Унгатаа, фьорд Сермилик

Визит в Кууммиут продлил мое путешествие на день. Ранней весной на внедорожниках еще не проехать, а тропы для саней то и дело затапливает талыми водами, передвигаться по ним непросто. Самым безопасным вариантом остается путешествие по извилистым руслам фьорда Сермилик. Отец Элли везет меня на своей моторной лодке, снижая скорость, чтобы избежать дрейфующих глыб льда.

В середине дня мы причаливаем в крошечном порту на северном берегу фьорда. Понтон, три лодки на суше, хижина рыбака – и больше ничего. Люди здесь практически не живут, поэтому пришлось позвонить двоюродному брату Мики и попросить его приехать за мной на своих санях. Он не стал зря терять время в ожидании и решил порыбачить.

– Привет, Мики! Наслаждаешься отдыхом?

Мики смеется, показывая мне свой улов. Он учится в школе-пансионе в Тасиилаке, но часто использует штормы, закрытие дорог или любую другую непогоду как предлог побыть у нас подольше.

Отец Элли еще раз благодарит меня за помощь. Он забирается в лодку и отправляется домой, а Мики запрягает своих собак. За два часа по крутой тропе можно добраться до деревни на краю ледника Мидгард, где белоснежный обрыв превращается в озеро. Оно называется Унгатаа, что означает «далеко, на другой стороне».

Из-за сильного ветра ехать и разговаривать практически невозможно. Мики по-прежнему жалуется на школу и снова просит меня поговорить с Атаком. Он не хочет возвращаться в пансион.

– Тебя он точно послушает! Ты его любимица!

Я качаю головой и смеюсь.

– Атак никого не слушает. Если он со мной соглашается, то только потому, что я высказала вслух то, о чем он сам уже сотню раз подумал. Ты же знаешь, он все равно отправит тебя обратно в пансион и не позволит покинуть его, пока тебе не исполнится шестнадцать.

– Ненавижу, – ворчит Мики. – Там ничему полезному не учат! А я хочу разводить лучших ездовых собак в Гренландии!

Он указывает на ведущую собаку, белую с черным хвостом.

– Я сам ее выдрессировал! Скрестил с одним из маламутов Тимута. Получилось два очень удачных помета. Вот эта, например…

Мики указывает на другую собаку и с энтузиазмом рассказывает обо всех ее достоинствах. Его голос наполовину заглушает лай и хруст снега. Я рассеянно слушаю. Еще один мечтатель вроде Килона, который хотел бы жить как его предки и всеми силами отрицает прогресс. Как будто мы можем остановить течение рек и приход весны…

– Я поговорю с Атаком, – обещаю я брату, чтобы успокоить его. – Но он наверняка захочет, чтобы ты сначала закончил школу…

Улыбка Мики становится еще шире.

Сколько ему лет? Пятнадцать?

Я даже не сомневаюсь, что дед непременно отправит его обратно в Тасиилак, как он делал со всеми детьми в нашей семье, включая Килона и меня. Наш дедушка живет на отшибе современного мира, но при этом умудряется пристально следить за нами. Он убежден, что инуиты никогда не прекратят обращаться за советами к шаманам, пока те будут жить среди них и бороться с трудностями прогресса.

На самом деле Мики не ошибся, я и правда любимица дедушки. Или, по крайней мере, пример того, чего он хотел бы достичь. Молодая шаманка, которая пользуется электронной почтой, путешествует на вертолете и защищает традиции инуитов перед иностранцами.

Но он считает, что университетское образование для этого ни к чему.

В отличие от Килона, Мики не завидует мне. Он с энтузиазмом подбадривает своих собак, а на его круглом лице постоянно красуется широкая улыбка. Когда Килон был в его возрасте, он уже познал все прелести депрессий вместе с бурными истериками, не говоря уже о его непредсказуемых побегах, которые изводили нашу мать.

А вот и она, моя мама. Когда мы спускаемся к Унгатаа, я вижу ее округлый силуэт, который становится еще круглее благодаря толстой куртке из тюленьей кожи. Солнце, опустившееся к горизонту, освещает огромный ледник, у основания которого расположилось непрозрачное зеленоватое озеро. Позади домов, прижавшихся к берегу, тени становятся длиннее. Должно быть, в этой деревне осталось не больше тридцати человек и как минимум вдвое больше собак, которые приветствуют нас заливистым лаем.

Мики ловко орудует хлыстом, отбиваясь от стаи. Мама подходит и протягивает ко мне руки. Она гораздо ниже меня ростом, поэтому вынуждена поднять голову, чтобы прижаться к моей щеке. Я вдыхаю ее запах и сразу же погружаюсь в детство: моя мама, которую зовут Сакари, что значит «сладость», всегда пахнет карамелью, торфяным дымом и ивовым чаем. Я наслаждаюсь этим ароматом.

Вот только эта «сладость» никогда не длится долго…

– Десна, прошло почти три месяца с твоего последнего визита. – Маме достаточно произнести мое имя, чтобы я поняла, насколько она недовольна.

– Знаю. У меня было много работы. А потом я купила билет на самолет, но рейс отменили из-за тумана.

Мама удрученно качает головой, прищелкивая языком. Этот звук означает: «Я так не думаю, но спорить не буду, потому что знаю, мои аргументы тебя не убедят». Она явно недовольна, и я мысленно готовлюсь к горе упреков, которые меня ожидают. Радует, что мама хотя бы не выскажет мне их прилюдно.

– Сегодня у нас дома будет праздник, но сначала тебе нужно сходить к Атаку.

Мой дедушка – шаман и старейшина общины. Согласно нормам приличия, я должна пойти и поприветствовать его первой. Я и без мамы это знаю, но все же послушно киваю.

– Я быстро. Мне нужно посоветоваться с дедушкой насчет старушки, которую я встретила в Кууммиуте. А потом я приду и помогу вам подготовиться к празднику.

Мики ушел первым. Мама отпускает мое плечо и говорит:

– Тебе лучше остановиться у Атака. У него наверху свободны две спальни. Там гораздо больше места, чем у меня.

Это было ожидаемо. Но мое сердце все равно сжимается. Мама относится ко мне как к гостю, которому всегда рады, но который не является членом семьи. Если я остаюсь дома, то сплю на диване в гостиной, потому что комнаты у меня больше нет. Когда я успела ее лишиться? Трудно сказать, ведь это происходило постепенно.

Когда я училась шаманизму, то часто проводила у деда по две недели кряду. В это время мама использовала мою комнату как швейную мастерскую. Постепенно мои вещи перекочевали в дом бабушки и дедушки. Потом бабушка умерла, и мама решила, что Атаку не помешает компания. И перевезла к нему оставшиеся вещи, пока меня не было дома.

Мама внимательно наблюдает за моей реакцией. Я непринужденно улыбаюсь и не спорю, поэтому она молча уходит к маленькому красному домику с видом на берег. А я отправляюсь к Атаку.

Аргумент о нехватке места имеет смысл. С тех пор как мой дед овдовел, он живет один в большом доме и часто сдает комнаты путешественникам, проезжающим через деревню. А в доме мамы, напротив, комнаты крошечные. Она спит в маленькой спальне за кухней.

Вот почему у меня больше нет места, которое я могла бы назвать домом. Часть моих вещей хранится у дедушки, а остальное – в той убогой квартирке в Нууке. Если честно, у меня особо вещей-то и нет: две коробки, которые я перевожу из одного временного жилья в другое. Рядом с университетом всегда есть объявления о сдаче квартир.

В этот раз тебе придется подыскать жилье получше… и желательно сделать это в ближайшее время!

На самом деле, такая жизнь меня не очень-то и беспокоит. По сути, это современная версия кочевничества. А вот от чего мое сердце действительно обливается кровью, так это от вида пустой комнаты Килона. Он не появлялся там уже два года, но моя мать держит ее в чистоте и ждет его возвращения.

* * *

Атак живет в самом большом доме в деревне. Он выкрашен в настолько яркий желтый цвет, что буквально светится в темноте. Мика предупредила меня заранее, поэтому я знаю, что дедушка уже выбрался из постельного режима и, удобно устроившись в старом бархатном кресле на кухне, поедает суп. На его сухом, испещренном морщинами лице нет и грамма удивления. Он спокойно наблюдает, как я захожу в дом и чинно кланяюсь.

– Садись. Я знал, что ты придешь.

Дедушка загадочно улыбнулся, из-за чего в уголках его глаз появились десятки морщинок-лучиков.

Так уж и быть, давай сыграем.

– У тебя было видение, да?

Его худые плечи под пестрым свитером сотрясаются от громкого смеха.

– Или тебя разбудил лай стаи собак, а потом прибежали местные детишки с новостями?

– Разве у старика не может быть секретов?

Темные глаза Атака искрятся неподдельным весельем. Он делает в воздухе знак, гласящий: «Я не могу говорить вслух о столь священном», а я киваю и смеюсь. Приятно видеть, что дедушке становится лучше. Он пережил еще одну зиму и падение со стремянки. Моя бабушка, крепкая женщина, которая практически не болела, умерла так быстро, что я едва успела проститься с ней. С тех пор у меня вошло в привычку внимательно следить за здоровьем дедушки. Кто знает, сколько еще ему осталось.

Дедушка рассказывает мне последние новости деревни. Он настолько любит поговорить, что иногда достаточно просто кивать и поддакивать. Пока я со всем соглашаюсь, дедушка продолжает говорить. Он задает вопросы, сам на них отвечает, при этом не утруждая меня участием в беседе. Это немного успокаивает. Я даже не пытаюсь вникнуть, почему тупилак рассердился на Пука и как это связано с санями Утокак, его старшей сестры.

В этот момент появляется моя двоюродная сестра Наасия, которая живет по соседству и присматривает за дедушкой. Она полностью оправдывает свое имя – Наасуннгуак, что означает «нежный цветок». Отец-датчанин и мама-инуитка подарили девочке удивительно красивую внешность: голубые глаза, смуглую кожу и острые скулы. Кокетливая и неизменно веселая, она обнимает меня и спешит подать к столу кофе и традиционную выпечку. Наасия суетится на кухне, пока Атак не останавливает ее:

– Нам с Десс нужно поговорить как шаману с шаманом.

Наасия кивает и осторожно прикрывает за собой дверь. Дедушка поворачивается ко мне, в его глазах больше нет того озорного блеска.

– Ты сбита с толку, дитя. Расскажи мне все.

Меня охватывает внезапное желание заплакать. Таким тоном дедушка говорил, когда я была восьмилетней девочкой и другие дети смеялись надо мной, потому что я не могла лепить снежки своей покалеченной рукой. В такие моменты Атак всегда ждал меня с миской супа у плиты и всегда внимательно меня слушал.

– Я видела утонувшего моряка с «Полярной звезды». Его дух все еще напуган… Что могло вызвать настолько сильную агрессию против него и всего экипажа?

Атак хмурится.

– Я оставил несколько сообщений друзьям Янука и Сунилик. Скоро мы получим от них весточку. Они хорошо знают местность и обязательно помогут разобраться с этим делом.

– Надеюсь.

Выражение моего лица кажется деду не слишком оптимистичным, поэтому он уточняет:

– Есть еще кое-что.

Я сомневаюсь целую секунду.

Да, Атак, я встретила прекрасного незнакомца, который буквально выбил у меня почву из-под ног. Я не знаю, кто он и откуда, но он много узнал обо мне. Я должна была расспросить его, но в том горячем источнике он был почти обнажен…

В том горячем источнике он был почти полуголым…

Я отчаянно гоню из головы образ полураздетого Эрека. Нет, рассказывать об этом дедушке точно не стоит. Да и вообще никому.

– Я ненадолго остановилась в Кууммиуте, чтобы навестить одну старушку. Она еще вполне вменяема, но страдает от страшных кошмаров. Женщина убеждена, что духи злятся на нее, поэтому забрали тупилаков, которых она вырезала собственными руками. Я попыталась ее успокоить, но не уверена, что мне удалось.

– Духи не стали бы приходить в наш мир ради каких-то безделушек, – покачал головой Атак. – У них нет телесных оболочек, и вселяться в людей они не могут… Скорее всего, дело в самых настоящих воришках или кто-то из местных детей балуется.

– Согласна. Но эти кошмары совсем ее извели… Ты когда-нибудь сталкивался с чем-то подобным?

– Под конец жизни люди часто вспоминают обо всех ошибках, которые они совершили, – вздыхает дедушка. – Мы корим себя за плохие поступки, неверные решения… или тайны, хранившиеся годами. Возможно, ту старушку просто мучает совесть.

Я наблюдаю за ним, не скрывая удивления. Выражение его лица изменилось, будто на нем тоже лежит тяжкий груз старых ошибок.

Мне всегда казалось, что дедушка выдал мою маму, свою единственную дочь, за мужчину из рода Куниторнаак, потому что эта семья была далеко не последней среди прославленных шаманов. Но их союз просуществовал всего несколько лет. Возможно, за это Атак винит себя.

– Ты давно не виделась с Сакари. – Кажется, наши мысли схожи. – Должно быть, она рада твоему визиту.

– Я знаю, что мама рада. Но видеть меня у себя дома она не горит желанием. Поэтому можно я остановлюсь у тебя в комнате на чердаке?

Дедушка знает мою мать лучше, чем кто-либо другой. Он мягко кивает.

– Знаешь же, тебе здесь всегда рады. И Сакари тоже это знает.

Так было всегда. После каждой ссоры с Килоном, когда моя мама принимала его сторону, я всегда сбегала сюда.

– Она могла бы сохранить для меня место. – Я не в силах сдержать обиду. – Килон не появлялся дома несколько лет, но у него все еще есть своя комната. А ведь он даже с ремонтом дома не помогал!

Атак неодобрительно щелкает языком. Я опускаю голову, понимая, что не стоило затрагивать эту тему, не говоря уж о проявлении ревности к младшему брату.

– Тебе не нужна эта комната, как и излишняя забота матери. И Сакари это понимает как никто. С самого детства ты могла сама о себе позаботиться. Килон же, напротив, нуждался в постоянном внимании и поддержке. Сакари заботилась о нем, как мать-медведица заботится о своем потомстве. Неважно, вернется он или нет, она не перестает это делать.

Я вздыхаю. Дедушка прав. Мама милая и очаровательная только внешне. На самом деле она весьма решительно преодолевает любые препятствия и может быть крайне свирепой, когда дело доходит до защиты моего брата.

Она доказала это моему отцу, когда попрощалась с ним и, несмотря на страшную снежную бурю, отправилась с двумя маленькими детьми к родителям. Младенец Килон был привязан к ее спине, а двухлетняя я, с воспаленной раной на левой руке, сидела в самодельных санях. Утром буря улеглась, и отец пришел за нами к дому маминых родителей. Атак с соседями встретили его с оружием. И отец не стал возражать.

По крайней мере, так мне сказали. Я не особо помню, что именно тогда произошло. Остались лишь обрывки воспоминаний и гнетущее чувство, будто было что-то еще, но семья предпочла не говорить об этом.

– Мне так хочется снова услышать голос Килона, – вздыхаю я. – Интересно, знает ли он, что мама все еще его ждет?

И снова мы у края тайны… Она словно прорубь с черной водой, окруженная тонким слоем льда, который мы осторожно обходим, боясь провалиться.

– Что-то напомнило тебе о нем, – догадывается дедушка, вперив в меня в острый взгляд.

Я откашливаюсь и рассказываю ему о документе, подписанном неким шаманом по фамилии Куниторнаак, и неразборчивых инициалах.

– Мне привиделась буква «К». Сейчас-то я понимаю, что документ подписал Янук, но тогда… Не знаю, почему я так подумала. Наверное, часть меня все еще ждет, что Килон вот-вот вернется.

– Это не мог быть твой брат, – устало кивает Атак. – Но если уж он и вернется в Унгатаа, то только чтобы повидаться с Сакари и спрятаться от меня подальше. Мальчик затаил обиду, а ведь он упрямее, чем его мать…

Он сжимает в руках миску с остатками холодного супа. Традиционные татуировки на коже дедушки уже почти выцвели. Это еще больше подчеркивает его худобу и возраст.

Я чувствую себя беспомощной перед лицом его горя. Поглощенная своей печалью, я совсем позабыла, что дедушка тоже скучает по Килону. Сакари, наша мама, его единственный ребенок, а мой брат – единственный внук. Возможно, глядя на то, как тает снег и времена года сменяют друг друга, Атак гадает, удастся ли ему еще хоть раз увидеть своего внука перед смертью.

* * *

В отдаленных инуитских деревнях, таких как Унгатаа, праздники устраивают по любому поводу и созывают всех соседей. Связи здесь настолько тесны, что каждый друг другу родственник. На каффемик зовут всю деревню, даже если у моей матери крошечная гостиная.

Мы с мамой целый день принимаем друзей, соседей и дальних родственников, чтобы угостить их кофе, выпечкой и обсудить последние новости. Это еще и возможность отпраздновать приход весны. После того как лед на фьорде сошел, до деревни снова можно добраться на лодке.

В последние лет десять в деревне появились новые жители. Среди них много молодых людей, чьи бабушки и дедушки покинули Унгатаа в поисках работы в городе. Их внуки и внучки все чаще покидают города и селятся в маленьких портах. Атак утверждает, что предки зовут их домой.

Мартин и Лори, соседи моей матери, – хороший тому пример. Два года назад они переехали в нашу деревню из Нуука. Семья Мартина раньше жила в Унгатаа. Сам он вырос в столице, потом получил в наследство дом. Его жена, Лори, родом из Канады. Светловолосая, светлокожая и голубоглазая, она надевает традиционную одежду инуитов, когда работает в своем магазине в порту. Лори делает украшения из бисера, меха и ракушек, которые летом продает туристам. Она часто приносит свои работы моей маме, а та учит ее традиционным узорам.

Мики с родителями тоже заглядывают в гости. Киларек, его мать, настаивает, чтобы он нашел сезонную работу, и я, как шаман, невольно оказываюсь втянута в этот разговор.

– Он плохо учится в школе и все время играет со своими собаками, – жалуется Киларек.

– Я не играю, – протестует Мики, – а дрессирую их.

– Может быть, ты сможешь найти работу, связанную с собаками. Туристы любят кататься на санях, – предлагаю я, пытаясь отыскать компромисс.

Киларек разочарованно качает головой.

– В Тасиилаке уже есть две конторы, которые предлагают такие услуги. Но я слышала, что они набирают сотрудников для горнодобывающей компании, расположенной к северу отсюда. Хотят построить порт в заливе Онэ.

– Странная идея… – бормочет Мики.

Свен был того же мнения. Мики и его отец рыбачили в Онэ этим летом. Из-за расположения скал в бухте практически невозможно причалить.

– Когда я был моложе, – рассказывает отец Мики, – мы с братом поставили на берегу хижину и привязали к ней лодку. Но волны там такие сильные, что к следующему лету все смыло.

Наверное, горнодобывающая компания считает, что железобетонные дамбы выдержат.

– Не будет там никакого порта, – говорит Мики. – Корабль, который должен был привезти оборудование, затонул. Ты видела его, Десс? Тот, что сел на мель у Моржового мыса?

– Видела. «Полярная звезда». Но знаешь, Мики, я думаю, что через несколько недель или месяцев прибудет другое судно.

Он хмурится. Мартин, сосед моей матери, сочувственно улыбается мне и говорит:

– На Икатеке нанимают работников на лето. Каждое утро по фьорду ходит лодка, она доставляет людей на работу и привозит обратно.

Он работает техником на Икатеке. На этом острове, расположенном к югу от фьорда, находится заброшенная американская база – гигантское кладбище джипов, грузовиков и ржавеющих железных контейнеров времен холодной войны. Их разбирают и уничтожают уже несколько десятков лет.

– Неплохая идея, – улыбаюсь я, но Мики вновь громогласно протестует:

– Не хочу я прибирать за американцами, я мечтаю разводить ездовых собак!

Киларек тяжело вздыхает. Должно быть, она слышит это от сына очень часто.

– Нет ничего зазорного в том, чтобы убирать все эти канистры с топливом, которые загрязняют воды фьорда. Это, наоборот, дело благородное.

Их громкие голоса привлекают внимание остальных. Лори, сидящая рядом с моей матерью, поднимает взгляд от волнообразного узора, который она вышивала бисером на кожаной тунике. Мама хмурится, это значит, что я должна прекратить спор. Мики любит меня больше всех остальных кузин. К тому же я старше, а значит, он может прислушаться ко мне.

– Ты знаешь легенду о Седне, Мики?

Для инуитов талант рассказывать истории – один из величайших даров, который человек может получить от духов. Мики обожает, когда я что-то рассказываю. Он радостно кивает, берет печенье и удобно устраивается на разбросанных по полу подушках. Мартин и Лори в нерешительности обмениваются взглядами и тоже усаживаются поудобнее, чтобы послушать. Я сажусь, скрестив ноги, и кладу левую руку на колено, чтобы призвать духа огня. Его тепло мягко покалывает мою ладонь.

– Седна была молодой девушкой и жила в деревне, похожей на нашу. Однажды она встретила мужчину, который так восхитился ее прекрасными волосами, что уговорил ее выйти за него замуж.

Я шевелю большим пальцем, чтобы пробудить дух огня. Языки пламени колеблются, словно волосы героини. Лори изумленно охает.

– Только после свадьбы, когда Седна перебралась на остров своего мужа, он показал свое истинное лицо. По ночам муж превращался в пса и нападал на молодую жену. А днем он был так жесток с ней, что молодая жена не выдержала и взмолилась своим родителям о помощи.

Искры на моей ладони подобны отчаянным мольбам, которые Седна вверяла морским птицам. Мама краем глаза следит, чтобы ее ковер не сгорел. Как будто она не видела этот трюк в моем исполнении раз сто. На другом конце комнаты я ощущаю присутствие Виник, которая с удовольствием слушает эту историю.

– Отец Седны немедля бросился к ней на помощь. Он схватил дочь и усадил в свою лодку. Но муж Седны догнал их и наслал чудовищный шторм. Столь же жестокий и неистовый, как и он сам.

Дух огня заставляет пламя реветь. Он немного перебарщивает, поскольку обожает эту часть истории. Мартин и Лори по инерции подаются назад, но остальные гости совершенно спокойны. Они слушают с еще большим интересом.

– Лодка грозила опрокинуться в любой момент. Не желая рисковать своей жизнью, отец сбросил Седну в воду, решив вернуть ее мужу. Но юная красавица отчаянно цепляется за край лодки.

Это самый драматичный момент в истории. Огонь ревет. Я столько раз рассказывала легенду о Седне, но мое сердце сжимается от боли каждый раз. Измученная мужем, преданная отцом, она изо всех сил боролась за свою жизнь в неистовой буре…

– И тогда отец взмахнул топором и отрубил ей пальцы.

– О-о-о! – возмущенно восклицает Мики.

Каждый раз, когда я рассказываю эту историю детям, они вскакивают, крича от возмущения, а огонь разгорается сильнее, чтобы усилить напряжение. Но Мартин и Лори просто смотрят на меня, открыв рты от удивления. Неужели они не слышали историю Седны? Это одна из самых известных легенд в культуре инуитов.

Я машу левой рукой над огнем. Языки пламени ласкают ее. Это всего лишь иллюзии, они не обжигают кожу, но олицетворяют отрубленные пальцы Седны, падающие на дно океана.

– Пальцы девушки обратились в рыб и тюленей, а ее тело упало на дно океана. Седна превратилась в русалку с волосами из морских водорослей. Но с отрубленными пальцами она больше не может держать в руках гребень и расчесывать спутанные локоны, отчего гневается и мстит океану.

Я сжимаю руки в кулак, и огонь превращается в пепел. Пришло время озвучить мораль этой истории. Я слышала и рассказывала множество версий легенды о Седне. И каждому она может предложить свою мораль. История учит девушек остерегаться льстецов и обманщиков, а мужей – уважать своих жен… Сегодня я обращаюсь к Мики:

– Ты же видел изображение Седны, морской владычицы? На самом дне океана в ее длинных волосах застревает мусор, поэтому она не может их расчесать. Владычица страдает и сердится. Поэтому наша главная задача – очистить морское дно для нее.

Я вижу, как Мики открывает рот, готовый снова протестовать, но затем хмурится. Я смотрю на него. Да, это детская сказка, но если уж он хочет вести традиционный образ жизни, то должен уважать и старые верования. Брат морщится, закрывает рот и бормочет:

– Спасибо за сказку и нравоучение, шаманка.

Его родители, моя мама, а затем Мартин и Лори благодарят меня. Я встаю, потягиваюсь. Взгляд Лори незаметно скользит по моим ампутированным пальцам. В ее глазах немой вопрос с легким оттенком страха. Тем, кто не привык видеть, как шаман общается с духами, иногда бывает трудно это принять. Мысль о том, что вокруг них существуют невидимые силы, пугает. Я здесь для того, чтобы убедиться, что живые и духи существуют вместе в гармонии.

– Какое чудесное ожерелье, – говорю я Лори, передавая ей поднос с пирожными. – Вы сами его сделали?

Ее губы изгибаются в напряженной улыбке, но постепенно Лори расслабляется и гордо показывает мне свое рукоделие.

* * *

Последние гости уходят, когда на деревню опускается ночь. Моя мама устала, но я рада, что ей весь день не давали скучать. Она подпевает радио и наводит порядок на кухне. Услышав название «Полярной звезды», я полностью превращаюсь в слух.

– Это тот корабль? Что они говорят?

Моя мама не любит журналистов. Раньше они говорили по-датски, теперь же используют калааллисут, который изучается в школах, а не диалект восточного побережья. Мама понимает только половину новостей.

– Ничего нового. Они вытаскивают контейнеры и выкачивают оставшееся в баках топливо.

Вот этот пример следовало привести в разговоре с Мики. История Седны в качестве экологического символа – такая себе мотивация.

Я аккуратно складываю наряд, над которым мама работала весь вечер: традиционный костюм из тюленьей кожи, туника с воротником, расшитым бисером, и кремово-белые брюки. На паховом шве я замечаю крошечные красные и синие символы, которые означают, что у женщины будут дети обоих полов.

– Откуда у тебя этот наряд?

Мама оборачивается. Смотрит на брюки в моих руках.

– Я сшила его для тебя. Тебе же нравится такисут[36]?

Не говоря ни слова, я указываю на вышивку.

– Тебе уже двадцать. Собираешься всю жизнь учиться или наконец завести семью?

У меня что, только два варианта?

Нет смысла с ней спорить. Она не понимает, почему я люблю учиться. И не станет меня слушать, поэтому я решаю просто принять подарок. Таким странным способом мама проявляет заботу обо мне.

Я аккуратно кладу наряд на кресло.

– Спасибо. – Мой голос звучит достаточно убедительно. – Великолепная работа, как и все, что ты делаешь. Буду носить с удовольствием.

Мама кивает в ответ на комплимент. В тишине мы моем посуду. Но мысль о брате засела у меня в груди, словно пузырь, готовый вот-вот лопнуть. Я хочу рассказать маме про подпись на документе и те чувства, которые тогда нахлынули на меня. Кто еще, кроме нее, сможет понять это?

Я мысленно подбираю слова. Стоит говорить как можно осторожнее, ведь фамилия Куниторнаак напоминает об ужасных вещах. Она обязательно нахмурится. Я опишу ей небрежно выведенные инициалы. Расскажу, как спутала буквы «Я» и «К».

Я дохожу до этого момента, а потом мой разум пустеет. Невозможно предугадать мамину реакцию. Будет ли она радоваться, надеяться на лучшее? Обнимет ли меня? Или, скорее всего, равнодушно пожмет плечами и скажет: «Разумеется, твой брат жив. Я твержу тебе об этом уже много лет!» Тогда я спрошу: «Откуда ты знаешь? Он навещает тебя, когда меня нет?» И мама, как обычно, откажется отвечать.

Как ни крути, ссоры не миновать, а я этого не хочу.

– От Килона ничего не слышно? – Мой голос звучит хрипло и грубо. Плечи мамы каменеют. Она наклоняется над раковиной, полной пены, волосы скрывают ее лицо.

– Нет.

Домыв посуду, она долго вытирает руки. Молчание и несказанные слова исчезают в сливе вместе с грязной водой. Когда мама наконец поднимает голову, ее круглое кукольное личико остается все таким же бесстрастным.

– Почему ты вдруг спросила о нем? Ты что-то узнала?

Наверное, мне следовало рассказать ей хоть что-то, дать надежду. Имя брата обжигает мне горло.

– Нет. Я… просто последние несколько дней я много о нем думаю, вот и все. Но, наверное, если бы он и захотел с кем-то связаться, то это точно была бы ты.

Мама поджимает слегка дрожащие губы.

– Килон – хороший мальчик. Он решил путешествовать и, должно быть, сейчас очень далеко отсюда. Но он обязательно вернется. – Мама замечает недоверие в моем взгляде, поэтому продолжает более твердым голосом: – Я знаю, что Килон сейчас на охоте, может быть, далеко на севере, где водятся овцебыки.

– Ты так уверена в этом. Килон связывался с тобой? С чего ты взяла, что он вообще жив?

Если бы это действительно было так, мама ни за что не рассказала бы мне или Атаку. Она до сих пор не простила дедушку за отказ взять Килона в ученики. Они сильно поссорились из-за этого, и мама считает, что я встала на сторону деда. Не говоря уже о наших спорах из-за денег…

– Не говори о его смерти, – строго упрекает она. – Если много думать о плохом, оно и случится. Килон пришел бы попрощаться с тобой, да и со мной тоже, перед тем как отправиться в мир духов! Со своим даром ты бы точно почувствовала это, да?

Моя мама не шаманка, но она знает, как устроен наш мир. Духи часто приходят к членам семьи, чтобы попрощаться. Однако этого недостаточно, чтобы доказать, что Килон все еще жив.

– Килон был таким хрупким, когда родился, – задумчиво продолжает она. – У него даже не было сил плакать. Акушерка сказала, что он не выживет, и все ей поверили. Но Килон оказался слишком упрямым, он не позволил смерти победить. Я знала, что мой сын будет маленьким, но храбрым и сильным.

Я не могу не улыбнуться, глядя на маму. На ее лице появились едва заметные морщинки, она сжимает кулаки. Килон тоже маленького роста, как и мама. Дети часто смеялись над ним, дразня девчонкой. Это приводило его в ярость. Сколько же раз мне приходилось разнимать драки…

– Он похож на тебя.

Мама корчит забавную гримасу.

– Да, похож. Такой же упрямый.

Внезапно меня озарило. Мой брат – вылитая мама, а я совсем на нее не похожа. Я гораздо выше, у меня узкое лицо и глаза медового цвета, а у нее темно-карие, почти черные.

– А на кого похожа я? На отца?

Мы редко говорим о нем, поэтому мама вздрагивает от моего вопроса.

Не могу поверить, что слово «отец» вообще слетело с моих губ. В нашем доме никто так его не зовет. С тех пор как мама ушла и забрала нас с братом, отца больше не видели в деревне. Его объявили «кивиток», что значит «изгнанный». Это самый суровый приговор, который можно вынести инуиту. Чтобы шаман получил такое наказание, совершенный им проступок должен быть чудовищным, а другие шаманы – принять решение единогласно. Мне так и не удалось узнать, что именно тогда произошло.

У меня есть лишь свидетельство о рождении с его именем в графе «отец» и слухи, которыми обмениваются шепотом за закрытыми дверями, как только я приезжаю.

– У тебя его глаза. И рост, – неохотно отвечает мама. – Он был выше всех юношей в деревне.

Об этом я и так знала. Добрых десять лет назад я нашла фотографии со свадьбы родителей: мама беременна, я – младенец на коленях у отца. Он был высоким, жилистым мужчиной с худым лицом, длинными ногами и тонкими пальцами. Мама хранила фото в коробке в глубине шкафа. Должно быть, она поняла, что я их нашла, поэтому перепрятала.

Несколько раз я хотела спросить маму об этих фотографиях, но интуиция подсказывала, что делать этого не стоит. Так поступаем мы, шаманы. Верим, будто дух предупреждает нас об опасности.

– И у тебя его дар.

Так и есть. Это понятно и без старых фотографий. Мой отец, могущественный шаман, женился на моей матери, которая была дочерью шамана. Их союз наделил меня исключительным восприятием мира духов. Моему брату в генетической лотерее не повезло.

Я догоняю маму в дверях кухни.

– Если ты что-нибудь знаешь, пожалуйста, скажи. Я не буду злиться на Килона и вмешиваться в его жизнь. Можешь даже дать ему денег. Он – мой младший брат. Я просто хочу знать, что с ним все в порядке.

Лицо матери искажает безудержная скорбь, и я злюсь на себя за излишнюю настойчивость.

– Я ничего не знаю, – шепчет она, – не знаю.