- Тихая свинья глубоко роет,- задумчиво сказал Карабан. Трубка в его мелко дрожавших пальцах давно потухла, но он не замечал этого, слушал Савелия и все думал о чем-то. И видать, мрачные были его думы, складка над переносицей запала еще глубже, глаза засветились недобрыми огоньками и будто не видят ничего вокруг, а глядят внутрь самого Карабана, и все лицо старика будто из камня высечено, застывшее, суровое и даже чуточку страшное.

- Нынче брат брату сосед: живи и оглядывайся,- продолжал Савелий, закуривая новую самокрутку.

Все говорил и говорил Савелий... А Карабану на память пришло, как однажды осенним вечером, на закате солнца, зазвонил вдруг колокол на церкви кладбищенской, оповестил о том, что кто-то со своей жизнью счеты свел, в мир иной отошел навечно. Перед войной это было. За летней колхозной страдой и домашними хлопотами и позабыть успели хатынцы, что давным-давно не видели Юзэфу. Восемьдесят семь годков на белом свете прожила старуха. Медленно и тихо угасала жизнь ее. Не могла она уже ни есть, ни пить и сама просила бога, чтобы тот сжалился над нею и смерть за ней послал. И вот костлявая пришла. Не роптала Юзэфа, нет. Приняла гостью как должное. Смирилась. Отжила свое, намаялась и успокоилась. Накануне молебен себе заказала на припасенные деньги. Заранее позаботилась, еще при жизни. Настя, которая жила у нее и ухаживала за старухой, исполнила ее просьбу, певчих позвала. По старинке отпевали Юзэфу. Всю ночь у гроба псалтырь читали. А утром первый снежок посыпал. Под этот снежок и снесли гроб на кладбище. И засыпали его землей, и крест поставили. Все было, как надо. И похоронили покойницу так, как она хотела.

- Ну вот и проводили Юзэфу в последний путь. Пришло ее время,- сказал дед Карабан, стоя над могилой.- Теперь мой черед.

- Не плачься, Карабан! До ста годков проживешь! Эдакий силач да вояка, ты еще два раза жениться успеешь! - грустно пытались шутить хатынцы.

- Шутки шутками, а все по законам природы,- ответил тогда Карабан...

Вспомнил это Карабан и сказал вслух, не выходя из задумчивости:

- Да, все по законам природы...

- То есть как это по законам природы! - не поняв его, возмутился Савелий,- Это когда старый человек умирает или от болезни какой, тогда и закон! А это... это ж злодейство! - Савелий закашлялся, поперхнувшись табачным дымом от сильной затяжки.

Карабан не возражал, ведь и он думал так же.

- Какой тебе закон на войне,- уже спокойнее продолжал Савелий.- Пришел враг, убил - и все. Как этих семерых. Один жив остался, Петрусев сын. Пуля не задела его, а он упал и притворился мертвым. Выполз из-под трупов, когда стемнело... Три дня немцы не разрешали хоронить убитых. Потом закопали всех разом, и только Дарью сюда свезли, муж тут у нее похоронен. Сказывают, дочка так захотела: на земле вместе всю жизнь прожили, пусть и под землей рядом лежат... Тот перед самой войной помер. Не много Дарья пережила своего Франца, на два годка всего... Да и десанту тому не повезло, почти все в боях с немцами один за другим погибли: и Алешка, радист, хороший парень был, и Федя, что фельдшером у партизан был. Пулями всего изрешетили. Непривычные к лесу, видать, городские...

- Войны, Савелий, без жертв не бывает, и мы не должны сидеть сложа руки,- прервал Савелия мрачный Карабан.

Еще долго говорили мужчины о житье-бытье. А Лёкса все никак не мог слезть с дерева, даже ноги онемели. Но разговор, который он нечаянно подслушал, глубоко запал в его душу, особенно слова Карабана: "Войны без жертв не бывает, и мы не должны сидеть сложа руки".

ЛЁКСИНА МЕСТЬ

Лёкса вошел в Селище, когда солнце над головой стояло. Греть не грело, как летом, но жить под таким солнцем можно было пока и без свитки. До зимы было не так далеко, но и не близко. На этот раз Лёкса нес тетке Марье отточенные вилы.

Не то чтобы другом был ему Юзик, а так, когда придет Лёкса в Селище, тогда и обмениваются новостями мальчишки, о своем житье-бытье рассказывают. Сегодня Юзик был каким-то загадочным. Он сидел на лавке и Лёксу в дом не приглашал. Лицо нервное, в глазах тайна. Приход Лёксы, казалось, и радовал его, и нет. Как будто не вовремя пришел Лёкса. Тот видит, что-то мучает хлопца. И Юзик не выдержал:

- У нас полицай сидит,- доверительно сообщил он, и как будто после этого ему полегчало.

"Так вот почему он не позвал меня в хату!" - отчужденно подумал Лёкса. И спросил:

- А что ему надо?

- Батю уговаривает в полицаи идти. Корову нашу увести хочет. "Если, говорит, пойдешь к нам, оставлю корову, а не пойдешь, заберу".

- Гритько что ли явился? - спросил Лёкса не совсем уверенно.

Будто один Гритько уговаривает селян немцам служить и коров уводит. Но почему-то уж так он подумал.

- Не знаю, как там его...- удивился Юзик.

- Бородатый такой!..- заволновался Лёкса.

- Ага. С бородой...- припоминая, ответил Юзик.

Вышла Марья. Что-то шепнула сыну. Тот кивнул.

Марья ушла в хату.

Накурено в хате. Захмелевший Гритько все дымит и дымит цигаркой, один за другим окурки на пол швыряет. А отец Юзика все подливает в его стакан самогонку. И развязался язык у пьяного полицая.

- Советы для меня, что пе... петля на шее,- бубнил полицай.- Я Советам большой счет могу предъявить. Ты меня понял?

Гритько так хлопнул хозяина по плечу, что и сам еле удержался на табуретке.

- Понял, понял. Я сразу тебя понял,- ответил Иван, переглянувшись с Марьей.

Еще на порог не успел ступить этот бородач, как Марья почувствовала что-то неладное. "Я,- говорит,- за коровой пришел. Командир послал. Молоко раненым партизанам надо". Не растерялась Марья, предложила гостю молока отведать, прежде чем корову уводить. А за молоком и самогонка на столе появилась, закуска всякая. Бородач закурил. И не что-нибудь, а сигареты с фильтром. Фабричные. Где теперь такие возьмешь! Подобрал Юзик один окурок, что бородач в угол хаты швырнул. Глядь - а на нем по-немецки написано. Матери показал. Шепнула Марья что-то сыну. Тот незаметно ушел. А через каких-нибудь десять минут вся деревня знала, что не партизан это, а полицай. Грабить пришел и секреты о партизанах выведывать. На счастье, партизаны неподалеку в засаде были. Сообщили им.

А Гритько все больше пьянел. Он водил по горнице подозрительным взглядом, и его вытаращенные" кровью налитые глаза страшными были.

- Ты слушай меня. Иди к нам, Иван. Когда Советы воротятся, вместе ответ держать будем. А пропади оно все пропадом! Один раз живем на свете! Все ляжем под образа да вылупим глаза. А мне рук все равно не отмыть. Не пр...пр...пррредатель я! Нет! - гаркнул вдруг Гритько, стукнув кулаком по столу, да так, что посуда загремела, а надкушенный огурец, подпрыгнув, покатился по столу и плюхнулся на пол.- Я жжжерт-ва ррреволюции... жжертва Советов. Ррраскулачили меня. Понял? Все отняли. Понял? И остался я, в чем стоял. Забрали все, гады. Усадьбу, скот, все! Ты меня понял? - Гритько, опершись руками в стол, привстал, исподлобья глядя на Ивана, он как бы искал у него сочувствия, искал оправдания себе. Потом махнул рукой и сел.- Э-э!.. Что я? Вот знакомый мой, Тупига! Вот это да! Это не то, что я. У Дир... Дирлевангера он служит. А Дирл... евангер абы кого к себе не берет. Убийцы ему нужны! Вот! А я?.. Что я? Я только на самогон меняю все... все, что у вас забираю. Ну, иногда и с этим пошалить можно.- С этими словами полицай вынул из кармана пистолет, повертел его в руках и вновь в карман засунул.- А корову твою я все равно уведу. У-ве-ду! Потому как это моя ко... ик!.. рова. Понял? Партизаны, сукины дети, мою корову отняли? Отняли! А я у тебя отниму. Потому как мои дети без молока остались.

- Так ты б и отнимал у партизан. Что ты у моих деток отнимаешь? - не выдержал Иван.

- Цыц! Как ты со мной разговариваешь! Не забывай, кто я такой!... У партизан, говоришь? Экий ты... хитрый! Хи-и-итрый! - И Гритько погрозил пальцем.- Попробуй отними у партизан! Страшновато. У тебя легче. Без по-след-стви-я! Понял?..

В этот момент в горницу вбежали Юзик и Лёкса. Еще с порога они закричали:

- Дяденька! Вас там зовут! - и исчезли.

- Меня зовут?.. Кто? - уставился полицай на хозяина. (Тот пожал плечами.) - Пойду погляжу. Может, мои хлопцы...

Встал Гритько и, пошатываясь, вышел в сенцы, открыл двери, на порог ступил. Прогремел выстрел. Гритько не слышал его. Партизанская пуля оказалась меткой. Полицай как-то обмяк весь, колени его подогнулись, и он кубарем скатился на подмерзшую, с пожухлой травой землю.

СКОРЕЕ БЫ ЗАПЕЛИ ЖАВОРОНКИ

Зима выпала лютая, снежная, с завеями. За ночь такие сугробы наметало, что утром не всегда удавалось из хаты выйти. Чуть не каждый день селяне тропинку лопатами от порога до калитки расчищали. Детвора с удовольствием бралась за эту работу. В школу теперь не ходили, уроки учить не надо было. Не было школы ни в Хатыни, ни в соседних деревнях. А если и были в еще более отдаленных, то какая ж мать отпустит свое дитя так далеко в зимнюю стужу, разутое, раздетое, досыта не накормленное? Волки совсем осмелели: собак из будок тащат по ночам. А днем по лесу страшновато идти, мало ли ходит бродяг всяких? На лбу не написано, добрый человек или злой. Да и немцы приказ издали: из деревни не выходить, только по пропускам особым. А коли нет бумаги такой да вышел из деревни, партизан, значит, расстрелять могут. Даже в тех деревнях, где уцелели школы от бомбежки и не разрушены после боев, дети не учатся. Учебников нет, тетрадей нет, писать нечем, а многих молодых учителей угнали в Германию. Старые учителя отказывались учить детей по антисоветским учебникам. А если их насильно заставляли, то все равно из этого ничего не получалось.

Пришел однажды Савелий и рассказал, как повесили немцы старика учителя за то, что тот сказал детям: "Не ходите, детки, в школу, не стаптывайте напрасно отцовские башмаки".

Да и где найдешь учителей? Платить им нечем, жить им негде - все пожар слизал. И еще Савелий рассказал, как одна молодая учительница на уроке от голода, как деревце подкошенное, упала, еле отходили. Часто детям приходится делить свой скудный завтрак с учителями.

Нет, не ходят хатынские дети в школу. Лёкса раз десять перечитал книжку про Чапая, что отец до войны из города привез. Все хатынские мальчишки и девчонки ее перечитали. Вот так и меняются они книжками. У Антошки Лёкса раздобыл книжку про Робинзона. Антось читать не умел, потому что азбуки еще не знал. И Лёкса учил его грамоте. Чем еще заняться в зимнее время? Соберутся иной раз у кого-нибудь да вполголоса частушки партизанские поют. В картишки ребята научились играть, в подкидного дурака. А когда надоест - в "маялку". Игра эта из города каким-то образом до них дошла. Кусочек свинца или олова в пушистый мех зашивали, и эту "маялку" ногой подбивали, кто правой, а кто половчее, тот и левой ногой. И считали при этом: кто больше набьет, не собьется, тот и выиграл. Игра ни уму ни сердцу, но что поделаешь, надо ж чем-то заняться! А когда и это надоест, игрушки мастерили. И не какие-нибудь: пугач и пистолет! А пистолеты, как настоящие, пыжами стреляли. Из такого человека убить можно. Лучше всех пистолеты получались у Вовки Яскевича. Зато Лёкса всех в "маялку" обыгрывал.

Не только играми потешались хатынские мальчишки. Чтобы ноги не отмораживать, научились сами валенки катать. Старый Пучок их научил. Из овечьей шерсти. Начесывали эту самую шерсть овечью, потом выкройку из тряпки накладывали, сверху еще слой начеса. А потом долго все это каталкой раскатывали. И получались валенки, черные, мягкие, теплые. Но только в морозы в таких ходить. Чуть влажный снег - промокают. Правда, и за такими валенками немцы охотились. Приходилось подальше их прятать.

Да, в войну не только валенки, все научишься делать. И по дому много работы выпадало: то дров напилить да наколоть, то скотину накормить. Но самое трудное для Лёксы, и не только для него, а и для всех мальчишек,- это соломорезка. Стой да крути, стой да крути. В глазах круги от такой "крутелки". Хорошо еще, если кто картофельную ботву и солому в корыто подбрасывает, скорее дело идет. А если один! Бегай то туда, то сюда. Намаешься эдак, и от молока откажешься. Приходится частенько на подмогу Антошку звать. Вот так друг другу и помогают.

- Лёкса! - запыхавшись, вбегает в хлев Антось.- Раньше не мог... не отпускали. Дай помогу!

И тут же стал подбрасывать солому. Лёкса, обеими руками взявшись за гладкую, отполированную палку, прикрепленную к колесу с ножами, крутит и крутит колесо. Острые ножи мелко нарезают солому, и сечка золотой трухой сыплется на пол, прямо под ноги. Когда насыплется огромная куча, Лёкса ногами отгребает ее в угол, где еще большая куча лежит, а Антось все подкладывает и подкладывает в корыто солому. А чтобы веселее работалось, друзья частушки тихонько поют, которым Лёкса от Кузьмы научился. Крутит Лёкса колесо и выводит тоненьким голоском:

Вот и день уж недалеко,

Солнце моется в росе.

Немцу я за око - око,

А за зуб ломаю все.

И Антось не отстает. Теперь уже оба поют:

Очень туго немцу стало,

Просто хоть кричи "капут".

Только тень на землю пала -

Партизаны тут как тут.

Много партизанских частушек знают мальчишки. С такими песнями и колесо крутить легче. Хорошо еще, что сегодня ножи острые, А когда притупятся! Силушки не хватает.

- Давай меняться,- говорит Антось.

А Лёкса и вправду уже устал. Лицо раскраснелось, пот бисеринками выступил на лбу и дышит тяжело.

- Ну, давай,- соглашается Лёкса.

Поменялись местами. Лёкса подталкивает солому под ножи и вновь заводит:

Вышли немцы на засаду,

Возле леса залегли.