- Цурюк! Назад!

Что-то загремело в хате, то ли стол, то ли лавка опрокинулась. И все стихло. Мария больше не кричала. Когда открылась дверь и на порог немцы вытолкали Марию, никто не узнал ее. Она была измученной, истерзанной, распустившаяся коса светлой волной падала на плечи и обнаженную грудь, что виднелась из-под разодранной льняной сорочки, в волосах запутался измятый подснежник. Прядка волос падала на бледное, неузнаваемое, какое-то чужое, не Марийкино лицо, глаза безумно блестели. Ганна с криком раненой птицы бросилась к дочери:

- А дочушечка ты моя родная!.. А что ж они с тобой сделали! Душегубы проклятые!..- обезумев, Ганна рвала на себе волосы и рыдала.

Мария безучастно глядела куда-то вдаль. Казалось, ей теперь все равно и только смерть может избавить ее от стыда.

Всех погнали к гумну, что стояло на краю деревни. Ганна шла, обняв Марию за плечи, и причитала. Хатынцы не обращали на них внимания. У каждого было свое горе.

Даже больных и старых каратели вытаскивали из хат. Кто сопротивлялся, того убивали на месте. Все гнали и гнали людей на край села к большому старому гумну Тумайского. Босиком, по лужам и еще холодной земле, по снегу, не успевшему растаять в затененных местах улицы, шла невестка кузнеца Яцкевича, прижимая к груди запеленатого сына. Шла и навзрыд рыдала:

- Жавороночек мой родненький!.. Ясочка моя ненаглядная!.. Неужто и тебя вороги не пожалеют!.. Да ведь ты еще и ножками не ходил!.. И травки зелененькой не видел!.. И зубик только вчера пошел!..

- Шнэль! Шнэль! - толкали ее в спину каратели дулом автомата.

В одном сапоге - видать, второй не успел натянуть - ковылял старый Пучок. А седого, еле живого, избитого Карабана мужики почти несли на руках. Рядом плелась бабка Алена и голосила:

- А куда ж вы его гоните на смерть!.. А сколько ж ему жить тут осталось!.. А дали б ему спокойно умереть в своей хате!.. Смилуйтесь над ним, Панове!..

- Шнэль! Шнэль! Партизан! - орали фашисты, не обращая внимания на Алену.

В большую толпу немцы втолкнули и Барановских. Среди них оказалась и Тэкля.

- Господи! Смилуйся над нами! - причитала бабка Тэкля, ломая руки.- А куда ж это нас гонят!.. Постреляют нас, попалят в этом сарае!.. А какие ж мы партизаны!.. Хоть бы деток пожалели, ироды!.. Нет у вас совести!.. Нет на вас креста!.. Погибели на вас нет, болячка вам в бок!..

- Шнэль! Шнэль! - подгоняли ее душегубы.

А людей все больше, больше... Вот мелькнуло лицо Антошки с испуганными глазами-василечками, и тут же его заслонили в толпе. Страшная процессия потянулась к гумну.

Быстрее пули мчался в гору Вовка. Позади осталось село. Ветер свистел в ушах, набивался в рот, не давал дышать. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Набрякла от пота рубашка.

Жиг!.. Жиг!..- засвистело над головой.

"Заметили! Только бы успеть за пригорок!.. Только бы успеть!.. А там уже не настигнут пули... А там можно скатиться снежным комом вниз!.." Бешено колотится сердце, вот-вот выпрыгнет из груди... Тяжело дышать... Подкашиваются колени... "Еще немного!.. Немножечко!.. Ну!.."

Жиг!.. Жиг!..

Вовка упал. Тихо вдруг стало. Ни ветра, ни свиста пуль. Долго лежал с закрытыми глазами, не мог понять: жив он или мертв? Пошевелил пальцем, и дикая радость охватила его: "Жив! А может, ранен?.. Нет, ничего не болит... Как страшно открывать глаза... Где ж это я?.. В яме?.. Я провалился в яму?"

Вовка провалился в яму, в которую хатынцы ссыпали на зиму картошку. Яма была пустой, а на дне ее лежал снег и подгнившая солома. Яма спасла Вовку. Немцы, решив, что мальчишка упал, сраженный пулей, больше не стреляли. Вдруг страшная догадка полоснула по сердцу: "Они за мной гонятся!" И мальчику казалось, что вот-вот, еще минута, секунда - и немцы добегут до края ямы и прошьют его очередью из автомата!

Вовка решил притвориться мертвым. Долго лежал он, свернувшись в клубочек, боясь пошевельнуться, И все пережитое им снова замелькало перед глазами, как в кошмарном сне. Только здесь, в яме, дошло до его сознания: в Хатынь пришла беда, страшная, непоправимая. Лежа в мокрой холодной яме, измучившийся и голодный, Вовка мысленно еще раз проделал свой путь от хаты до пригорка.

Немцы всех согнали в просторное гумно Стэфана Туманского. Заперли ворота, облили заднюю стену бензином и подожгли. Когда загорелась соломенная крыша и внутрь посыпались искры, люди поняли, что их сожгут заживо. Справа лежали еще не обмолоченные прошлогодние снопы ржи, оставленные Туманским на черный день, как говорила Михалина. Немцы такие снопы не забирали, и Стэфан собирался их обмолотить, когда кончится мука. И вот теперь эти необмолоченные снопы, оставленные на черный день, вспыхнули. Все, кто был в сарае, подались к воротам. Лёкса с матерью оказались прижатыми к стене справа от ворот. Адэля крепко держала сына за руку. Пламя разгоралось, и уже стало до того жарко, что невозможно было дышать горячим воздухом. Плакали дети, голосили бабы, кричали мужики. Вот-вот рухнет на их головы огненная крыша... И тогда в тесноте и давке несколько женщин умудрились стать в кружок, затолкав в самую середку своих детей: уж если рухнет огненная лавина, так пусть на них, матерей! Даже в такую минуту они надеялись на то, что дети останутся живы. Немцы стали строчить из автоматов в закрытое горящее гумно. Закричали раненые, убитые навалились своими телами на еще живых людей. А огонь уже бушевал вовсю! Тогда мужики со всей силой налегли на ворота, но те не поддавались. И вдруг будто чья-то рука открыла снаружи засов. Ворота упали вместе с людьми, живыми и мертвыми. Те, кто мог, вставали на ноги и, охваченные пламенем, тут же падали, скошенные очередью из пулемета. Адэлю и Лёксу вынесло из пылающего гумна толпой. Им удалось устоять на ногах, и они бросились бежать. Немцы заметили их. Стали стрелять. Адэля упала, потянув за собой Лёксу. И тут Лёкса подумал, что однажды это уже было. Вот так же бежал он с матерью, и она крепко сжимала его руку в своей. Вот так же упала на землю мать, потянув его за собой и прикрыв его тело своим. И так же грохотало вокруг и всполохи огня метались за спиной. Только тогда гремел гром! Только тогда была гроза... И это было летом. И не было войны. Это было давно. Очень давно.

Долго он так лежал, не шевелясь, слыша выстрелы, вопли, треск огня. Потом вдруг все стихло - рухнула крыша, сразу оборвав нечеловеческие страдания несчастных.

Адэля лежала так же, как и Лёкса, не шевелясь. Лёкса тихонько позвал:

- Мама!

Адэля не отвечала. Лёкса лежал, прижатый ее телом. Онемела рука. Он еще раз позвал:

- Мама!

Адэля не отвечала. Одежда тлела на ней. И вдруг Лёкса ощутил, как вздрогнуло тело матери. И опять ему показалось, что это уже было. В ту грозу. Тогда он прижался ухом к сосне, слушая биение ее сердца. И вдруг молния ударила в дерево. И он вспомнил, как вздрогнула сосна. Точно так сейчас вздрогнула его мать. Лёксе стало жутко. Он выбрался из-под тела матери, незаметно отполз в сторону и впал в забытье.

Немцы ходили и добивали еще живых людей. Один подошел к Лёксе, пнул его сапогом, но, решив, что мальчишка мертв, отошел. Долго еще не стихала стрельба.

Далекие, приглушенные звуки долетали из села до пригорка. Затаившись в яме, Вовка все еще боялся пошевелиться. Рев угоняемых коров, кудахтанье кур, поросячий визг, нечеловеческие душераздирающие крики, истошный бабий вой... детские вопли... лязг железа... выстрелы...- все это еще стояло в ушах.

Тишина наступила внезапно.

Мальчик закоченел, лежа в мокром снегу. Стучал зубами. Его трясло, как в лихорадке. "Почему так тихо?" Недоброе предчувствие сжало сердце. Томительно долго тянулось время, но выглянуть из ямы он боялся. А вскоре из села потянуло гарью. Горький дым выедал глаза. Ветер принес запах паленого мяса. Вовку затошнило. Темно как-то вдруг стало, и солнца не видно.

Наконец трижды прозвучал рожок. Вовка понял, что немцы уходят. Решил еще немного переждать, пока соберутся и уйдут. А когда Вовка вылез из ямы и посмотрел в сторону села, он не поверил... он не хотел верить своим глазам!.. Протер их кулаками -нет, не померещилось. С пригорка хорошо было видно - нет Хатыни!.. Там, где только что стояло село, бушевало море огня! Искры снопами взлетали в черное от сажи небо! И черный дым клубился, клубился, совсем заслонив солнце!..

И стояла тишина... Зловещая... Жуткая...

Лёкса очнулся, когда немцы играли сбор. Наконец они ушли. Лёкса открыл глаза. Он повернул голову туда, где лежала его мать, Лёкса увидел лишь груду дымящихся тел, и ему было до ужаса все равно. Он стал искать глазами хоть одного живого человека: в этом была потребность. И увидел Барановского Толю. Он сидел с простреленной ногой в луже крови, бессмысленно глядя перед собой. Он не стонал, не кричал от боли и казался помешанным. Прислонившись спиной к забору возле снежного сугроба, Толя сидел сгорбившись, как старик. Лёкса сперва не узнал его. "Какой-то он старый стал",- мелькнуло в голове. Но и сам Лёкса выглядел ничуть не лучше. У него были такие же безумные глаза на черном от сажи и копоти лице, почему-то вдруг исхудавшем и вытянутом. Лёкса сел и вновь увидел мать. И опять ему припомнилась сосна в тот грозовой день, в том таком далеком теперь детстве, когда огонь пожирал древесное тело, разбрызгивая вокруг горящие капли смолы. Лёкса сидел, сгорбившись, и казался маленьким старичком. Ему казалось, что он прожил на свете уже сто лет, и чувствовал себя таким древним старцем, которому теперь незачем жить. Вокруг была смерть. А он, Лёкса, почему-то еще живой. А может, он умер? И все это ему кажется? Вдруг заныло плечо. Лёкса пошевелил левой рукой - и чуть не вскрикнул отболи. "Ранен",- подумал Лёкса. И понял, что он все-таки живой. Живой?.. Но зачем ему жить?.. Он один теперь. Никого у него нет. Все сгорели. Лёкса боялся смотреть в ту сторону, где еще недавно стояло гумно, то пекло, в котором он только что был. Оттуда не доносилось ни звука, только потрескивал огонь.

- Пи-ить!..- вдруг услышал Лёкса. Он поднялся с земли, пошел на пожарище, нашел покореженную от огня кварту, набрал в уцелевшем колодце воды. Все это Лёкса делал, как во сне. У него просили пить,- значит, он кому-то нужен! Это придало ему силы. Набрав воды, Лёкса подошел к тому, кто просил пить. При свете догорающего гумна он увидел тело мальчика с обожженным лицом.

- Антосик! - тихо позвал Лёкса. Но мальчик не ответил. Тогда Лёкса наклонился над мальчиком, надеясь распознать в нем друга,- и в ужасе отпрянул: страшным было его лицо. А мальчик вдруг закричал:

- Мама!.. На руку!.. На руку, мама!..

Он метался в бреду и бился головой о землю. Кто-то подошел к оцепеневшему Лёксе, кто-то взял из его рук кварту с водой. И, как сквозь сон, он услышал:

- Уведите его отсюда. Дурно мальцу. Да и руку ему перевязать надо...

Лёксу увели. А по Хатыни уже ходили крестьяне из соседних деревень и пытались спасти живых.

Хатынцы умирали в муках. Смертельно раненную Михалину бил озноб. Она попросила:

- Накройте меня... Холодно...

Но укрыть было нечем. Горела вся Хатынь, сгорело все, что еще оставалось в хатах после того, как ограбили деревню немцы. И кто-то подтянул Михалину к гумну, в котором догорали дети, матери, старики. Последнее тепло мертвые отдавали еще живым людям. Вскоре Михалина умерла.

Еще живой Пучок схватил кого-то за руку, не отпускал и все просил:

- Добейте меня!..

Савелий лежал недалеко от гумна мертвый. На нем дотлевала одежда.

-- Пи-ить!..- кто-то просил, умирая. Над Хатынью кружилось воронье.

Стэфан, возвращаясь в Хатынь, сердцем почуял беду. А когда ему остался какой-то километр, ветер принес от Хатыни запах гари. "Ой, лишенько-лихо! Неужто немец Хатыню спалил?!" -страшная догадка пронзила его мозг. Стэфан прибавил шагу. Потом побежал. Вот сейчас... сейчас будет видна Хатынь... за поворотом...

Пылала Хатынь. Черно-багровым было над нею небо, а вокруг застыли сосны в глубоком трауре, молча смотрели на страшное злодеяние.

Стэфан упал как подкошенный и долго встать не мог. Потом поднялся и поплелся к горящим и уже дотлевающим головешкам своего гумна. Пошел он свою кровинушку искать, жену и деток своих.

Но не нашел.

Все сгорели в огне.

ПЛАЧ НА ПЕПЕЛИЩЕ

Каркает воронье, кружит над пепелищем. Чернеют обугленные срубы хат, сиротливо смотрят в небо колодезные журавли, печные трубы стоят, как памятники над могилами. Ветер, скуля, будто жалуясь, клубами гоняет пепел над пожарищем, раскачивает опаленные огнем яблони, груши, вишни... Ой, лишенько-лихо! Вот враги что наделали!

Приходят на пепелище люди. Каждый день приходят, чтобы услышать о беде хатынской, чтобы самим увидеть и всему миру поведать о страшном злодействе.

- Ой, людцы добрые! - говорит и плачет бабка Юлька, что жила на хуторе близ Хатыни.- Ой, людцы добрые! Гляжу это я - а Хатыня горит, а солнце тьмяное-тьмяное от дыма стало! Немец все обобрал, а потом подпалил все. И людей попалил, душегуб! Загнал всех в сарай, ворота закрыл, облил бензином и подпалил, злодей! А как огнем все охватило, мужчины ворота те выломали и вместе с воротами целой кучей попадали. А сказывают еще люди, что это полицай ворота открыл... может, и он?.. Кто ж его знает?.. Это когда немец от огня отошел, жарко ему стало. А как стали выбегать люди, злодеи в них стрелять стали. Всех покосили, нехристи. Все лежали, что дубы побитые... А сгорело сколько! И Кункевич Антон из Юркович сгорел, что в гости в Хатыню пришел, и Адэлька, и Ядвися!

А деточек сколько!..- Слезы душили бабку Юльку. Немного успокоившись, она продолжала дрожащим от слез голосом: - А как ушел супостат, пошли мы спасать тех, кого он не добил. Смотрим - а и спасать некого. Увидела я сынка Желобковича -Виктора, не узнать было его: почернелый весь, что головешка. А он ко мне, да как взмолится: