится строгим. Карабан закрыл глаза. И увидел себя молодым крепким парнем. Врезался в память тот день, видать, и топором его не вырубишь, в могилу его с собой унесет.

...Тогда солнце клонилось к закату. Тревожно шумел панский лес. Умолкали голоса засыпающих птиц. Нетерпеливо бил копытом конь, привязанный к сосне. Петрусь треплет жеребца по холке: мол, потерпи, недолго осталось ждать. Сейчас придет. Сейчас она придет, Анисья. И мы умчимся отсюда куда глаза глядят, втроем новую жизнь начнем. Но все шумел лес, лишь изредка пискнет пичужка во сне, а Анисья все не появлялась. Давно уже солнце за лес закатилось. Мраком окутало все, вот уже и хаты еле различишь во тьме. Где-то на другом конце деревни сонно проскрипел колодезный журавль. И все стихло. "Нет, не придет. Все кончено. Закатилось мое счастье, как солнце за лес. Только солнце утром взойдет, а мое счастье никогда". И все еще чего-то ждал Петрусь. Не торопился уходить из родных мест. Да разве ж придет Анисья? Уговор у них был такой: если не придет до заката, значит, отец не пустил, значит, поезжай один. Так чего ж еще ждет хлопец? Петрусь вытер рукавом непрошеную слезу, прощаясь со своей любовью, а заодно и с Хатынью, потом вскочил на коня и, понурив голову, углубился по тропе в лес. Вот так и погибла его любовь. Не суждено, значит, ему с Анисьей век вековать, детей в любви растить, миловать. А все отец ее, Прокоп, крутой у него характер был. Заупрямился. "Нет,- говорит,- за бандита не выдам тебя, хоть умри!" Анисья поплакала, погоревала, но не умерла. За другого замуж пошла: трудно красивой в девках усидеть. А когда вернулся "бандит" тот самый, который имения панские жег, скот и земельку беднякам делил, так уж не застал в живых отца Анисьи. Но Анисья уже с детьми была. И хоть по-прежнему любила она Петруся, а все ж не ушла к нему от своего, жаль стало: уж очень отец детей любил, особенно старшую, Адэлю. Потужил еще Петрусь, потужил да и сам женился. Хорошая у него Алена, ничего не скажешь: и работящая, и собой видная, да вот только на язык востра, сладу с ней нет. Это не то что робкая, застенчивая Анисья. Адэля вся в нее и лицом, и характером вышла. Потому и полюбил Карабап Адэлю, как дочь родную, а Лексу, как дорогого внука. Крепко полюбил его Карабан. Да и как не любить этого вихрастого мальчонку с пытливыми глазами? Все беды и радости в семье Желобковичей близко к сердцу принимал старик. А и то сказать, не повезло Адэле с первого же года замужества. Хоть и неплохой мужик Василь, и на руку спор в работе, и характером веселый, да не было полного счастья в их семье: не по любви замуж вышла Адэлька, да и первые детки, пожив несколько годков, поумирали. Хилые здоровьем были. Вот это горе и сказалось на характере Адэли. Замкнутой стала, покорной и суеверной чересчур. А может, просто в мать пошла? Та такой же была. Не надышится Адэля на свою выжившую четверку и все боится, как бы не сглазил кто, порчи на них не наслал. Сама и пальцем их не тронет: "повредить" боится. Это у нее оттого, что все первенькие поумирали. Внушила себе с тех пор, что если бить будет, то и эти умрут. И когда надо наказать детей, просит Адэля соседок. А однажды вбила себе в голову, что только красная рубашка и спасла ее Лексу от неминуемой гибели в грозу. Бедняжке мерещится, что все громы и молнии только в ее детей и метят. Да разве ж так можно жить! Надо поговорить с ней...

После того как смерть Анисью унесла, Карабан, как только мог, помогал Адэле и ее детям. То медку даст, то корзину сплетет, а в Лёксе души не чает. Догадалась о чем-то Алена. Но как только заикнулась о своей догадке, цыкнул Карабан на старуху, да так, что та больше никогда ему про Анисью не напоминала.

Карабан открыл глаза - перед ним как на ладони лежала Хатынь. Хата Карабана стоит на пригорке, и оттуда все видно вокруг. Ветерок принес горьковатый запах дымка, что струился над Адэлиной хатой,- время к обеду шло. "Старая хата у Василя, новую впору ставить",- подумал Карабан. Кое-где сверкают на солнце свежие срубы домов. Утонула Хатынь в куще садов, а в каждом ульи стоят, и пчелки соты медом наполняют. Вишни и яблони, солнцем разморенные, свесили усталые ветви. Колодезные журавли высоко в небо тянутся, будто облака подцепить хотят. Прясла с пахучей скошенной травой в каждом дворе стоят, уютно жердями поблескивают. А вокруг Хатыни поля колхозные хоровод водят. Гречиха будто розовым платком помахивает, грозит всю деревню кашей накормить, лен зеленым подолом пыль подметает, всех женщин в платья обещает нарядить, а пшеница в желтой блузке колосками важно покачивает: мол, кто откажется от моих пышных белых хлебов! Смотрит лес, обступив поля со всех сторон, на этот веселый хоровод, шумит тревожно и какую-то думу думает...

Очнулся Карабан, тряхнул седой головой, глаза протер, видать, померещилось ему такое - где ж это видано, чтобы все вокруг плясало? Или вздремнул Карабан, или солнцем голову напекло. Он еще раз обвел глазами лес, поля, Хатынь, прислушался к тревожному шуму сосен. "Неужто все это немцу достанется?" - горькая мысль полоснула старика по сердцу. И вновь Карабан принялся за корзину.

НЕМЦЫ

Полуденное солнце припекало что было силы. Подошла бабка Тэкля с полными ведрами на коромысле. Остановилась. Поставила ведра на землю. Смотрит, как искусно заплетает Карабан лыко, какое оно послушное в его руках. Черный котенок белыми, как сметана, лапками ловит лыковые хвостики, шуршащие по песку. Карабан не замечает котенка. Он все плетет и плетет лыко, думая о чем-то своем. Тэкля стояла, смотрела, потом заговорила:

- И не печет, Карабан, на солнце? Хоть бы в тенек пересел... Как бы грозы не было: вон как смалит!

Карабан глянул в сухое, жаркое небо и сказал:

- Пар костей не ломит. Мои старые кости только и погреть. Сколько мне осталось... Поди, немец и до своих лет, богом отмеренных, дожить не даст.

И только это сказал Карабан, как немцы оказались легки на помине. Сперва послышалась губная гармоника, потом донеслась чужая песня. Никогда не слышали хатынцы таких песен. Стали выходить из хат. Прислушались. Немцы, казалось, не пели, а горланили. Гармоника и песня все ближе, громче... И вот из молодого ельника, что на пригорке, со стороны Мокряди, показалась телега. А на ней четыре немца сидят, свесив ноги. Телега доверху нагружена горшками, крынками, корзинами. Лошадь шла сама по себе, поводья тянулись по земле. Видать, немцы были под хмельком. Идет лошадка, ушами стрижет, будто не по душе ей ни песня, ни чужой говор. Идет и косит глазами на телегу и вдруг как понесет с горы! Будто убежать хотела от хозяев новых. Телега опрокинулась. Немцы, вымазанные в сметане и залитые молоком, вмиг отрезвели. Вскочили на ноги и, прихрамывая и ругаясь, подошли к Тэклиным ведрам. Окуная в них руки, стали мыться, чиститься. Потом побежали по дворам собирать продукты, которых они лишились по милости строптивой лошадки.

- А конь-то ведь Прокопа! - сказал Карабан, глядя на гнедого упитанного жеребца.

- Вот и попали мы из кобыл да в клячи...- отозвалась Тэкля, сокрушенно глядя на свои ведра.

В Лёксин двор зашел высокий как жердь немец в очках. Ничего не сказав, он направился прямо в огород. Постоял, посмотрел, подумал, а потом пошел по огуречной грядке, тупорылыми сапогами ломая зеленые хрупкие стебли. Он ступал медленно, разводя носком сапога листья, и то и дело озирался по сторонам: может, партизан боялся? Время от времени немец наклонялся, чтобы сорвать огурец. Собранные огурцы он бросал в мешок, подвязанный к широкому ремню. Лёкса с ненавистью смотрел на фашиста, топтавшего его огород. А тот будто и не замечает никого, все топчется на гряде. Издали казалось, что он танцует. Когда на грядках не осталось ни одного приличного огурца, немец кончил свою пляску. На что же стал похож огород! Будто его стадо свиней топтало! Распластались на земле листья, раздавленные тяжелым сапогом, валялись в борозде расплющенные огурцы.

Адэля плакала и тихо причитала:

- Ай, чтоб тебя земля не носила! Сказал бы, сама б нарвала! За что ж это боженька покарал нас! Спинушку свою гнула, рук не жалела, сажала, полола, поливала. А он, черт этот безглазый, в один миг все обобрал, потоптал все! Чтоб тебя так смерть топтала, как ты мою земельку!

Ганс, так его называли немцы, не понимал ни слова. Он только одно твердил:

- Рус, рус, спасибо!

- Чтоб тебе твое спасибо поперек глотки стало! - не могла успокоиться Адэля, вытирая фартуком слезы.

Ганс не спешил уходить. Он сел на лавку, обтер огурец и со смаком захрумкал, глядя с улыбкой на хмурого Лёксу. Расправившись с огурцом, Ганс опять пошел шарить по двору. На этот раз он полез в погреб, надеясь найти там молоко, масло, сало. Долго оттуда не по- являлся. Наконец Лёкса услышал из погреба: