"Тетенька, родненькая, возьмите меня! В огне сгорели братья, сестра, татка. Мамку убили. Один я остался!"

Я и взяла его к себе. Как тут не возьмешь? И Вовку с Соней Яскевичей взяла, племянников моих. Хлопчик в яме картофельной захоронился, а потом в Мокрядь убежал. А Соня в лес уползла огородами и тоже там захоронилася, и сидела там, пока люди ее не нашли... А как спросила я хлопчика Желобковича, помнит ли он, как возле мертвой мамки лежал: "Нет, говорит, не помню". И где ж тут помнить! От такого умом повредиться можно, хоть и малое дите!.. А Иван, бедный, горел... сперва одежа на нем сгорела, потом и сам... Три дня жил у сестры в Козырях. Потом помер. Так у него болело все, когда живой был, что и надеть на него ничего нельзя было... И Жидович Савелий, колхозный бригадир, возле сарая мертвый лежал, и Яскевич Антон, кузнецом что был... На другой день пришел сын его Вовка, племянник мой, что в яме захоронился, и только по зубам узнал своего отца: зубы у Антона приметные были. Две сестры, родственницы Зоей Климович, из огня выскочили, в лес убежали. Вылечили их партизаны. В Хворостенях они потом жили, и там лечили их. Люди приют им дали. А когда уже ходить сестры стали, пришли в Хворостени злодеи и все равно сожгли их вместе с домом. Одну почему-то в колодце нашли: то ли сама кинулась, то ли немцы ее туда бросили... никто так и не знает... Весь день и всю ночь горела Хатыня, и еще долго горела, пока один пепел не остался от косточек людских. На третий день пришли партизаны, сколотили два ящика, как носилки, и все, что осталось от людей,- в эти ящики. А рядышком две ямки выкопали и туда все... могилки сделали. А кто позже помер, того возле ямок этих похоронили. Вот так и Ленку Желобович, племянницу мою, родной сестры дочку, рядом со всеми похоронили. Как вошли немцы в Хатыню, Ленка в лес побежала. Догнал ее изверг и убил. Лишь через пять недель, бедненькую, в лесу нашли. Только по платью и узнали... принесли на носилках и похоронили, со всеми теперь лежит бедное дитятко... А говорят люди, маленьких деток матки собою прикрыли, чтобы крыша на них не рухнула, так и остались они целенькими, но от дыма задохлись... Если б живые были, так и спасти б их можно было...

Плачет бабка Юлька, а ветер, вторя ее плачу, со свистом пепел разносит над пожарищем. Слушают люди бабку Юльку и тоже плачут. Плачут свидетели страшного, неслыханного злодейства.

Вытерла слезы бабка Юлька, глянула в небо и сказала:

- Говорят еще люди: Адам, Каминского сынок, добрый хлопец был, перед смертью своей сон пророческий видел. Будто жаворонком обернулся. Пырх в небо- и полетел, полетел!.. Может, он и летает там, и детки все наши... Кто ж его знает?..- задумчиво проговорила бабка Юлька.

В небе летали жаворонки и как ни в чем не бывало пели свои песни. А внизу скулил ветер, как осиротелый верный пес над могилой своего хозяина. Посмотрела бабка Юлька на дорогу и сказала:

- А вот и Каминский идет. Он часто сюда приходит...

К пепелищу шел высокий худой старик. Он присел на обуглившийся сруб своей хаты и о чем-то задумался. Он сидел не двигаясь, как каменная статуя, и только ветер шевелил его седые волосы.

Очнулся Каминский от клекота аиста. Над пепелищем кружила белая птица. То в вышину взлетит, то снова снижается. И все кружит, кружит над обгоревшей липой, увенчанной старой бороной. Видать, вернулся аист из теплого края к старому гнездовью, да не узнает родных мест. Покружил, покружил да улетел. Только жаворонки со звонкой песней летают над пепелищем, поют о чем-то своем.

О чем они поют?.. Вот один ближе всех подлетел к старику, над самой головой его повис и поет ему что-то. Смотрит тот на птичку и думает: "Не мой ли это Адасик?" А птичка поет ему, поет, будто утешить хочет одинокого, убитого горем человека. Слушает Каминский, головой кивает; он понимает, что поет ему серая пичужка...

- Да, да... это мой жавороночек... это он... мой сынок...- И глаза его затуманились слезой.

ПАМЯТЬ

Молодой, лет под сорок, но уже седеющий мужчина подошел к детской кроватке. Он присел на краешек стула и с улыбкой смотрит на безмятежное лицо мирно спящей девочки, на полуоткрытые пухлые губки, руки, покоившиеся на подушке. "Инна, Иннушка, дочурка, спи, спокойно спи",- так думает мужчина. Девочка улыбнулась во сне, волосы ее разметались по белоснежной подушке, темные волосы, унаследованные от мамы... такие же были и у ее бабушки... Как она спокойно спит, должно быть, сон хороший привиделся. А за стеной слышны живые звуки, рядом люди. А тогда... за хатой тревожно шумели сосны, и каждый звук пугал, тревожил не только взрослых, но и детскую душу. Нет, не таким было его детство, военное детство...

Глубоко вздохнув, Виктор Андреевич Желобкович встал, поправил сползшее одеяло на спящей дочери, выключил ночничок и вышел в другую комнату. Сел в кресло, задумался. Он стал вспоминать разговор, состоявшийся у него сегодня с корреспондентом какой-то газеты. Честно говоря, он уже устал от всего этого: повторять всем одно и то же. А ведь если б они знали, как это тяжело - бередить память, живую рану, которая никогда так и не зарубцуется! Вот и сегодня, вынув записную книжку, корреспондент все задавал и задавал вопросы. Желобкович отвечал неохотно. Он был угрюм и неразговорчив, как всегда. Но корреспондент терпеливо записывал даже эти скупые ответы.

- Виктор Андреевич, ну расскажите, как жили хатынцы в годы войны.

- Как жили?.. Да так, как и все...

- Ну, а чем они занимались? - робко спросил корреспондент, не зная, как расшевелить Виктора.

- Тем, чем и все крестьяне занимаются. Скот... хозяйство...

- А вы в какие-нибудь детские игры играли?

- Гулять некогда было. Мы, дети, занимались тем же, чем и взрослые.

- А в лес ходить боялись?

- Почему боялись? - хмуро спросил Виктор Андреевич.

- Ну, все же война...

- Нет, не боялись. Мы любили лес. Лес кормил нас,- задумчиво ответил Желобкович.

- А как сложилась ваша судьба после пожара?

И рассказал Желобкович, как приютила его Юлия

Антоновна Красовская, жившая на хуторе близ Хатыни. Жил он у нее два месяца вместе с Володей и Соней Яскевичами, которых Юлия Антоновна тоже взяла к себе. А потом он ушел с партизанами и жил в лагере для мирного населения, который находился рядом с боевым партизанским лагерем. А когда немцы блокировали лес - это было весной сорок четвертого года,- Виктор со всеми вместе дошел до озера Палик. Хоть партизаны и уговаривали женщин и стариков идти са- мостоятельно, чтоб не подвергать людей риску, но те настолько боялись зверств фашистов, что ни на шаг не отставали от партизан. Вот так вместе с ними и попали они в окружение. И когда каратели, прочесывая лес, наткнулись на лагерь, партизаны вынуждены были вести бой. Тогда-то и потерялся Виктор в лесу. Помнит, как немцы шли цепочкой, держа наготове автоматы. Один шел в двух шагах от мальчика. Виктор втиснулся между кочек на болоте, а немец в это время посмотрел куда-то в сторону и не заметил его. Второй раз чудом жив остался. И вот Виктор остался один в лесу, пока его не подобрал партизан, потерявший свой отряд во время боя. Так и не нашел он никого из своего отряда: много партизан тогда погибло на Палике. Собрав все свои силы в тылу и даже вызвав подкрепление с фронта, немцы обрушились на партизан. Более восьмидесяти тысяч гитлеровцев окружили самые активные партизанские районы Белоруссии и оттеснили партизан к озеру Палик. Там, в непроходимых болотах, они хотели уничтожить их окончательно. На земле - танки, а в не- бе - самолеты. Туго пришлось партизанам. Проиграв войну, враг не хотел отступать просто так, он озверел еще больше. Много людей погибло тогда на Палике.

Виктор с партизаном много дней бродил по лесу, таясь от немцев, питаясь ягодами и травой, запивая гнилой болотной водой. И все надеялись найти своих людей. Наконец партизан и мальчик набрели на мирный лагерь, прятавшийся в лесу от немцев. Партизан оставил Виктора, а сам ушел искать своих собратьев по оружию. Виктора взяла к себе женщина, у которой и своих детей было четверо.

- А где четверо, там и пятый! - сказала она.- Возьму сиротинку, не объест.

И увела Устинья Гапонович Виктора вместе со своими детьми к себе в Заречье. Жалела мальчика Устинья: лучший кусок ему отдавала, сердобольной оказалась.

- У моих деток мамка есть, а у него никого, один как перст. Хлебнет еще горюшка...- говорила она, вытирая слезы и ласково поглядывая на Виктора.

А когда Советская Армия освободила Белоруссию, Виктора отдали в детдом в Плещеницах. Там он встретился с Толиком Барановским, с Володей и Соней Яскевичами. Потом закончил школу и политехнический институт. Инженером стал. Теперь работает на Минском станкостроительном заводе. Женился на девушке, которая тоже воспитывалась в детском доме, оставшись круглой сиротой. Дочь у них, Инна.

Как сложилась судьба других хатынских детей, оставшихся в живых после пожара? Володя Яскевич работает мастером на Минском автозаводе, Соня, его сестра,- на почте. Саша Щелобкович - однофамилец Виктора - офицер. Толик Барановский был инженером, работал на цементном заводе, нет уже его, умер... Вот все пятеро детей, которые спаслись во время хатынского пожара. А теперь их только четверо, бывших детей из сожженной Хатыни.

Давно ушел корреспондент, а боль в сердце осталась... "И почему они все спрашивают только о живых? Никогда никто не спросит о моем друге...

Антон... тебя давным-давно нет на свете. Но разве я могу забыть тебя, Антошка?.. Твое лицо, усыпанное веснушками, пряди льняных волос, что прикрывали лоб, и вечно в твоих волосах запутывались то пушок одуванчика, то сосновая иголка, то крылышко мушиное прилипало к твоим волосам. Ведь и ты, и я, и все мы, мальчишки, никогда не сидели на месте - на лугу кувыркались, боролись, а когда ходили в лес за ягодами, то не просто шли, как девчонки, а всю дорогу, до самого леса, и даже в лесу не переставали возиться. Мы, как говорили наши отцы, "на голове ходили".

Я успел забыть твое лицо, мой маленький друг. Ведь это было так давно! Тебе было столько лет, сколько сейчас моей дочке. И все же я помню тебя и всегда буду помнить. Я обращаюсь к тебе, Антошка, потому что ты - это моя память. Я обращаюсь к своей памяти. Ты - мое детство. Я обращаюсь к нему, Я не могу вспоминать тот страшный день, Антон, когда не стало тебя, Хатыни и всех, кто жил в ней. И все же я часто думаю: почему это было? Мне хочется самому все выяснить и понять, что произошло. Я хочу разобраться в этой трагедии. Я вспоминаю нашу жизнь, обычаи, привычки. А это очень тяжело - вспоминать. Но я не имею права предавать забвению маму, отца, братьев, сестру, тебя, моих друзей и всех односельчан-хатынцев. Не смею. Потому что о вас помню не только я. Все люди на земле. Вы - наша совесть. А о ней забывать нельзя. Я часто возвращаюсь к нашему детству, беспечному, довоенному детству. Ведь если вспоминать только страшное, можно и с ума сойти. Кто пережил войну, тот никогда не забудет ее, даже если был ребенком. Человека, пережившего войну, можно сразу узнать - по глазам. Думаешь, я вспоминаю тебя только сидя за обеденным столом или лежа в мягкой постели? Нет, мой маленький друг. Я помню тебя всегда, даже тогда, когда иду по улице. Вокруг меня суета и шум. Вокруг то, что называется жизнью. Я иду с работы. А дома ждут меня жена и дочь. Ядя уже накрывает на стол и прислушивается к шагам в коридоре. Я люблю свою жену и дочь. И они меня тоже. А ведь и у тебя могла быть семья. И по улице мы могли идти с тобою рядом, шагая в ногу, рассказывать о прошедшем рабочем дне и думать о том, как провести свободный вечер, чтобы он был приятным. Но тебя нет. Почему?.. Ты знаешь, Антошка, я прочел много книг о войне. И все думаю: почему?.. Иногда, не скрою, мне кажется, что во всем виноваты мы сами. Почему не убежали в лес? И тут же я сам себя спрашиваю: а ты знал, что немцы придут? Нет, не знал. Они не так часто появлялись в нашей глухой деревеньке: партизан боялись, их было много на Логойщине. А сейчас на Западе кое-кто хочет замести свои следы и, чтобы снять с себя вину, заявляет, будто мы сами себя истребляли! Но ты не самоубийца, Антошка, нет! И не я убивал тебя! Тебя живьем сожгли фашисты!

Много книг я прочел о войне. Теперь я знаю то, чего не знал, когда был мальчишкой. Я многое понял. Я не читал книгу Гитлера "Майн кампф", но знаю, что она была настольной книгой почти каждого гитлеровского офицера, эту книгу обязан был прочесть каждый гитлеровский солдат, потому что в ней Гитлер учил, как убивать и зачем убивать. Он учил убивать любыми средствами, но чтобы мир был завоеван немцами. Он хотел создать великую Германскую империю, а для этого прежде всего ему надо было освободить территорию от славян: чехов, югославов, болгар, русских и поляков. И гитлеровцы делали все, чтобы завоевать весь мир.

"Убивайте,- говорил Геринг,- каждого, кто против нас, убивайте, убивайте, не вы несете ответственность, а я, поэтому убивайте".

Нас убивали.

Когда шла вторая военная зима, во все группы немецких армий был разослан приказ о борьбе с партизанами. В этом приказе говорилось о том, что от партизан надо избавиться любыми средствами, не щадя ни женщин, ни детей, если этого потребует обстановка.

И нас убивали. Даже тогда, когда этого не требовала обстановка. Враги сжигали деревни вместе с детьми, стариками и женщинами. Вот тогда сгорела и наша Хатыня. И не только она. Таких деревень сгорели тысячи! Одних фашисты убивали сразу, других угоняли в лагеря смерти, чтобы, замучив, все равно убить. А мучили людей там очень. И детей тоже. В Освенциме одного мальчика, кажется болгарина, спросили: "Ну, как твои дела, Георгий?" И он ответил: "Я не боюсь, здесь все так страшно, что там, в небе, мне, наверное, будет лучше". А чешский мальчик, ему было девять лет, перед тем как войти в газовую камеру, чтобы никогда оттуда не выйти, сказал: "Я знаю многое, но я знаю также, что я ничему больше не выучусь, и это самое грустное". Мы с тобой не воевали, Антошка. Ведь мы были еще детьми. И Георгий не воевал, и тот чешский мальчик... И все же нас убивали. "Кто может оспорить мое право уничтожать миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как насекомые"-так говорил Гитлер о славянах. Это мы с тобой, Антошка, "насекомые", и Георгий, и тот чешский мальчик...