- Никак, голосит кто-то?.. Слышишь?.. - Адэля замерла с рушником в руках.
Василь прислушался.
- Собака воет,- сказал он.
- Не хотела тебе говорить, Василь, потому как знаю: не любишь ты приметы слушать. А сегодня скажу. Ляля наша... так жалостно смотрела на меня, так жалостно... все утро мычала, из хлева бежать порывалась... Слышишь?.. Опять мычит...
- Стихни, Адэлька! - не дав договорить жене, вдруг прикрикнул на нее Василь.- Ишь чего выдумала. Все будет хорошо, дурничка,- закончил он уже ласково. А у самого тревожно забилось сердце.
ПРОЛЕСКА
Наскоро позавтракав и наколов к обеду дров, Адась шел к Марииной хате, чтобы молоть зерно для партизан. Встреча у колодца что-то перевернула в его душе, наполнила грудь необъяснимой радостью. В воздухе пахло талым снегом, на липах пупырышками вздулись почки. Сны, страхи, голод, неизвестность завтрашнего дня - все осталось позади. Сейчас была только Мария, он и весна! Адась уже подходил к Марииной хате, как вдруг испугался чего-то. Как подумал, что они вдвоем зерно будут молоть, так и оробел хлопец. Повернулся... и зашагал к лесу. Что-то манило его туда, хотелось побродить одному по лесу, послушать, как пробуждается земля, как встает прошлогодняя трава, примятая снегом Адась промочил ноги. В лесу уже были проталины, но в ложбинках еще лежал снег, голубой, ноздреватый, хрусткий. Адась засмотрелся на ручеек, он булькал под коркой заледеневшего снега, упорно пробивая себе дорогу, и там, где ему было не под силу перепрыгнуть снежный бугорок, он ухитрялся просочиться под ним по-пластунски. Но зато потом с новой силой вырывался на простор, весело журча, унося с собой сосновые иголки и кусочки древесной коры. Адась шел за ручейком и вдруг замер: в снежной лунке под елочкой, куда завел его ручей, голубела пролеска! Адась стоял изумленный. Ему ни разу не доводилось видеть, как подснежник пробивается из-под снега. Сейчас он увидел это чудо. Смотрел и глазам своим не верил. Да ведь и рановато ему! Но цветок голубел, чистый, как безоблачное небо, смотрел на Адася своим единственным глазком трогательно и нежно. Он как бы сам напрашивался, чтобы сорвали его для Марии. И Адась подошел, осторожно сорвал хрупкий цветок. Он понес его бережно, чтобы не повредить тонкие лепестки нечаянно задетой веткой.
Адась шел к Марии.
Так и не помололи они зерно. Адась выскочил из гумна весь пунцовый, унося на своих губах первый трепетный поцелуй Марии. Это случилось неожиданно для них обоих. Когда Адась вошел в гумно, Мария уже была там. Адась робко протянул девушке цветок. Мария зарделась вся, но, поборов смущение, попросила:
- Продень мне его в косу!
Адась дрожащими, непослушными пальцами стал украшать льняную косу Марии, тяжелым венком лежавшую на голове. И пока он украшал девушку, поднося ей подарок первой любви, первый подснежник, Мария, сама того не ожидая от себя, приподнялась на цыпочки и робко коснулась губами его губ. Адась, не помня себя, обнял Марию, прижал к себе, потом резко оттолкнул ее и выскочил вон.
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
Расправившись с крестьянами, рубившими лес, эсэсовцы поехали дальше. Дорога их лежала в Хатынь: кто-то сказал, что именно туда пошли партизаны, напавшие на патруль.
Это был понедельник.
Радовались старики весне. Наливались соком березы, вот уже и проталинки появились, в деревне почти не осталось снега, только в лесу он еще лежал рыхлый, мокрый. Птицы поют, заливаются, в воздухе пахнет смолой от сосен, нагретых за день солнцем.
Прилег Карабан на лавочке, на солнышке греется. Вышла из хаты бабка Алена.
- Ишь разнежился, старый кот! - И сама лицо заходящему солнцу подставила.
- Разнежишься, коли солнышко греет так ласково,- зажмурился Карабан. Вот-вот замурлычет.- Хоть бери да помирай. Так хорошо!
Василь подошел.
- Рано помирать. Побрали все у нас, гады!
- Лишь бы голова была да руки. Все наживем,- ответил Карабан, наслаждаясь теплом.- А помирать мне можно. Сколько поросли нашей, Карабановой, чуть не вся Хатыня! Пусть растут здоровенькие.
Подошла Тэкля с ведрами. Сказала с укором:
- Лежите, на солнышке греетесь. Как бы немец не пришел. Это ж надо! Никто лес вырубать не пошел! Ни одна душа на всю Хатыню! Чтоб их там, гадов, всех соснами подавило! - принесла бабка Тэкля вместе с ведрами, полными воды, и пересуды у колодца.
- Не ругайся, Тэкля. Дай лучше воды попить,- попросил Василь.
Вынесла Алена кварту. Зачерпнул Василь студеной воды из ведра, в котором небо голубое отражалось. Погрузилась кварта в воду, смяла голубое небо, и стало оно черным, не видно его стало, будто исчезло вовсе. Пьет Василь воду со смачным прихлебом, все выше голову запрокидывает, вот сейчас уже до самого донца допьет. А струйки текут за ворот расстегнутой рубашки, щекочут, обжигают холодом грудь. Напился Василь. Крякнул от удовольствия. Остатки недопитой воды на кур выплеснул. Разбежались с кудахтаньем куры.
- Ну, пошел я. Адэля к столу заждалась. Праздник сегодня.
- Какой? Что-то не припомню,- сказал Карабан.
- Сороки!-за Василя ответила Тэкля.- Это ж сорок веревок надо сегодня порвать, чтобы сорок му-чельников от мук спасти! - пояснила она.
- Барановского дети перекинули веревки через балку в хлеву и качаются целый день на этих качелях.
А веревки все никак не рвутся,- вставила бабка Алена.
- Значит, придется мучиться сорока мучельни-кам,- перекрестилась Тэкля.
- На одного меньше будет! Мой Лёкса одну веревку уже порвал, так я его этой же самой веревкой по заду перекрестил,- весело пошутил Василь и, смеясь, зашагал, прихрамывая, к своей хате.
Тяжелые желто- зеленые грузовики, битком набитые эсэсовцами, минометами и противотанковыми орудиями, медленно, переваливаясь с боку на бок, едут по лесной дороге. Из-под колес летят комья талого, смешанного с землей снега. Дорога ухабистая, машины качает, колеса разбрызгивают грязь. На грузовиках, окрашенных в маскировочный цвет, не видно грязи. Зато "дворники" со скрипом размазывают коричневую жижу по стеклу...
Грузовики остановились за деревней Губа, не доезжая Хатыни. Эсэсовцы спрыгнули на землю, привели в боевую готовность автоматы, пулеметы и минометы. Немецкий офицер дал приказ бесшумно подойти к Хатыни и окружить деревню. Зеленые и черные шинели рассыпались по лесу, редкой цепочкой подступая к Хатыни.
Еле тикают ходики на стене. Пора подтянуть гирю - совсем низко опустилась, часы вот-вот остановятся. Но никто этого не замечал. Вовкина тетка пряла. И равномерное жужжание прялки навевало на мальчика дрему. Сестренка Соня с тряпичной куклой возилась в углу. Вовка и Соня последнее время жили у тетки, и только иногда забегали в свою хату. Большая семья у кузнеца Антона Яцкевича. Раньше было семь человек, а как привел старший сын невестку в хату, а потом и Толик родился, совсем тесно стало. Вот и взяла к себе двух племянников одинокая тетка, сестра Вовкиной матери. Ее хата, вернее, баня, переделанная на хату, скорее напоминала землянку, потому что окна были почти над самой землей и стояла на горке, через которую вела дорога в лес на Мокрядь.
Вовка вышел из хаты и зажмурился: после полумрака яркое солнце так и брызнуло в глаза. Он вдохнул сыроватый мартовский воздух вместе с горьковатым дымком, вившимся из труб над хатами, и, широко улыбаясь, подставил лицо солнцу. Взгляд его упал на старый покосившийся скворечник, прибитый к крыше сарая. И Вовка подумал, что скоро прилетят скворцы и что им приятно было бы жить в новом домике. Через несколько минут за погребом застучал молоток - это Вовка мастерил новый скворечник. Когда скворечник был готов и к нему оставалось только приколотить палку, не хватило одного гвоздя. Вовка отложил молоток и пошел к сараю, где лежали гвозди. Но только он вышел из-за погреба, как услышал стрельбу. Вовка остановился. Стрельба доносилась слева, со стороны березняка, через который вела дорога на Слаговище. Вовка глянул в ту сторону и... похолодел весь: прямо на него шли немцы. Они были еще далеко и не заметили мальчика, они шли, пригнувшись, крадучись, держа наготове автоматы. Вовка отпрянул назад и притаился за погребом. Вскоре он услышал, как на пороге хаты затопали тяжелые кованые сапоги, потом закричала тетка, прозвучал выстрел... и тихо стало. А через несколько минут длинноногая зеленая фигура метнулась в хлев, потом в сарай, как будто немец искал кого-то. Нет, не увел он корову, не гнался за курами. Забилось Вовкино сердце от страха: не грабить пришел немец, а убивать! Не стал дожидаться мальчик, пока найдут его за погребом, и ползком стал пробираться в лес, в сторону Мокряди.
Адась бежал от Марии, ног не чуя под собой от счастья. Он бежал по лужам, не разбирая дороги. Навстречу мчался Степан.
- Немцы! Все село оцепили! - крикнул он Адасю, пробежав мимо.
Адась остановился. До его сознания не сразу дошел смысл услышанного.
Но вот опять кто-то закричал:
- Немцы, грабить будут!
Побледнел Адась. Опомнился и вновь побежал, сокращая дорогу, по огородам, перепрыгивая через низкие плетни. Запыхавшись, влетел в хату и с порога выдохнул:
- Немцы!
Мария вошла в хату вся пунцовая. Глаза ее сияли, как два василька в росе. В льняных косах голубела пролеска. Мать как глянула на Марию, сразу же почуяла своим материнским сердцем: влюбилась девка. Но и виду не показала, что заметила внезапную перемену в дочери, да и люди у них сидели, Барановские, мать с сыном Толиком, зашли. Мария прошла в свою горенку. Ганна продолжала разговор:
- А наша Кудреля ничего, слава богу, кормилица наша. Дай бог ей здоровья. Вот только до травки дожить бы. Глядишь: что-то и надоишь. Да вот соломы чуток осталось и ботва картофельная кончается. Скоро кормить нечем будет,- жаловалась Ганна.- Вот и Марию одеть не во что. Растет девка, как травинка в весенний дождичек. Невеста уже! - последние слова Ганна шепнула на ухо Барановской, чтоб не услышала Мария, и оглянулась на горенку, куда только что вошла ее дочь.
Толик допивал последний глоток молока, его угостила Ганна. Как вдруг в хату ворвался крик:
- Немцы!
- Немцы! - бросил с порога вбежавший в хату Лёкса.
Вздрогнула Адэля. Как-то странно посмотрела на сына, потом перевела взгляд на икону. В хату доносилась стрельба.
- Слышь, Василь?.. Вот оно... началось...- прошептала побелевшими губами Адэля. И в эту минуту лицо ее было строгим и застывшим, как икона.
- Немцы!.. Немцы!..- неслось по Хатыни.
- Манька!.. Юзик!.. Где вас черти носят!.. В хату!.. Живо!.. В погреб лезьте!.. В хате найдут!.. Дети!.. Дети!.. Юзик!.. Манька!..
...Долго не стихала стрельба. Потом наступило затишье. И вдруг в окно Михалины забарабанили кулаками, и тут же кто-то закричал на всю улицу:
- На сходку! Все! И дети тоже! Живо!.. На сходку!.. Все!..
- Все?.. Зачем?.. А детям зачем?.. Аво-ой-авой! - забегала по хате растерявшаяся Михалина.- Мы ж ничего не попрятали! Давайте, детки, хоть чего в принечек засунем... может, и не найдут...
- Быстро!.. Быстро!..- доносились с улицы голоса полицейских.
- А черт его бери, добро это! - вдруг остановилась Михалина посреди хаты с льняной скатертью в руках, недавно сотканной Стасей.- Может, и не возьмут ничего... а скажут да пойдут...- и бросила скатерть обратно в сундук.
- Мама, я не пойду на сходку. Я лучше в кусты спрячусь,- сказал Адась, предчувствуя недоброе.- А вдруг в Германию погонят? Или в полицаи заставят идти?
- Сынок! Спрашивать же тебя вдруг будут! Видели ж тебя! Ты всех нас загубишь! - взмолилась Михалина.- Пойдем! Все пойдем!.. Авось обойдется... Миша!.. Виля!..- позвала Михалина младших сына и дочь.- Идемте, детки! Стася! Пойдем, дочушка! - Стася уже второй день гостила у матери. Сегодня домой собиралась.
Все вышли из хаты. К их дому уже подходил Василь с семьей. Михалина увидела совершенно бледное лицо Адэли, безучастно глядевшей перед собой. Она шла, одной рукой обвив шею Лёксы, прижавшегося к ней и семенившего рядом, другой вела Иванку. Василь и Степан замыкали шествие. Вдруг Адэля обернулась и как-то надломленно закричала:
- Зоська-а!.. Зося!.. Мы ж Зосеньку забыли...- последние слова она проговорила жалобно, с мольбой глядя на Василя.
- Может, спряталась где-нибудь,- сказал Василь.- Неважно.- И подумал: "Если нас... хоть Зося жива останется".
...Как увидела Михалина это семейство, так все внутри у нее похолодело. "Не в последнюю ли дороженьку собрались? Для чего нас на сходку кличут? А детей для чего? А может, не идти? А может, хоть детей попрятать? Но куда? А может, зря я Адася в кусты не пустила? А малых детей для чего?.."
- К вашему гумну идите,- бросил ей Василь, проходя мимо.
- К гумну? Зачем? - екнуло сердце Михалины.
- А кто ж его знает? Сказали так,- сурово ответил Василь.
- А боженька мой, боже! Адасик, родненький, а может, ты убежишь?.. А может, деток попрятать?..
- Поздно уже,- побелевшими губами сказал Адась.
Да. Уже было поздно. Эсэсовцы торопили людей и, не церемонясь, как скотину, выгоняли всех из хат, строптивых подгоняли прикладами. Возле хаты Савелия послышалась немецкая ругань, потом прозвучал выстрел, другой, короткая автоматная очередь, кто-то закричал, заголосил кто-то, еще выстрел, и все как-будто стихло.
Михалина стояла, прислушиваясь, оцепенев вся. Потом посмотрела на небо, в котором мирно сияло солнце, еще постояла, вглядываясь в голубые небеса, будто ждала оттуда какого-то чуда, потом взяла детей за руки и с обреченным видом, не спеша, широкими шагами пошла к гумну.
Не успели уйти Барановские, как в хату вломились немцы. Выгнали всех, оставили одну Марию.
- Мамочка, родненькая!.. Спаси-ите-е!.. А- а-а-а!..
Услышала Ганна крик дочери, рванулась к крыльцу, да немец, осклабившись, замахнулся на нее прикладом: