На судебном заседании военного трибунала в Минске (это было после войны) подсудимого Ганса Хехтля спросили:

"О чем вы думали, когда стреляли в мирных людей?" "Я ни о чем не думал",- ответил Хехтль. "Когда требует политика, надо лгать",- сказал однажды Гитлер. И он лгал, вбивал в головы просто- душных гансов несусветную чушь. Поверил Гитлеру и Ганс Хехтль, хоть ему не очень хотелось воевать в России. А сказали Гансу, будто бы Россия напала на Германию и немецкий народ вынужден был защищаться, а кто добровольно пойдет на Восточный фронт, тот получит в России землю и будет жить там припеваючи. Им, этим гансам, обещали имения, рабов! В Германии они не могли бы получить всего этого. Им хотелось стать господами, но какой ценой! Хехтль на суде раскаялся в том, что выполнял преступные приказы. И многие рас- каялись, признав, что борьба против партизан была только причиной для того, чтобы уничтожать советских людей и угонять скот, раскаивались в том, что натворили в Белоруссии, открыто заявив суду и народу, что фашизм - самое худшее для человечества.

Но не все раскаивались, сидя на скамье подсудимых. Вот что сказал Гесс на процессе в Нюрнберге: "Я ни о чем не сожалею. Если бы я опять стоял у начала моей деятельности, я опять-таки действовал бы так же, как действовал раньше, даже в том случае, если бы знал, что в конце будет зажжен костер, на котором я сгорю". Страшные слова. И страшнее всего то, что этот фашист жив, хоть на судебном процессе советский судья и требовал для него смертной казни, так как Гесс совершил преступление против человечества.

В западногерманском городе Кобленце судили бывших эсэсовцев, совершавших массовые убийства в нашей Белоруссии. Среди подсудимых находился и Вильке. Семнадцать с лишним лет прошло со дня окончания войны до суда. И все эти семнадцать лет этот заправский убийца не был наказан. Более того, он преподавал в народной школе! Чему он мог научить?

А Дирлевангер? Где он сейчас? Не дожидаясь конца войны, он сбежал с поля боя и под чужим именем где-то разгуливал на свободе. Но если бы Дирлевангер и попал на скамью подсудимых, то, наверное, отделался бы так же легко, как Вильке, Гесс и другие преступники, которых судили в западноевропейских судах капиталистических стран. Если Дирлевангер еще жив, то, должно быть, не жалуется на жизнь. Убивая и грабя людей, бывший коммерсант, видать, разбогател. А ведь кто он такой, Дирлевангер? Еще до войны его судили за браконьерство и растление несовершеннолетних девочек. Таких и подбирал Гитлер в свою нацистскую партию. Дирлевангер - типичный фашист, "сверхчеловек", ариец. "У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание - убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик,- убивай! Этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семье и прославишься навеки". Это одно из обращений Гитлера к немецкому командованию. И дирлевангеры с немецкой точностью выполняли приказы. А по приказу Гитлера им надо было уничтожить двадцать миллионов человек, за это им обещали награды. И они убивали, убивали, устроив кровавую жатву!..

Иногда мне кажется, Антон, что война все еще продолжается. Вильке жив, и Дирлевангер, быть может, тоже. Почему? А вдруг они опять затеют войну?.. Почему там, на Западе, молчат? Почему их не схватят и не накажут? Разоблачения боятся? Кто-то заботится о немецкой молодежи, чтобы она правду о своих отцах и дедах не знала, дескать, неуважительно будет относиться она к прошлому своего народа. Это неправильно! Это политика фашистов! Еще Гитлер, когда понял, что проиграл войну, издал приказ о сжигании трупов. Чтобы от всего мира скрыть следы своих зверств. Чтобы замаскироваться, а потом снова начать войну... Я не могу молчать, Антон!.. Весь мир должен знать об этом! Ведь вот чего захотелось им - замести следы преступлений. Если б они могли, эти "сверхчеловеки", они и память человеческую сожгли бы в огне. И тот, кто старается приукрасить прошлое, представить его в ином свете,- трус или негодяй. Забыть прошлое невозможно! Забыть прошлое - это простить убийц! Забыть - это предать забвению погибших! Забыть - это подвергнуть мир новой опасности! Я буду звонить во все колокола и требовать расправы над теми убийцами, кто еще жив! Я не могу забыть свою Хатынь!..

Я много прочел книг о войне, Антон. И многое понял. Многое... Да разве все выскажешь?

Я часто бываю в Хатыни, нашей Хатыни, она стала памятником всех сожженных белорусских деревень. Я брожу по каменным дорожкам и... заглядываю в наши дома. Я так часто вхожу в свой двор, свою хату - там все по-прежнему. В памяти, конечно. Ее немец не смог сжечь. И в твою хату я заглядываю, Антошка. И в ней все по-старому... А однажды, помню, скрипнула калитка, а я спросонья не мог понять тогда, что это батя мой из города приехал. Какой это был радостный день! И мама примеряла новый шелковый платок... Какая она красивая тогда была, мама... моя мама... Но как печально для меня закончился тот день: я выкурил папиросу из пачки "Беломорканала", стащив ее у отца, и отец меня высек. Это была первая и последняя папироса в моей жизни. Я и сейчас без улыбки не могу вспоминать тот день... Собрались тогда все наши хлопцы за околицей, за старой баней спрятались. Никто с пустыми руками не пришел, у всех оказался отцовский самосад. Сделали из газеты самокрутки и задымили. Накурились до того, что голова кругом пошла. И я выкурил свою папиросу, хоть и кружилась голова, но докурил до конца: перед хлопцами слабым прослыть не хотел. И вдруг колени мои подогнулись, и я рухнул замертво в снег. Вот страху было! Решили хлопцы - помер я. Кто-то за саночками сбегал, и привезли меня домой. А мама плакать стала да причитать. И она решила, что я умер. Отца дома не было. А когда вернулся, всыпал мне... А однажды я ударил тебя, Антошка. И ты заплакал. Чего бы только не сделал я, чтобы вернуть тот день! И прожить его иначе. Ты знаешь, ведь и тогда я мучился, и мне хотелось, чтобы ты дал мне сдачи. Но ты был благороден или, вернее, по-детски беспомощен. Ты простил меня. Я это понял по твоим глазам...

Эх, Антошка!.. А бывает, я кричу по ночам. Иной раз мне кажется, что горит весь земной шар и Иннушка, протянув ко мне руки, зовет меня!.. Тогда я кричу и просыпаюсь в холодном поту. А Ядя обнимает меня, прижимает к себе, гладит мое лицо, волосы и шепчет ласковые слова..."

Виктор сидел задумавшись, склонив голову на грудь. Потом поднял голову, посмотрел на противоположную стену. Как раз напротив кресла висела картина, которую нарисовал его друг, художник- любитель. Печка-стела с колоколом, а вокруг цементный сруб и калитка. Все мертвое, застывшее... Медная дощечка, как кровоточащая открытая рана, с именами всей погибшей семьи. Единственное живое - это дерево, в скорби склоненное. Открытая калитка, пустынная дорожка... И колокол, как живой. Вот он вздрогнул, качнулся - и жалобный стон поплыл над срубом... Колокол еще чуть покачивается, вот он уже только вздрагивает, все тише его звон... Нет! Не таким Виктор вспоминает свой дом! Не может примириться его сердце! Не признает он эти мертвые камни своей хатой, где прошло его детство! Не эти камни тревожат его память!

Памятники. Памятники! Памятники!! Как много вас оставила война! Погибших не воскресить. Но в памяти они живые. И этот сруб, волнующий, вызывающий слезы на глазах людей,- ничто в сравнении с памятью! Человеческая память... Память детства... Мучительная память. Может, в ней и перемешались действительность и сновидения, но эта память бессмертна. И никуда от нее не уйти.