Антось подхватывает, и вновь друзья поют вместе:

Перебили мы всех гадов,

Не подняться им с земли.

Белорусский лес начисто

Озверелый немец ссек,

Мы ж тут гарнизон фашистов

Успокоили навек.

Просит фриц, ворвавшись в хату:

- Матка, яйко, матка, шпэк!..-

Я ж рожном фашисту в горло,

Подавился чтоб навек.

Вертится колесо, сыплется золотистая сечка. Друзья перепели все частушки, какие знали.

- Ты слышал? - спрашивает потом один.

- Чего? - интересуется другой.

И тут они сообщают друг другу все новости, что просочились в Хатынь, затерявшуюся среди густых лесов.

Много интересного Лёкса узнавал от деда Карабана и рассказывал своему младшему другу. Сегодня он рассказал Антосю о Наполеоне, который, как и Гитлер, хотел Россию завоевать. Да с позором его изгнали с земли русской. И на Логойщине Наполеон побывал, когда при отступлении через Березину переправлялся. Одну ночь даже в Плещеницах ночевал. В ту пору графиня Софья Тышкевич там в имении жила.

- Карабан говорит, что Гитлер, как и Наполеон, себе шею свернет,- закончил свой рассказ Лёкса.

А Кузьма поведал Лёксе о неудачной попытке партизан Горбатый мост захватить. Вот уже сколько раз пробовали они убрать немцев с моста - ну никак! Крепко охранялось урочище с этим мостом. Еще бы! Ведь к тому времени партизаны разгромили все гарнизоны, и только два оставались - в Логойске и Плещеницах. А Горбатый мост связывал их. Мост над речкой висит. Ого, если б этот мост взлетел на воздух! Поплясали б тогда немцы! И чего только не придумывали партизаны, чтобы перехитрить врага! Даже в болоте, что по обе стороны моста, часами просиживали в ожидании смены охраны, чтобы напасть в тот момент, когда немцы вылезут из своих бункеров. Но все напрасно. Столько они этих бункеров понатыкали, да еще с пушками! А у партизан пушек нет. Голыми руками их не возьмешь.

Но ничего, поживем - увидим, чья возьмет. По крайней мере, Лёкса не унывал, он верил, что партизаны все ж перехитрят немцев. Были у него и другие интересные новости, более приятные. Рассказал ему Кузьма о партизане Марусике. Ну и поляк! С таким не пропадешь! Весной это было. Крестьяне из деревни Горовец сказали партизанам, что недалеко от леса в заброшенной баньке прячется какой-то человек и все о партизанах спрашивает. А сам выходить из баньки не хочет и все говорит не по-нашему. Может, шпион? Тогда пришли партизаны к баньке:

- Эй! Ты кто? Выходи! - крикнули они. А из баньки кто-то в ответ по-польски:

- А вы кто? Если партизаны, то выйду. Вы-то мне и нужны. А если полицейские, то лучше уходите. Сейчас я в вас гранату брошу.

Так рассказывал Лёкса. А может, все иначе было? Но все равно Антосю интересно. Он даже колесо забыл крутить.

- А потом что было? - не выдержал он.

- Это Марусик был, красноармеец. Немцы его в плен взяли, а он сбежал и партизан стал искать. Вот и нашел. Только винтовки у него не было. Так он ее в первом же бою раздобыл.

- Как? - спросил Антось, вертя колесо.

- Очень просто. Партизаны узнали о том, что немцы хотят в Юнцевичах гарнизон устроить. И вот прибыли туда несколько машин с фрицами. А дядя Вася приказал выкурить немцев, чтобы никакого гарнизона они не могли держать. Вот и пошла группа партизан на это задание, а с ними и Маруся...

Антось рассмеялся.

- Это партизаны его так называют, когда им весело,- пояснил Лёкса.- Так вот. Винтовки у него не было, так он поленом воевал. Трех немцев уложил, а винтовку раздобыл себе, хоть и ранили его в руку.

- Вот это Маруся! - выразил свой восторг Антось.

- Это что! А как он в Валентиновском бою немцев бил! Залез на сосну, сел на сук. Он немцев видит, а те его нет. И щелк, щелк! Всех пулеметчиков пострелял. Уложит одного, а тому на смену другой ползет. А Марусик и этого - щелк! Кузьма говорит, что Марусику орден могут дать, такой он храбрый...

- И дадут! - не усомнился Антось.

- Конечно! - поддержал друга Лёкса.- И про чеха одного Кузьма мне рассказывал. Вот только фамилию забыл, то ли Горка, то ли Горак... От слова "гора". Тоже смелый.

- Лёкса, а почему они у себя не воюют? - спросил Антось.

- Кто? - не понял Лёкса.

- Марусик и этот... Горка... Что, у них немцев нет?

- Тоже сказал! Как же нет, если немец повсюду. Немцы заставили Горака против нас идти, а он взял и на нашу сторону перешел. И французы такие есть, и немцы...

- Немцы?!- удивился Антось.

- А ты думал. Немцы всякие бывают. Так мне Кузьма говорил. Есть такие, что воевать с нами не хотят, а Гитлер их заставляет. А они все равно не хотят. Коммунисты. Вот теперь они к нам перешли и против Гитлера воюют. Они не хотят войны.

Помолчали мальчишки. Каждый думал о чем-то. Как будто все рассказал Лёкса, но по тому, как он искоса поглядывал на друга, было видно, что ему еще что-то хочется сказать, и притом очень важное. И Лёкса не выдержал:

- Антось, а Антось?

- Че-го? - спрашивает тот, а сам все вертит колесо. Хоть и были у него рукавицы, чтобы не скользили руки по гладкой отполированной палке, но силы Антошкины иссякали.

Увидя это, Лёкса сказал:

- Меняемся. Ботвы подкинь.

И вновь завертелось колесо соломорезки.

- Антось, а Антось? Чего я хотел тебе сказать!

- Ну чего? Говори!

Лёкса все никак не мог решиться. Потом подошел к воротам, выглянул: нет ли кого? Вернулся и тихо сказал:

- А я в партизаны иду!

- Врешь?

- Не вру.

- Побожись.

- Ей-богу!

- Пионерское?

- Пионерское!

Антосю не только что пионером, октябренком не довелось быть, как война началась. И Лёкса один только класс закончил. Но все же друзья считали себя пионерами.

- Когда? - более доверчиво спросил Антось.

- Как только жаворонки запоют.

- В марте, значит,- задумчиво сказал Антошка, про что-то соображая.- А почему, когда жаворонки?

- Кузьма говорит, потерпи чуток, пока холода спадут. А то ведь мерзнут партизаны в землянках. Болеют. Вот недавно один легкими заболел. А в землянках так холодно, что мороз по коже пробирает. Помереть может. Кровью кашляет. Да и раненых хоть отбавляй. Лекарства не хватает. Так вот... Как потеплеет... У меня уже и шапка есть. Показать?

- Покажи.

Лёкса пошел в угол хлева, копошился там, сопел, силясь отодвинуть бочку. Пришлось звать на подмогу Антося. Вдвоем ребята чуть приподняли тяжелую дубовую бочку и, запустив под нее руку, Лёкса извлек что-то завернутое в тряпку. В ней оказалась кубанка из черной овчины с красной ленточкой наискосок. Точь-в-точь как у партизан.

- Вот это да! - восхищенно и не без зависти сверкнули Антошкины глаза.- Но ведь в марте тепло будет...

- Неважно. Это в деревне. А в лесу еще сыро. Мне Пучок шапку сделал за то, что я ему валенки помогал катать. А ленту красную я от Зсськиного платья отхватил. Оно чуток короче стало, да и только, не догадается. Подумает - выросла. Обрадуется еще.

Антось заметно погрустнел. Говорил много и о чем угодно, но о Лёксином уходе в партизаны больше ни слова. Только когда работа подходила к концу, он, жалобно взглянув на Лёксу, робко попросил:

- Лёкса, скажи обо мне Кузьме и командиру. Пусть и меня возьмут. Ладно?

Лёкса, польщенный просьбой друга, намеренно помолчал, набивая себе цену. Его, Лёксу, просят взять с собой в партизаны! Будто он и сам партизан. Так когда-то Лёкса просил Кузьму. Но ведь что ответил Кузьма на его просьбу? Мол, куда тебе! Подрасти. От горшка три вершка. Много вас таких. И как обидно было Лёксе от этих слов! Нет, он не скажет такого своему другу.

- Ладно. Я поговорю. Дай только мне самому партизаном стать.

- А разве ты еще не партизан? Ты уже вон сколько сделал! Полицейского убил, винтовку и гранаты прятал и никого не боялся, а потом партизанам отдал, а Пучок из-за тебя Бисову жену с Первомаем поздравил. Помнишь, тогда, на пасху?

- Полицая не я убивал, а партизаны. Мы с Юзиком только позвали его. А все остальное мы делали с тобой вместе.

- Я сейчас про тебя говорю,- деловито возразил Антошка, скромно решив, что о его заслугах еще рано говорить, так как их не так уж и много.

Когда Антось уходил, Лёкса шепнул ему:

- Считай, что мы уже в партизанах. Вот только бы жаворонки скорей запели!

СМЕРТЬ КУЗЬМЫ

Замер в сумерках заснеженный лес. Набежал ветерок, поворошил верхушки сосен. Но не до шалостей соснам. Как часовые, стоят они и прислушиваются, что на земле делается. Будто знамена в трауре, склонили свои тяжелые ветви ели, в землю глядя, а под ними следы на снегу от крови красные. И ветер, увидя печаль ихнюю, пробежал по этим следам смертельно раненного. И нашел он среди ельника молодого партизана Кузьму. Лежит Кузьма, обняв руками родную землю, своею кровью политую, прижался к ней щекой и слушает. Слушает, как под февральским снегом жизнь могучая пробуждается. Слушает, как травинки, на зиму уснувшие, корешками в землю вцепившиеся, к весне готовятся, стучатся в землю, в рост идти собираются. Слушает, как букашка сонная, зевнув сладко, на бок перевернулась, вот-вот проснется, чтобы на свет белый выползти. Слушает, слушает, слушает Кузьма звуки земли, а сам никогда уже не проснется.

Навеки уснул.

Провел холодной ладонью ветер по его густым волосам, приласкал и полетел дальше, за веточки цепляясь. А те, переняв его тоску, тоже качаются. Улетел ветер в поле горюшко свое развеять. Прилетел - и замер.

Поле то саваном смерти покрыто все. Завернуло снежной простыней мертвые тела. И воронье с глухим карканьем облепило все полюшко, кружит над ним, поживу почуяв. А на сжатом поле где рука торчит, скрючившись, а где штык, небо пронзив. Перемешался белый снег с кровью алою, с сажей черною. Много ворогов полегло в мундирах зеленых и мундирах черных. Уже вороны пир устроили.

Вот война что наделала.

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Ходит беда вокруг да около. А в Хатынь и оком не заглядывает. Скоро два года войне, а костлявая будто стороной Хатынь обходит. Крестом осененная, что ли? Ходит смерть от деревни к деревне, костями-колотушкой, как сторож, гремит, страх на людей нагоняет. Нет, не минует хатынцев беда, придет и их черед. Где ж это видано, чтобы столько кровушки невинной пролилось, а их как будто и не замечает костлявая с косой. Прижались хаты к земле от страха, как настороженные спины зверьков темнеют, к снегу припали. А вокруг лес стонет в ночи. Раскачивает ветер сосны-мачты, а те скрипят, но не падают, крепко за землю держатся. Вьюжная зима все живое замораживает, цепкими щупальцами леденит. Ну и ночка выдалась! Хоть и стара поговорка, что в такую погоду даже собаку хозяин из дому не выгонит, а ведь правда! Кто ж это в такую метель пойдет? Таракан и тот в щель поглубже спрятаться норовит. А что же говорить о человеке! Выйдет в поле - назад не вернется. Завьюжит его, закрутит, с ног собьет, наметет над ним снежный сугроб, заживо похоронит.

Лёкса проснулся в середине ночи, как от толчка: будто позвал его кто-то. Прислушался. Тихо. И вдруг до его ушей долетел далекий крик. Он прорывался сквозь метель, заглушая скрип сосен и вой ветра в трубе. Кто-то кричал пронзительно и жалобно. Лёкса поежился, натянул на голову одеяло, потом все же скинул его и стал вслушиваться в темноту. Опять тот же крик, но чуточку ближе. Как будто кто на помощь звал. Скрипнули полати под Степаном, и он проснулся.

- Степа! -тихо позвал Лёкса брата.- Кто это кричит?

Степан неуверенно ответил:

- Заяц это. Когда испугается, кричит, как дите малое. Бегает взад-вперед и голосит. А может...

- Тише! - прервал Лёкса.

Опять кто-то кричал, теперь еще ближе. На этот раз крик был короткий, как всхлип, и потонул, захлебнувшись в снежном вихре.

- А может, это ветер? - прошептала Адэля.

Наступила тишина. И вот опять завыла вьюга.

И опять до Лёксы донесся голос, хриплый, жалобный, сиротливый... Крик долго звучал высоко, потом замер тоскливо, безнадежно. И столько боли, столько чего-то нечеловеческого было в охрипшем, надтреснутом голосе, что мороз продирал по коже. Крик повторялся через равные промежутки времени, а в паузах еще громче завывал разъяренный ветер. Казалось, он в поединке о кем-то хватает свою добычу, терзает ее и в бешеной злобе швыряет оземь, топчет ее и тихонько скулит, будто посмеивается. Потом все начиналось сначала. Только послышится крик - и вновь ветер терзает свою измученную, обессилевшую жертву. Вдруг, когда все стихло и ветер переводил дух, набираясь сил перед новой схваткой, под окном, выходившим на улицу, послышались чьи-то торопливые шаги. Снег хрустел под ногами. Когда шаги немного удалились, раздался пронзительный крик, от которого кровь в Лёксиных жилах застыла.

- Кри-и-и-и-стя-а-а-а-а- а!..

Где-то завыла собака, должно быть от страха. И вдруг все стихло. И вновь завыл ветер в трубе.

Свист пурги, вой собаки и тоскливый крик еще долго звучали в Лёксиных ушах, отдаваясь болью в сердце. В хате молчали. Все еще прислушивались. Наконец Адэля сказала:

- Это бедная Стэфа. Все дочку кличет, умом повредилась.

- Эх, не жилец она на этом свете. Ходит из деревни в деревню. Не ест, не пьет. От людей бежит. В каждом человеке врага видит,- отозвался Василь. И он уже давно не спал.

- А Гэлькин Бобик уже три дня кряду воет,- сказала Адэля,- морду к небу задерет и воет.

- К пожару это,- пытался объяснить Василь.

- А может, Стэфину смерть чует...- вздохнула Адэля.- Что ей, бедолаге, маяться? Смерть для нее - только и спасение.

- Ведь вот что немец с народом творит...- вздохнул Василь.

- Татка, а что немец с Кристей сделал? - робко спросил Лёкса.