- А то, что и со всеми, сынок. Несколько дней тому...

- В пятницу,- подсказала Адэля.

- Кажись, в пятницу... Немцы селян на дорогу согнали. А на той дороге партизаны завал устроили. Навалили сосен да так загородили, что ни тебе проехать ни пройти, хоть ераплан выписывай. А немцы уже знают: где завалы, там и мины водятся. Уже не один ганс подорвался, разбирая завалы. И придумали ж, душегубы, миноискатели! Мало того что живьем детей в огонь кидать, так еще и мины их искать заставили, гады!

- Разве ж так ищут? Чтоб у них самих кишки по-вываливались! - вставила Адэля.

- Что я и говорю. Для такой работы саперы есть. Они свое дело понимают. Лопатка у них для этого дела есть. А тут приказал фашист, длинный такой, в очках и на одну ногу хромает. И вот этот черт безногий приказал людей к бревну веревками привязать. А потом: "Шнэль! Шнэль! - кричит.- Быстро!" Автоматами они стали людей подгонять. Тянут, бедные, бревно. А оно, ясно, тяжелое. Идут, спотыкаются, падают. Да и страх тот же: а вдруг на мину наступят - и жизни конец. Эдак и умом повредиться можно. Поди, у бедных волосы шевелились от страха. А те знай покрикивают себе. Да еще подвыпили, чтоб совесть совсем заглушить. Гогочут, кнутом подстегивают, если видят, человек из сил выбился. Да.,. Попробуй потяни при всем такое бревно, а оно еще и за корни, за пни цепляется. Дороги сейчас неровные, войной побитые. Вот и тянули они бревно это, пока того... не подорвались...

- Боженька ты мой! - всхлипнула Адэля. Хоть она и знала всю эту историю, но, слушая рассказ мужа, заново все переживала.

- ...и Кристя тоже. Так те, что с правого боку шли, тем ничего. Вот и Стэфа жива осталась, хоть и умом повредилась. А Кристя слева шла. Она, сказывают, и наступила на мину...

- Ах, боже ты мой! - выдохнула Адэля, засморкалась.- А девка какая была! А красавица! А косы! Не волосы, а лен!..

- Так вот за косы эти и приволок ее фашист, чтоб его самого так смерть таскала! Приволок да и привязал за косы веревкой к бревну. Потешался, гад. Скорее бы погибель на них пришла. Да это что! Вон в церковь нехристи людей согнали, закрыли, бензином облили и подпалили. Все живыми сгорели.

- Бог не простит,- сурово сказала Адэля.

- Что бог! Раз допустил такое, так и ждать от него нечего. "Бог, бог"! Народ не простит, а не бог. Слыхала? Партизаны уже все немецкие гарнизоны распотрошили на нашей Логойщине. Только в Плещеницах да в Логойске и сидят еще кровососы. Да и тем скоро будет каюк.

- Тише ты! Подслушать могут! Мало ли... Да и мальца не пугай, разболтался что-то на ночь глядя.

Помолчали. Каждый думал о чем-то своем. Мирно посапывали Иванка и Зося, их не разбудил страшный крик.

- Пока тот каюк на них придет,- вновь заговорила Адэля,- всех нас тут поубивают. Когда-нибудь взойдет зари свет, а нас уже и на свете нет...

Василь молчал. И тогда Адэля решилась:

- Вася, слышь?

- Ну?

- А может, всем нам в лес уйти? Боюсь я что-то. Там, сказывают, затишнее.

- Как знать,- не сразу ответил Василь.- И в лесу на партизан немец облавы делает. И там люди гибнут. Это кому как повезет. За кустик не спрячешься.

- Береженого бог бережет,- попробовала возразить Адэля.

- А ты все со своим богом, как черт с писаной торбой,- буркнул недовольно Василь.

- Помолчи лучше! Бога прогневишь! Беду накличешь! - набросилась на мужа Адэля.

Вновь замолчали. Теперь уже оба думали об одном и том же: где ж опаснее, в лесу или в деревне?

- Вася, а ведь в партизаны коли идти, так всей деревней надо.

- Почему это?

- А вон как у других. Один пошел, а из-за него всю деревню попалили. Все, значит, с партизанами связаны... А что далеко ходить? Адась Михалинин... все с дому сходит, пропадает где-то. Может, партизаном стал? Все секреты у него... Как бы нас из-за него...

- Э, Адэлька! - перебил жену Василь.- Что-то ты последнее время всего бояться стала. С твоим разумом навоюешь в этой войне! Коли думать так, как ты, так и воевать нашему мужику нельзя. Никто ж не говорит, что вся деревня на врага служит, коли одна собака продалась. Баба ты. Баба и есть. Война, брат, это не просто так тебе. На войне думать надо. Кабы не отдавило мне ногу бревном, когда крышу перестилал, ушел бы я. Да-авно б ушел, потому как многое понял за это время,- с тяжелым вздохом сказал Василь.

- Разумный ты очень. Немец в твоем понятии копаться не будет. У него своя думка. А то, что каждому свое на роду написано,- это правда. И куда нам идти? Вот с той поры, как подняла бадью с бельем стираным, хилая стала, ни поднять не могу, ни с места чего сдвинуть. Ведро воды принесу - и вся в поту, еле ноги тяну. И боль в животе житья не дает. Не-е-ет, нет, как нам идти? Будем жить и на бога надеяться. Авось помилует,- говорила все Адэля.

Но Василь уже не слышал ее. Его сморил сон. И скоро он захрапел громко, по-мужицки, на всю хату.

Лёкса не мог уснуть. Ему было жутко. Он лежал и думал: и все ж в лесу не так, должно быть, страшно. И почему так долго нет Кузьмы? Вот и март на носу. Скоро снег начнет таять и жаворонки прилетят. Он должен скоро прийти. Не мог же Кузьма забыть его! Сам же сказал: "Дождись первых жаворонков". Почему-то Лёксе вспомнились и другие слова, те, которые Кузьма сказал ему в первый день их знакомства: "Война кончится, кто будет новую жизнь строить? Не всем же умирать". А может, его убили?.. "Нет! - отогнал Лёкса страшную мысль.- Такого не убьешь!" Не знал Лёкса, что Кузьма погиб в Зареченском бою. Погиб, защищая деревню Заречье от грабителей из Плещениц. Много врагов полегло в том бою. Но и друга своего никогда уже не увидит Лёкса.

Всю ночь он не смыкал глаз. А за окном все свирепствовала вьюга, последняя вьюга этой зимы. Ведь уже март аукает. Сосулек понавешал, чтоб по ним зима прочь убиралась, в землю истекая. Потому и злилась зима, буйствовала, что не хотела весне уступать.

Ветер неистово раскачивал сосны. С остервенением хватал он охапки снега и бросал их в мощные стволы. И оттого, что не мог свалить могучие деревья, стонал в бессильной злобе. И тем неистовей набросился на жалкую фигурку, что, пошатываясь, вошла в лес.

- Кристя... Кристя... дитятко мое... Кристя... дочушка...- уже шептала Стэфа посиневшими губами. Хриплый шепот порою переходил в сиплый вскрик: -Кри-истя!..

Силы безумной иссякали. Ей казалось, что Кристя прячется от нее, играет с ней в прятки. Тогда Стэфа ловила ее, раскинув руки, и, когда призрак Кристи ускользал от нее, она жаловалась:

- Не прячься... Кристя... дочушка... Выйди из-за елочки... выйди... там глубокий снег... мне не пройти.

И вновь она ловила Кристю, вновь звала ее. А вокруг только лес, ночь, метель.

Утром Стэфу нашли мертвой. Она сидела на опушке леса, вся запорошенная снегом, прислонившись спиной к сосне. Она смотрела перед собой безумными остекленевшими глазами, рот ее застыл в крике. Казалось, она все зовет, зовет свою Кристю...

МАРЬЯ И СОСНЫ

Партизаны громили врага беспощадно. Теперь они смело ходили средь бела дня, нагоняя ужас на фашистов. Только в Логойске и Плещеницах оставались еще фашистские гарнизоны. Партизаны то и дело нарушали между ними телефонную связь, устраивали на дорогах завалы и засады. Немцы боялись ездить по дорогам, а продукты и боеприпасы в Плещеницы сбрасывали с самолета. И вот они стали думать о том, как бы вновь использовать шоссейную дорогу. Правда, они не забыли, как в конце осени сделали такую попытку. Но чем все это кончилось? Боясь нападения партизан, фашисты выделили тогда сильно вооруженную охрану, которая сопровождала обозы. Как и прежде, вышли в одно и то же время из Плещениц и Логойска, чтобы встретиться в Слаговище и обменяться там грузами. А когда возвращались обратно в свои гарнизоны, партизаны уже поджидали их в засадах и, выбрав удобный момент, напали на гитлеровцев. Те бросились в лес, но и там их ждали партизаны. Почти все немцы и полицаи, в том числе и офицеры, были перебиты. И партизанам достались большие трофеи.

После такого разгрома враги вновь вынуждены были доставлять грузы в гарнизон на самолетах. А теперь партизаны окружили Плещеницы и осаждали гарнизон целую неделю. Потом сняли блокаду и ушли в лес. А второго марта 1943 года начальником охранной полиции и СД в Белоруссии Штраухом был подписан приказ о проведении карательной операции под названием "Дирлевангер". В приказе говорилось:

"В районе Логойска, а также в районах между Логойском и Смолевичами располагаются большие и малые банды партизан, которые находятся частично в лесах, частично в прилегающих деревнях. Эти банды ведут активную деятельность по проведению взрывов на железной дороге восточнее Минска, а также организуют налеты на шоссейные дороги.

Для борьбы и уничтожения партизанских банд в Логойске направляется батальон Дирлевангера.

Этому батальону придается команда СД под руководством капитана войск СС Вильке..."

На следующий день капитан войск СС Вильке прибыл в Логойск, где уже частично стоял батальон майора Дирлевангера. А через десять дней из Могилева вернулся майор с остатками своего батальона. И началось... Запылали деревни: Холметичи, Ляды, Прилепы, Дубровка... А в тех деревнях, где не оказывалось партизан, все равно убивали стариков, женщин, детей. И фашисты вписывали их в графу "убитые партизаны". За это они получали награды. Не все ли равно, как уничтожать народ! А приказ о борьбе с партизанами фашистам был только на руку! Кто там будет проверять, партизанами были убитые и сожженные или нет! Партизан взять трудно: в лесу они чувствуют себя как дома. И решили враги вырубить лес вдоль дорог. А валить лес и ставить дорожные знаки они сгоняли крестьян.

Горько было Марье, сердце кровью обливалось всякий раз, когда сосна с глухим стоном падала наземь. Вот и еще одна упала. Вот так, должно быть, падает солдат, сраженный пулей. Лежит и не шелохнется могучий ствол. Только ветви еще колышутся, будто волосы на голове, обдуваемые ветром. И еще Марье показалось, что, когда падала сосна, молодые ели подставили ей свои ветви, пытаясь удержать её но сосна, смертельно раненная, все падала, падала, сперва медленно, а потом стремительно, потому что не в силах были удержать тонкие ветви соседок могучее, тяжелое тело сосны. И она падала, ломая подставленные ей, как руки друзей, ветви. Марья украдкой вытирала слезы уголком сбившегося с головы платка. Вокруг визжало от пил, ухало от топоров, а сердце болезненно ныло. "А еще говорят: беда не по лесу ходит, а по людям. Своими же руками лес губим! - думала Марья.- А попробуй не руби - тут же автоматом тебе в спину: шнэль, шнэль, работай, рус! Как же ты после этого не будешь работать? Если дома тебя дети ждут. И надо ж было ей попасться немцам на глаза! Знать бы, так и вовсе в Козыри не ходила. Обошлись бы дети и без сала"- Марья молча разбирала завал. Ворчали крестьяне:

- Сами же завал делали. И недавно совсем было. А теперь разбирай. Тьфу! Пропади она, жизня такая!

Дорога была перерыта рвами, поперек нее лежали спиленные еще ранее сосны. Теперь и их надо было с дороги убирать. И тогда они пилили лес. Но ведь то для партизан! И для себя же! Чтоб немец проехать не мог, чтоб не грабил, не убивал. И сосны, казалось, с радостью шли на эту жертву, чтобы своими телами лес заслонить, людей от беды спасти! Другое дело теперь.

Размышления Марьи прервало появление полицейских машин. Впереди шла легковая машина с офицерами, а за ней два грузовика. Это был патруль и восстановительная команда, которых сопровождали два взвода из охранного батальона Дирлевангера. Между Логойском и Плещеницами партизаны нарушили телефонную связь, вот и выехала команда для ремонтных работ, а заодно патруль проверял, вышло ли население на валку леса и устранение дорожных завалов.

Марья оказалась ближе всех к подходившему полицаю. И потому, возможно, к ней обратился он с во- просом:

- Партизан тут нет? - и стал озираться по сторонам, шаря пугливыми глазками по зарослям, что стояли по обе стороны дороги.

- Как будто бы нет, не видали,- ответили за Марью мужики.

Патруль двинулся дальше. Не успели полицейские отъехать и трехсот метров, как раздалась пулеметная очередь и оружейные залпы. Стреляли из леса. Кто-то крикнул:

- Партизаны!

Между партизанами и немцами завязался бой. Марья спряталась в ров и там пережидала стрельбу. Когда все стихло, она вылезла из своего укрытия и увидела следы сражения. Горела перевернутая немецкая машина, а еще две стояли как-то скособочившись, валялась разбитая походная кухня, так и не преодолев подъема в гору. Повсюду лежали трупы немцев и полицаев. Среди убитых оказался и самый главный полицейский охранник батальона, тот самый, которому полицай переводил на немецкий язык, что партизан тут нет.

Партизаны после боя скрылись в лесу. А немцы, подбирая раненых, связались по радио с гарнизоном, прося подкрепления, чтобы преследовать скрывшихся партизан.

После этого разгрома уцелевшие фашисты озверели. Они набросились на людей, окружили их тесным кольцом и погнали по шоссе. Их было двадцать шесть крестьян, рубивших лес.

- Вы партизаны! Вы знали о засаде! Мы вас всех расстреляем! - кричали полицаи, толкая их в спину прикладами.

Когда дошли до деревни Губа, крестьян заставили побросать топоры и пилы и погнали дальше, в Плещеницы. Вдруг один полицейский, тот, что давал команду бросить топоры и пилы, приказал:

- Молитесь! Может, тогда мы вас помилуем!

И люди стали молиться. Кто не знал ни одной молитвы, того били прикладами, и те вынуждены были хоть что-нибудь шептать. Справа от Марьи кто-то бормотал по-польски "Езус-Марию", а за спиной она услышала бас:

- Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да придет царствие твое, да сбудется воля твоя...