Для масштабной охоты на ведьм нужно было обосновать необходимость и правомерность их преследования. Дело в том, что многие католические богословы не один век называли рассказы о колдовстве вредным суеверием, ведь чудеса мог творить только Бог или святые силой Божьего слова. Дьявол и его подручные на такое неспособны, как и древние языческие божки, которых священники называли бесами. Еще в X веке был принят документ канонического права Canon Episcopi, согласно которому сама вера в колдовство является предрассудком и ересью.
Поэтому признать, что чудеса, пусть и вредоносные, способны творить и ведьмы, было как-то странно и противоречило доктрине католической церкви. Вот богословы и выкручивались, ища оправдание смене своей позиции в отношении колдовства, ведь утверждение, что сверхъестественную силу ведьмы получили именно от дьявола, было равнозначно признанию их способности к чудесам. А как иначе можно назвать превращение человека в зверя, полеты на метле или призыв градовой тучи?
Обоснование правомерности преследования ведьм шло тремя путями.
Во-первых, нужно было, не умаляя авторитета церкви и ее прежних постановлений, как-то разрешить противоречие между утверждением о том, что дьявол и его подручные не могут творить чудеса, и массовым обвинениями ведьм в колдовстве. Поэтому католические богословы и чиновники Римской курии занимались казуистикой, используя принцип Божьего попущения, то есть позволения Бога творить неправедные дела, противоречащие законам Господа: грешить, совершать злодеяния, колдовать, вступать в союз с Сатаной. Главным аргументом, доказывающим возможность и правомерность такого попущения, является свобода воли человека. Бог намеренно искушает людей, так как наделил их свободой воли, и человек может выбирать, кому служить — дьяволу или Богу. Подобные рассуждения, часто довольно запутанные и противоречивые, есть во всех богословских трудах, оправдывающих охоту на ведьм. И ни один приговор обвинения, вынесенный колдуну или ведьме, не обошелся без формулировки «с Божьего попущения».
Ведьмы
Ганс Бальдунг. 1510. The Metropolitan Museum of Art
Во-вторых, католические священники искали основание для причисления ведьм к еретикам, потому что необходимость борьбы с этими отступниками от истинной веры давно была признана. Чародейство же не считалось ересью, так как маги, колдуны и ведьмы не только не боролись с действующей церковью, но и вообще не касались вопросов догматики. Наличие «пакта с дьяволом» тоже еще не превращало колдуна или ведьму в еретика, если только он не объявлял дьявола богом колдунов и ведьм. По сути, это и было сделано в различных трактатах, в которых дьявол представлен как объект поклонения и центральная фигура особого культа. А это уже явная ересь! И все деяния ведьм, связанные с договором с дьяволом, стали называться «новым колдовством», его не рекомендовалось путать со «старым», вера в которое по-прежнему считалась вредным суеверием[146].
В-третьих, колдовство всегда было индивидуальным занятием. Ни колдуны, ни ведьмы не стремились к огласке своей деятельности и к общению с «коллегами». Возможно, ведьмы и были чуть более общительными, нежели их «коллеги»-мужчины, но до создания массовой организации типа секты им было далеко. Однако наличие такой организации требовалось для признания ведовства ересью. А раз тайного заговорщического общества у ведьм не было, инквизиторы его придумали. Все, кто занимается колдовством, утверждали представители католической церкви, — это слуги Сатаны, они часть его воинства. А если ведьмы поклоняются дьяволу, то у них должна быть и своя церковь, точнее, «синагога Сатаны». Доказательством же существования «синагоги Сатаны» и особого дьявольского культа стали мифы и легенды о шабашах ведьм.
На первых порах в колдовстве обвиняли членов еретических организаций, например тамплиеров или вальденсов[147]. Так, в 60-х годах XV века в графстве Артуа состоялся громкий процесс над несколькими женщинами и одним мужчиной, которых не только причислили к секте вальденсов, но и обвинили в колдовстве. Из признаний обвиняемых следует, что они повинны в принадлежности
к проклятой и осужденной секте вальденсов, а также в том, что, будучи членами этой секты, они поклонялись идолам, отреклись от истинной веры и совершили содомский грех с демонами; отвергли нашего Творца, отказались от Святых Даров и презрели все священные реликвии, почитаемые святой церковью; пообещали дьяволу не ходить в церковь, не получать причастия, скрывать свою принадлежность к секте, а потому не ходить на исповедь или же не говорить правды; бросать крест на пол и, оказывая ему всяческое презрение, попирать его ногами; взывать к дьяволу и получать от него ответы; также они повинны в заключении соглашения и договора с дьяволом, в оказании почестей дьяволу и принесении ему жертв, в исполнении множества мерзких приказов дьявола[148].
На основании признаний и оговоров всего было арестовано тридцать два человека, из них четыре проститутки.
Одновременно с расширением сферы своей активности инквизиция была озабочена необходимостью оправдать преследование ведьм. Поэтому появляются разнообразные антиведьминские трактаты, авторами которых были главным образом представители святого трибунала, стремившиеся доказать важность своей работы. Например, каталонский инквизитор, доминиканец Николас Эймерик (1320–1399) написал одиннадцать томов богословских сочинений, из которых до нашего времени дошло только руководство по охоте на ведьм Directorium Inquisitorum. Глава испанской инквизиции Торквемада благоволил к Эймерику, но король Хуан Арагонский изгнал слишком деятельного доминиканца из своих владений за чрезмерную жестокость[149].
Известный французский инквизитор, монах-доминиканец и демонолог Никола Жакье (ум. 1472) прославился своими работами, обличающими еретиков. Наиболее известен его Tractatus de Calcatione Demonum («Трактат о следе демона»), в котором Жакье связывает еретиков и дьявола. Позднее же он полностью переключился на обличение колдовства как разновидности ереси, сосредоточившись на особенностях заключения договора с дьяволом, благо объекты исследования у него всегда были под рукой. Итогом такой работы стал трактат «Бичевание колдовской ереси», написанный в 1458 году. Главной задачей этого труда было опровержение канона Episcopi и доказательство, что колдовство является новой ересью, причем худшей из всех известных, так как ведьмы вовсе не заблуждались, как обычные еретики, а осознанно и преднамеренно отрекались от Бога и католической церкви[150].
Джироламо Висконти (ум. ок. 1477) в своем труде, написанном, что характерно, не на латыни, а на английском, доказывал реальность колдовства. Его Little Book on Witches была явно предназначена для широкого круга грамотных читателей, а не только для богословов. Главным основанием для обвинения и сожжения ведьм, с его точки зрения, является их вера в собственные заблуждения. Поэтому женщин не оправдывает даже тот факт, что они психически ненормальные. Ведь дьяволу они все равно поклонялись, пусть и только в своем воображении. А тех, кто защищал ведьм и жалел их, следовало отлучать от церкви, утверждал Висконти[151].
К апологетике охоты на ведьм подключились и солидные теоретики-богословы. Например, Иоганнес Нидер (1380–1438) — профессор теологии Венского университета, автор печатного труда, в доступной форме объяснявшего сущность колдовства. Его трактат «Муравейник» (Formicarius) пользовался большой популярностью, переиздавался семь раз и хорошо известен до настоящего времени среди историков Средневековья и исследователей европейской демонологии. Правда, в отличие от инквизиторов, Нидер допускает, что все колдовские превращения и полеты ведьм являются плодом их больного воображения, хотя и обвиняет в этом дьявола. Он приводит несколько примеров, когда дьявол, вселившись в тела женщин или совокупившись с ними, заставлял несчастных одержимых совершать странные и страшные вещи. Например, будучи еще студентом Кельнского университета, Нидер знавал одну шестнадцатилетнюю девушку, которая проглотила муху. А муха была дьявольского происхождения, и девушка стала одержимой. А еще дьявол во время совокупления с женщиной мог подсаживать в нее яйца муравьев, тем самым полностью подчиняя себе ведьму[152]. В общем, фантазия авторов трактатов о колдовстве была неиссякаемой.
Сочинение Нидера имело успех и вызвало большой интерес на Базельском соборе (1431–1449), на котором прелаты и богословы, собравшиеся со всей Европы, обсуждали церковные реформы и пути борьбы с ересью. Влияние «Муравейника» было огромно. Достаточно сказать, что авторы «Молота ведьм» постоянно ссылаются на сочинение Нидера, а первые шесть изданий всемирно известного пособия по охоте за ведьмами включали Formicarius в качестве приложения.
Натюрморт с книгами
XV век. The Rijksmuseum
Следует отметить, что среди образованных людей были и те, кто скептически относился к рассказам о злодеяниях ведьм. Не отрицая в целом возможности колдовства, что в ту эпоху было естественным, некоторые богословы брали на себя смелость опровергать наиболее одиозные утверждения инквизиторов. Например, можно отметить приора монастыря Сен-Жермен Вильгельма Эделина. В 1453 году его привлек к суду епископ Эвре за то, что Эделин в своих проповедях отрицал возможность ведьм летать по воздуху. На суде его обвиняли в сговоре с дьяволом, который заключил союз с клириком ради пропаганды еретических взглядов о невозможности колдовства. В итоге Эделин на суде признался, что действовал по наущению дьявола, чем еще больше подкрепил веру в происки нечистого духа и в возможность союза с ним. Признание и истинное раскаяние приора позволили суду заменить костер на пожизненное заключение[153]. История Вильгельма Эделина весьма показательна и объясняет, почему так мало находилось скептиков, выступавших в защиту ведьм.
Однако даже в то сложное и опасное время встречались такие честные и самоотверженные люди. Против охоты на ведьм выступал Иоганн Вейер — врач и демонолог, автор трактата «Псевдомонархия демонов». Он написал несколько серьезных медицинских трудов и книгу De praestigiis daemonum («Уловки демонов»), в которой доказывал неправомерность преследования тех, кого католическая церковь называла ведьмами. Он считал, что большинство ведьм — просто больные с медицинской точки зрения женщины. Вместе с тем он верил в дьявола и его легионы, предводителей которых описал в «Псевдомонархии демонов», хотя и отрицал то, что дьявол наделяет ведьм силой причинять людям вред. Вейер считал, что вера в ведовство — плод работы Сатаны, и церковь, поддерживая эту веру, играет ему на руку. Все зло, приписываемое ведьмам, на самом деле совершает Сатана[154].
Здравомыслящие и честные люди были и среди католических священников. Наиболее значимую попытку остановить охоту на ведьм предпринял немецкий священник, иезуит Фридрих Шпее (1591–1635). Он написал работу «Предостережение обвинителям», а собранные им материалы представляют собой отчет о самых кошмарных пытках и способах дознания, свидетелями которых ему довелось быть. Будучи образованным теологом, Шпее не только обвинял инквизицию в жестокости, но и доказал полную несостоятельность теории колдовской ереси.
Выпускник иезуитского колледжа, Шпее сам участвовал в расследовании дел, связанных с ведьмами, и исповедовал приговоренных к сожжению. Несмотря на довольно смелую критику жестоких и несправедливых судилищ, фон Шпее удалось избежать преследования инквизиции. Чтобы искупить свой грех участия в осуждении невинных, Фридрих до конца жизни служил священником в больнице для прокаженных и умер, заразившись чумой, когда исповедовал смертельно больных. Но так и не смог никому ничего доказать[155].
И хотя работа фон Шпее считается памятником разуму и гуманизму, большинство исследователей ведьмовских процессов в Европе признают, что «Предостережение» не имело серьезного влияния ни в светских, ни в церковных кругах: слишком сильна была вера в дьявола и его прислужниц в охваченной ведьмофобией Европе. Нескольким здравомыслящим людям было явно не под силу справиться с массовым психозом.
Чем дальше, тем больше борьба с колдовством и сатанизмом выходила на первый план. Особенно активно за поиски ведьм взялись, когда в 1451 году папа Николай V расширил полномочия инквизиции до рассмотрения всех видов чародейства, даже если они не носили явных признаков ереси. Богословских трудов, посвященных этой теме, становилось все больше, а в обществе нарастала настоящая истерия и ведьмофобия.
Подробнее остановимся на самом известном труде в этой области — трактате «Молот ведьм» авторства доминиканских монахов Якоба Шпренгера и Генриха Крамера (Инститориса). Этот труд не только теоретический: значительную его часть составляет практическое пособие по выявлению, допросам и наказанию ведьм. Он хорошо иллюстрирует отношение общества позднего Средневековья и к ведьмам, и к женщинам вообще.
Оригинальный текст «Молота ведьм» предваряла булла папы Иннокентия VIII Summis desiderantes («Желательные оповещения»). В некоторых изданиях XX века этот документ отсутствует, а зря: он многое объясняет. В нем наместник Бога скорбит о том, что «очень многие лица обоего пола пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от католической веры, впали в плотский грех с демонами… и своим колдовством, чарованием, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, хлебные злаки, виноград…» Далее, перечислив разнообразный вред, который причиняется колдовством, папа сообщает, что своим «апостольским посланием» он назначил разобраться со всей этой мерзостью двух «своих возлюбленных сынов»: Генриха Инститориса и Якоба Шпренгера[156]. Инститорис — это латинский псевдоним Генриха Крамера, который он взял после получения звания доктора богословия. Так было принято в то время: например, Мишель де Нотрдам получил латинское имя Нострадамус. Поэтому в изданиях, выходивших до конца XX века, авторами «Молота ведьм» значатся Г. Инститорис и Я. Шпренгер.
Главным инициатором создания этого одиозного труда, по-видимому, был доминиканский монах, инквизитор Генрих Инститорис (1430–1505), которого за фанатичную жестокость выдворили из нескольких германских городов, несмотря на поддержку папы Иннокентия VIII. Так, под руководством Крамера-Инститориса в течение одного только 1484 года в Вормсе было сожжено 85 человек. В Тироле, чтобы доказать правомерность преследования ведьм, он уговорил проститутку спрятаться в печи и вещать оттуда, изображая дьявола. По требованию инквизитора распутница обвиняла разных людей в колдовстве, а Инститорис потом арестовывал их и пытал. Это сильно разозлило местных жителей. Епископу Бриксенскому с трудом удалось изгнать чрезмерно увлекшегося инквизитора. В 1485 году, отказавшись от уже подготовленной массовой казни, Инститорис спешно бежал из Инсбрука[157].
После того как даже папская булла не смогла вразумить местных жителей, несогласных с действиями инквизиции, доминиканец, видимо, и решил написать книгу, в которой раскрывалась бы вся мерзость ведьм и обосновывалась необходимость охоты на них. Будучи более практиком, нежели теоретиком, этот инквизитор привлек к работе над первой, идеологической частью книги профессора теологии, декана Кёльнского университета, тоже доминиканца Якоба Шпренгера (1436–1495).
Своеобразным эпиграфом к «Молоту ведьм» можно было бы взять фразу, которая отражает суть этой всемирно известной книги:
Из всех предпосылок следует заключить, что католично и правоверно утверждение, что существуют ведьмы, которые с помощью дьявола в силу заключенного с ним договора и с Божьего попущения могут совершать чародейства, что не исключает, однако, и того, что они способны морочить народ разными иллюзиями и обманом чувств[158].
Каждая строка «Молота» доказывает два крайне важных для инквизиции положения. Во-первых, опасность представляют именно ведьмы, а не колдуны, так как женщины по натуре своей греховнее, лживее и злопамятнее мужчин. Во-вторых, ведьмы, хоть и являются орудиями в руках дьявола, становятся таковыми по доброй воле, поэтому должны быть уничтожены. Чтобы доказать эти два положения, авторы приводят массу аргументов из личного опыта и ссылки не только на христианских авторитетов, таких как Августин Блаженный и Фома Аквинский, но и на философов Античности. В тексте «Молота», особенно в первой его части, постоянно мелькают имена Аристотеля, Сократа, Птолемея, Гиппократа и других. Это должно было повысить авторитет трактата среди ученых католиков и богословов. Но главное в книге, конечно, обоснование правомерности и необходимости уничтожения ведьм, даже если их придется сжигать сотнями.
«Молот ведьм», первое издание которого вышло в 1487 году, состоит из трех частей.
Первая часть посвящена доказательству реальности ведьм и дьявола и опровержению аргументов скептиков, считавших все это плодом больной фантазии. С точки зрения авторов, является ересью и заслуживает осуждения даже само сомнение в существовании ведовства и колдовства, договоров с дьяволом, соития с ним и других мерзостей шабаша. Причем акцент сделан на том, что женщины отличаются низкой и злостной натурой и склонны к колдовству. Вообще, указывают создатели «Молота ведьм», «женщины имеют недостатки как в душе, так и в теле, поэтому нет ничего удивительного в том, что они совершают больше позорных деяний, чем мужчины»[159].
Рассуждениям о мерзости женщин и о разных сексуальных извращениях уделено настолько много внимания, что невольно возникает сомнение в психической нормальности автора первой части, каковым, вероятно, является профессор Шпренгер. Впрочем, эти же отклонения есть и у Инститориса, что, возможно, связано с внутренним конфликтом католических богословов, сексуальные потребности которых подавлялись законом целибата, а любая мысль о женщине вызывала столь греховные чувства, что клирики поневоле начинали думать о колдовстве.
Очень показательно заявление одного из авторов «Молота ведьм»: «Ведь из всех видов борьбы борьба со своей похотью тяжелее всех». Ибо «центр силы демонов в чреслах людей». Однако указывая на то, что дьявол постоянно совращает людей, авторы «Молота ведьм» в очередной раз подчеркивают, что делает нечистый это с «Божьего попущения»[160].
Доказывая склонность женщины к союзу с дьяволом, Шпренгер и Инститорис даже ссылаются на этимологию латинского слова femina (женщина), которое, с их точки зрения, происходит от fidus («вера») и minus («меньше»). Значит, женщина — это та, кто имеет меньше веры. «Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятия чародейством». «Да будет прославлен всевышний, — пафосно восклицает автор, — по сие время охранивший мужской род от такой скверны. Ведь в мужском роде он хотел для нас родиться и страдать. Поэтому он и отдал нам такое предпочтение»[161].
Иллюстрация к роману «Путешествие в полуденные области Франции» Морица Августа фон Тюммеля
Томас Роулендсон. 1822. The Metropolitan Museum of Art
Кроме описаний сексуальных извращений ведьм и других мерзостей типа пожирания детей, важное место в первой части занимает рассуждение о Божьем попущении и попытки как-то объяснить очевидную странность: если столь ужасные вещи ведьмы творят с Божьего попущения и предаются дьяволу тоже только с Божьего попущения, то зачем это Богу? Оказывается, все очень просто: попущение нужно «для искушения добрых и наказания злых».
Вторая часть «Молота ведьм» посвящена раскрытию сути колдовства и его разновидностей, причем акцент делается на вредоносных проявлениях чародейства. Ведьмы не только насылают град на поля и порчу на людей, они умерщвляют младенцев и используют их тела для изготовления волшебной мази. По уверениям авторов трактата, колдуньи варят и едят собственных детей, не говоря уже о чужих. Так, некий «судья в Болтинге рассказывает, что в Бернском округе тринадцать детей были съедены ведьмами». И под пытками женщины признались в злодеянии и рассказали, как они подстерегают некрещеных детей[162].
В этой части тоже много внимания уделяется различным сексуальным извращениям, начиная от соблазнения дьяволом священников и монахов, заканчивая таким специфическим колдовством, как воровство ведьмой мужских членов. Рассказывается несколько случаев, связанных с этим противоестественным чародейством. Такому колдовству обычно подвергаются молодые люди, чем-то не угодившие ведьмам: однажды утром они обнаруживают у себя вместо мужского достоинства гладкую кожу. Вернуть им столь важную часть организма могут только сами ведьмы, а их еще надо на это уговорить или заставить. Но есть ведьмы, которым одного такого злодеяния бывает недостаточно, они буквально коллекционируют члены. «Наконец, — пишут авторы этого «ученого» трактата, — что нужно думать о тех ведьмах, которые такие члены в большом количестве, до двадцати или тридцати членов зараз, скрывают в птичьем гнезде или в ящике, где они движутся, как живые, и принимают пищу, что многие видели и что повсеместно известно?»[163] А что нужно думать об авторах эпохи Возрождения, сочиняющих подобные страшилки для богобоязненных мужчин?
Видимо, Шпренгер и Инститорис посчитали, что в первой части напугали читателей недостаточно, и во второй собрали всевозможные эротические фантазии. Вообще, сексуальная тема была явно любима католическими богословами, без нее не обходится ни один трактат, посвященный ведьмам. Авторы не отрицают, что договор с дьяволом может заключить и мужчина, но мужскому колдовству отведено в трактате очень скромное место: лишь одна глава из шестнадцати во второй части.
Третья часть «Молота ведьм» еще более мрачная и тяжелая для восприятия, так как в ней подробно рассматриваются все способы расследования ведьмовских дел и методы дознания. Авторы скрупулезно перечисляют все вопросы, которые нужно задавать подозреваемой в колдовстве, чтобы вынудить ее признаться в своих злодеяниях. Потому что признать полностью виновной ведьму можно было, только если она сама сознается в этом. А вот для того, чтобы сделать ее подозреваемой в колдовстве и на этом основании арестовать, достаточно, как уже отмечалось, показаний двух свидетелей или даже слухов. Поэтому авторы трактата уделяют серьезное внимание процессу поиска и допроса свидетелей.
Арестованную ведьму предварительно осматривали, чтобы найти у нее не только защитные амулеты, но и метки дьявола, причем часто делали это публично при свидетелях, судьях, инквизиторах. Женщину раздевали догола и сбривали все волосы на теле, так как метка дьявола могла скрываться под ними. Осматривали тщательно, во всех интимных местах, что для женщины уже было пыткой.
Необходимость пыток не только не скрывается, но и подчеркивается. «По закону никто не может быть присужден к смертной казни, если он сам не сознался в преступлении, хотя бы улики и свидетели и доказывали его еретическую извращенность. О таких обвиняемых и идет здесь речь. Чтобы добиться признания, такая ведьма подвергается пыткам»[164]. То есть для смертного приговора необходимо было личное признание ведьмы, и этот юридический казус во многом объяснял упорный отказ женщин признавать свою вину даже под пыткой.
Умению вести допрос и правильному выбору экзекуций придавалось большое значение, поэтому главное место в третьей части «Молота ведьм» занимает описание процедуры дознания, последовательности пыток и различных способов духовного очищения, например с помощью раскаленного железа. Наряду с пытками, на которые инквизиторы были весьма изобретательны, рекомендуется прибегать к шантажу и обману, чтобы вынудить ведьму прекратить сопротивление и признаться в своих злодеяниях. Предлагается, например, арестовывать несовершеннолетних дочерей ведьмы и заставлять их давать показания против матери. В итоге «этот религиозный процесс достойным образом заканчивается заключительным приговором»[165].
После знакомства с «Молотом ведьм» становится понятно, почему оправдательных приговоров во время судебных процессов было очень мало. Если за дело брались инквизиторы, то они добивались от подозреваемых признания в любых преступлениях. И хотя после ареста ведьм передавали в светские суды, но руководили процессом все равно члены святого трибунала.
Немецкий историк и общественный деятель XIX века Иоганн Шерр с сарказмом написал о «Молоте ведьм»:
Эта романтическая книга, ставшая священной для всех инквизиторов и написанная <…> желчью монаха, обезумевшего от фанатизма, корыстолюбия, сладострастия и зверской жестокости[166].
И нужно отметить, что именно «Молот ведьм» стал своеобразным спусковым крючком, вызвавшим настоящий массовый психоз ведьмофобии как в католической, так и позднее в протестантской Европе.
Однако для причисления ведьм к еретикам необходимо было доказать еще и наличие у них организации, что оказалось сделать сложнее, чем доказать их союз с дьяволом. В этом случае использовали разнообразные, часто древние, слухи о сборищах ведьм в особые дни — точнее, в лунные ночи. Эти сборища католические богословы первоначально называли «синагогами Сатаны», что, видимо, было как-то связано с преследованием морисков в Испании. Но более известным названием ведьмовских собраний стало слово «шабаш».
Считается, что впервые термин «шабаш» был использован в судебных процессах над тулузскими ведьмами в середине XIV века. Массовый характер казней (600 ведьм и колдунов), казалось бы, доказывал наличие сильной, многочисленной организации. Но в действительности такое количество жертв доказывает только жестокие пытки, оговоры и массовые доносы. «Имея опыт борьбы с катарским дуализмом, инквизиторы Лангедока под пыткой вынудили обвиняемых к признанию и противопоставили истинной церкви ночную антицерковь, которая поклоняется Сатане, принимающему козлиное обличье, отрицает Христа, оскверняет облатку (гостию), нарушает спокойствие кладбищ и предается оргиям»[167].
По другой версии, еще раньше шабашами называли свои собрания представители мистической пантеистической секты тюрлюпенов[168], образованной в XII веке во Франции, в районе Дуэ и Арраса. Обвиненные в поклонении дьяволу и разных сексуальных мерзостях члены секты были частично казнены, частично осуждены на пожизненное заключение в первой трети XV века. Правда, тогда еще мифологическая картина шабаша не оформилась в сознании общества, он только упоминался.
Происхождение слова «шабаш» достоверно не установлено. Чаще всего название ведьмовских сборищ связывают с еврейским еженедельным праздником саббат (суббота). Это вполне вероятно, так как в некоторых местах шабаш называли еще и синагогой, что тоже связано с иудеями. Не исключено, что в европейском церковном лексиконе слово шабаш появилось в связи с преследованием марранов — крещеных евреев Испании. Приняв христианство формально, многие марраны продолжали соблюдать иудейские ритуалы, в частности собирались на еженедельные молитвы в саббат — субботу.
Шабаш ведьм с дьяволом во главе
Луи Буланже. 1835. The Metropolitan Museum of Art
Однако с такой трактовкой этимологии слова «шабаш» согласны не все исследователи. Так, М. Саммерс приводит несколько других версий, в том числе забытых в настоящее время. Например, французский историк Альфред Мори (1817–1892) считал, что «шабаш» происходит от искаженного слова «вакханалия». Другой вариант этой же версии сводится к тому, что название ведьмовским сборищам дало не слово «вакханалия», а сама ее суть. В связи с этим приводится имя фригийского божества Сабазия, который считался аналогом Вакха и покровительствовал распущенности и пьянству. Но слово «вакханалия» даже отдаленно не похоже на «шабаш», а о фригийском божестве Сабазии средневековые обыватели, вероятно, даже и не слышали.
Концепция шабаша была разработана в XV–XVI веках связанными с инквизицией теологами специально для доказательства не только мерзости ведовства, но и его организованности, что позволило приравнять ведовство к ереси.
В описании шабашей слились воедино древние мифы, легенды о чародействе, картины богохульств, оргий и поклонения дьяволу. Причем более современные сторонники гонений на ведьм, такие как Монтегю Саммерс, признавали, что составить общую картину шабаша невозможно, так как рассказы ведьм противоречивы и часто содержат взаимоисключающие и совершенно абсурдные детали. И это не удивительно, так как в ужасе от пыток люди выдумывали эти детали на ходу. Как отмечалось в описаниях признаний ведьм, «клоунада и шутки сочетались с обстоятельствами, внушающими ужас, ребячество и смех — с неописуемыми мерзостями»[169].
Но если не вдаваться в детали, то из описаний в отчетах инквизиторов складывается общая картина шабаша. Он предстает перед нами как тайная ночная сходка, точнее слет, на котором ведьмы, колдуны и другие сверхъестественные существа проводят ритуалы общения с духами и поклонения темным силам, в первую очередь дьяволу. Эта сходка напоминает собрания средневековых цеховых гильдий, которые включали торжественную часть, присягу неофитов совету гильдии и главному мастеру, отчет о делах, чествования знатных мастеров и в заключение — пиршество, часто довольно шумное и с неумеренными возлияниями.
Такое сходство вполне объяснимо: воображение инквизиторов и свидетелей рисовало привычную картину, которую многие наблюдали в жизни.
Так же как и на собрании гильдии, на шабаше присутствуют представители одной «профессии», а посторонних туда не допускают. Там собираются ведьмы, колдуны, демоны, а иногда и сам дьявол, который может предстать в образе козла, черного кота или черного человека.
Шабаш ведьм
Корнелис Сафтлевен. Ок. 1650. The Art Institute of Chicago
Шабаши обычно происходили в удаленных и загадочных местах: на возвышенностях и холмах, на месте бывших языческих святилищ (например, на горе Брокен в Германии), в глухих лесах, на перекрестках дорог или на берегах озер. Описывают также шабаши на кладбищах или в развалинах древних строений.
До места сбора ведьмы отправлялись верхом на палке или метле, на козле, свинье или же на прислуживающем им бесе. Для того чтобы подняться в воздух, колдуньи, раздевшись догола, мазались волшебной мазью, сваренной по дьявольскому рецепту из жаб и трупов некрещеных младенцев. Оседлав свое транспортное средство, ведьма тихо произносила следующие слова: «Взвейся вверх и никуда» (нем. Oben auss und nirgends an)[170]. По другим источникам, заклинание полета может быть иным. В трагедии «Макбет», например, Шекспир (в русском переводе Бориса Пастернака) вложил в уста ведьм более философские слова: «Зло есть добро, добро есть зло. Летим, вскочив на помело!»
«Среди урагана и бури в самом сердце темного шторма струился поток ведьм, восседающих на своих метлах, быстро двигаясь к месту предполагаемого шабаша, их крики и злобный смех заглушали рокот стихий и смешивались во внушающем страх диссонансе с безумным воем воздушных потоков»[171] — так поэтично описал полет ведьм на шабаш Монтегю Саммерс. Это напоминает Дикую охоту из языческих мифов германских народов, и, возможно, картина полета на шабаш действительно родилась из предания о призрачных воинах, летящих в грозовых тучах.
Однако на суде многие ведьмы и колдуны отмечали, что собрания их ковена проходили не очень далеко, поэтому они шли туда пешком, а некоторые «направлялись на встречу с дьяволом в карете, запряженной шестеркой коней»[172].
Центральным моментом шабаша считалось поклонение дьяволу. Вновь прибывшие ведьмы кланялись ему, встав на колени, а если он являлся в образе козла, то целовали его под хвост. Наиболее злобным ведьмам дьявол выказывал свое благоволение, наделял колдовской силой и совокуплялся с избранными. Участницы шабаша приносили дьяволу клятву верности, торжественно отрекались от Бога, Богородицы и святых, посвящали себя Сатане и издевались над христианскими святынями — например, топтали крест и гостии, плевали на них. Дьяволу приносили жертву, как правило, животное или младенца.
На шабаше дьявол часто подписывал договор с теми из новых ведьм, кто прибыл по рекомендации более опытных «коллег». Здесь же ведьмы получали печать дьявола.
Затем начиналось традиционное пиршество.
Самая старая колдунья, царица шабаша, садилась рядом с Сатаной, и все собирались вокруг трапезы. Особенно много тут поедалось жаб, трупов, печенок и сердец детей, умерших некрещеными. После пира возобновлялись танцы, причем сам Сатана не прочь был принять в них участие или же исполнять роль оркестра. Мария Девин, бедная девушка, сожженная в Валансьене, рассказывала, что она слышала, как Сатана однажды пел комическую песню[173].
После следует оргия, во время которой ведьмы и черти предаются чудовищному блуду.
Шабаш ведьм
Клод Жилло. Ок. 1700–1720. The Metropolitan Museum of Art
Важную роль в шабаше играли танцы, которые оценивались как акт поклонения дьяволу. В далеком прошлом вообще все танцы были ритуальными, а в случае с ведьмовскими собраниями их описывали в особо извращенном виде. Рассказывали, что ведьмы танцевали спинами друг к другу либо совершали непотребные телодвижения. И это напоминает танцы скандинавских ведьм во время сейда.
Историй, связанных с собраниями ведьм, в источниках той эпохи довольно много. Вот характерный пример рождения одной легенды о шабаше.
В 1669 году эпидемия нервных болезней охватила местечки Кутанс, Каретан и Ла-Эйе-де-Пюи в Нижней Нормандии. Местные врачи, бессильные против напасти, поставили традиционный в то время диагноз — порча. А раз это порча, то рядом должны быть и ведьмы. Местные священники начали расспрашивать обо всех странных случаях и неблагонадежных людях. В скором времени накопилось достаточно рассказов о странных событиях, в том числе о ведьмах, летевших по воздуху. Оказалось, что их видели многие местные жители. Например, Жак ле Буланже целых полчаса наблюдал, как по воздуху летели обнаженные люди. Мишель Марэ поведал, что видел, как двести с лишним человек нагишом танцевали возле Ла-Эйе-де-Пюи. Исаак Марэ, заснув в лесной хижине, проснулся от шума и увидел целую толпу обнаженных людей, которые обступили козла, держа в руках черные свечи.
Некоторые крестьяне утверждали даже, что видели среди них и священников, которые служили мессы, стоя на голове. Общую картину по итогам опросов описал в своем письме местный священник:
Этот шабаш был в точности такой, как те, о которых пишут в книгах, всегда и повсюду. Ведьмы натерлись мазью, и высокий человек с рогами унес их через дымоход. Развлекались они тоже согласно обычаю: сначала танцы, потом то, что они называют «удовольствием», потом резали младенцев на части, варили их на огне вперемешку со змеями, принимали от дьявола порошки для порчи, подписывали договор с хозяином, огромным козлом, собственной кровью и тому подобное, вплоть до черных свечей. Единственное, чем был примечателен этот шабаш в Ла-Эйе-де-Пюи, так это тем, что дьявол, ради пущей надежности, часто метил своих слуг печатью. Чрезвычайно необычно также и то, что более ста священников опознали как участников этих сборищ. Я, со своей стороны, убежден, что все, о чем говорили на процессе, чистая правда, и верю в то, что дьявол, приняв облик крысы, на самом деле разговаривал с одним обвиняемым, мальчиком десяти лет[174].
Тема шабашей была необычайно популярна. О них вещали священники на проповедях и рассказывали ученые в трактатах, посвященных охоте на ведьм. Картины шабашей, одна фантастичнее другой, появляются и в художественных произведениях. Одним из первых красочно описал шабаш в своей поэме Мартен Ле Фран — личный секретарь антипапы Феликса V, низложенного и отказавшегося от своего папского титула в 1449 году. Поэма, написанная в 1440–1442 годах, называется «Защитник дам», хотя ни о какой защите речь в ней не идет. В поэме впервые на французском языке (а не на латыни) рассказывается о деяниях колдунов, о полете на шабаш и о поклонении дьяволу. Вот так описывает Ле Фран огромное количество ведьм, летевших на свое сборище на метлах или палках:
Чтобы принять участье в мерзкой синагоге,
Десяток тысяч старушенций вместе.
Прежде чем заняться колдовством и принять участие
В сатанинской оргии, женщины эти встречали демона:
В обличии кота или козла
Узрели они тут же дьявола,
Которого поцеловали в зад
В знак добровольного ему повиновенья.
Изображения шабаша можно найти в произведениях Шекспира, в «Фаусте» Гёте, на живописных полотнах Ганса Роттенхаммера, Корнелиса Сафтлевена, Франсиско Гойи и других художников.
Обобщенную картину дьявольского сборища подозреваемые в ведовстве женщины на допросах дополняли множеством самых невероятных деталей, большую часть которых выдумали сами инквизиторы, а сломленным ужасом и пытками жертвам оставалось только повторить, что от них требуется. Бывало, фантазии рождались и в воспаленном мозгу психически нездоровых женщин, которые и до застенков инквизиции были не в себе. Так или иначе, истории о шабаше вызывают ужас, отвращение и недоумение, как подобное могло прийти людям в голову.
Французский врач Поль Реньяр, занимавшийся изучением документов допросов ведьм, отмечает:
…они производят весьма тяжелое впечатление. В них бессмысленное примешивается к ужасному, вульгарное встречается наряду с возвышенным, мужество обвиняемых поражает, а тупость судей коробит душу: чувствуешь, что вращаешься среди безумцев, но затрудняешься сказать, кто же из них сильнее помрачен — несчастные ли, обвиняющие себя, или судьи, их приговаривающие. Чтение таких процессов одновременно и грустно, и смешно[175].
В литературе, посвященной колдовству и охоте на ведьм, нередко встречается понятие «черная месса», которой, по убеждению авторов, заканчиваются шабаши. Описывают ее и ортодоксальные католические авторы, такие как М. Саммерс, и историки, находившиеся в оппозиции к церкви, — например, Жюль Мишле, считавший черную мессу формой крестьянского протеста против католической церкви.
Ведьмы и демоны
Агостино Венециано. Ок. 1515–1525. The Metropolitan Museum of Art
И у тех и у других черная месса выглядит крайне отвратительно, но наряду с общими для шабаша признаками оргий, кровавых пиров и других безумств в ее описании доминирует идея надругательства над ритуалами настоящей церковной службы. Это некая пародия на мессу: молитвы читают наоборот, дьяволу кланяются, повернувшись к нему спиной, топчут крест и гостию и т. д. Роль священника, проводящего мессу, выполняет сам Сатана. Известный демонолог Пьер де Ланкр (1553–1631) в одном из своих трактатов описал дьявола, возглавлявшего шабаш. Сатана предстает перед своими поклонниками в облике козла, облаченного в одеяние священника и читающего молитвенник в переплете из волчьей шкуры[176].
То есть ведьмы и колдуны вместо Бога славили Сатану, и вся обрядность черной мессы и шабаша являлась своеобразным зеркальным отражением, пародией на церковную службу. Однако именно это и заставляет усомниться в реальности подобного действа, которое так хорошо вписывалось в выработанную богословами картину ереси ведовства. И сомнения, которые нередко высказывают историки, не лишены оснований.
Дело не только в том, что не стоит доверять признаниям, полученным под пытками. Не менее важно, что католические богословы, подчеркивая преступный характер колдовства, делали акцент на извращении ведьмами самого важного богослужения и дополняли нелепые фантазии, рожденные в больном мозгу жертв инквизиции, собственными выдумками. Так, инквизитор Жакье в 1458 году рассказывал, как предавшийся дьяволу священник не ограничивался распространенным осквернением гостии, а совокуплялся в церкви, собирал свое семя, смешивал его с елеем и творил другие мерзости. Это должно было подчеркнуть крайнюю степень богохульства обвиняемого священника[177].
К тому же термин «черная месса» получил распространение только в самом конце XIX века, когда стало модным увлечение разными мистическими идеями и сатанизмом. Как отмечает Р. Х. Роббинс, впервые этот термин использовали в Англии в 1896 году[178]. Большинство рассказов о черной мессе изобилует извращениями, порнографическими деталями и откровенным садизмом. Следовательно, сатанинская месса была, по сути, мифом извращенцев, не имеющим ничего общего с реальностью.
Так или иначе, описание сатанинского шабаша (с черной мессой или без нее) должно было доказать организованность ведьмовских собраний, приравнять их к секте. Миф о черной мессе выполнял задачу, поставленную священнослужителями: обосновывал правомерность преследования ведьм как еретиков.
Но при всей фантасмагоричности и бредовости описаний шабаша историки не отрицают сам факт тайных собраний ведьм в эпоху позднего Средневековья. Причем некоторые особенно устойчивые фантазии, такие как полет на метле и встреча с дьяволом и бесами, можно объяснить воздействием галлюциногенных веществ. Их ведьмы использовали для своих зелий и легендарной «летучей мази», в состав которой, по описаниям, входили такие травы, как белладонна (сонная дурь, как называют ее в народе), шалфей, корень мандрагоры и разнообразные грибы. А видения полетов ведьм и их рогатого предводителя для той эпохи не более необычны, чем видения Девы Марии, святых и ангелов. О том, насколько эмоционально неустойчива и психопатична была эпоха Возрождения в целом, мы уже говорили в предыдущих главах.
Черная месса
XVII век. The Metropolitan Museum of Art
Таким образом, к началу XVI века сформировалась вполне стройная концепция «нового» колдовства как разновидности ереси, концепция, основанная не только на теоретических философских выкладках, но и на конкретном практическом опыте. Согласно официальным документам католической церкви, принадлежность к тайной секте дьяволопоклонников определялась по наличию хотя бы одного из трех факторов: заключения договора с Сатаной, участия в шабаше, совершения колдовских действий с помощью демонов.