Уже через несколько дней об Эреке заговорили все жители деревни. Неудивительно, ведь он единственный чужеземец в общине.
Любопытно, понимает ли он, какой интерес вызывает у людей? В мае день длится почти двадцать часов, у работников Икатека весьма изнурительный график. Эрек уходит рано утром вместе с Мартином, Мики и еще двумя жителями деревни. Лодка привозит их обратно только поздно вечером.
Атак, в свою очередь, предпочитает завтракать, обедать и ужинать по расписанию, поэтому мы ужинаем задолго до возвращения Эрека.
Должно быть, ему совершенно плевать на сон, так как я ни разу не слышала, чтобы наш гость поднимался в свою комнату раньше полуночи. Иногда он и вовсе не появляется. Может, ночует где-то еще? У какой-нибудь одинокой девушки вроде Наасии?
Моя мама как-то едко подметила, что в доме Атака еще никогда не было насколько чисто. С тех пор как там поселился Эрек, Наасия каждое утро и вечер заявляется к дедушке с тряпками для уборки и кастрюлями. Интересно, дошли ли уже слухи до бедняги Ирлинга?
Складывается ощущение, что каждая женщина Унгатаа, кроме меня, успела пофлиртовать с Эреком. Последние три дня я изо всех сил пытаюсь работать над своей университетской диссертацией, проверяя, перечитывая и внося поправки в текст о шаманских практиках инуитов Гренландии и Канады.
По субботам рабочий день на Икатеке короче, поэтому я слышу, как Эрек входит в свою комнату. Я стараюсь сосредоточиться на работе, чтобы не прислушиваться к скрипу половиц по ту сторону стены или шуму воды в ванной.
Телефон звонит в тот момент, когда я последний раз перечитываю заключение. Атак уже в постели, поэтому я бегу по лестнице, чтобы успеть взять трубку, до того как он проснется. Звонит Свен.
– Твой дедушка попросил меня сообщить, если мы вдруг обнаружим что-то странное.
Мое сердце начинает биться быстрее.
– Атак лег пораньше. Сегодня он захотел пройтись до порта пешком, но прогулка вымотала его до предела. Можешь рассказать мне, а я завтра утром ему передам.
Свен колеблется. Маркс так настаивал на конфиденциальности, что я готова услышать отказ. Наконец он заявляет:
– Охотник из Иттоккортоормиита вспомнил, что видел следы на побережье, в двухстах метрах от «Полярной звезды». Это были сани с двадцатью собаками. По его словам, в вечер кораблекрушения они какое-то время были близ Моржового мыса, а затем повернули обратно. Не знаю, откуда у него эта информация, но я склонен ему верить.
– Инуиты читают следы на снегу лучше, чем буквы. Следы, которые поворачивают назад, весьма специфичны. Этот охотник точно уверен, что они появились там до кораблекрушения? Вдруг кто-то из любопытства просто решил посмотреть на «Полярную звезду»?
– Он уверяет, что не ошибается, и новая шаманка ему верит. Она только подошла к этим следам и чуть не взвыла. Говорит, что это место пропитано злыми духами и ни один инуит не выдержит «таких миазмов».
Свен насмешливо фыркает, повторяя слова шаманки. Но я понимаю, на что она намекает: инуиты чувствительны к окружающему миру и инстинктивно избегают мест, где бушуют злые духи.
– Может быть, любопытство оказалось сильнее…
Свен с сомнением хмыкнул.
– Есть еще кое-что. Следы ведут не из порта, а из глубины острова. Охотник утверждает, что они точно появились в день шторма. Он определил это по снегу.
В этом охотники не ошибаются. Они могут обнаружить следы животных так же легко, как Дженсен расшифровывает чертежи кораблей. Но что они могут означать? Что кто-то проходил по необитаемому побережью и стал свидетелем того, как «Полярная звезда» затонула?
Должно быть, я размышляю вслух, потому что Свен добавляет:
– Но почему он никого не предупредил?
– Возможно, тогда все было не так плохо. Он мог подумать, что все обойдется.
– В любом случае он не вышел на связь со спасателями Иттоккортоормиита. Следы уходят в том же направлении. Никто этого парня не видел. Мы опросили всех в порту, и никто не признался, что был там. Половина охотников передвигалась на снегоходах, а не на санях.
– Упряжки из двадцати собак сейчас большая редкость. Их тяжело прокормить, приходится тратить много времени на охоту и рыбалку. Если человек работает в порту, то у него просто нет возможности содержать столько собак.
– Именно так. Кроме того, охотник говорит, что следы не подходят ни к одному из их сцепных устройств, да и собак обычно ставят в пары, но не в этом случае. Ты понимаешь, о чем он?
Я знаю, что существует несколько видов упряжек, но не особо в этом разбираюсь. Мики тоже запрягает своих собак парами. Может, это просто привычка или в здешних местах так принято? Я рассеянно записываю вопрос на бумажку, чтобы позже разузнать об этом побольше. Но сейчас я мысленно прикидываю, какое расстояние мог преодолеть незнакомец с упряжкой из двадцати выносливых и хорошо обученных собак.
– Этот парень, должно быть, уже на другом конце Гренландии, – заключаю я. – С такой упряжкой он может преодолеть несколько десятков километров за день…
Свен вздыхает.
– Маркс загорелся желанием отыскать его, но я не уверен, что от этого вообще будет хоть какая-то польза. Вряд ли тот парень смог разглядеть что-то во время шторма. Иначе он бы вызвал спасателей. Даже если у него не было телефона, всегда можно дойти до ближайшего порта и предупредить всех.
Охотник с упряжкой и без телефона… Все указывает на Килона.
Я пытаюсь представить себе душевное состояние охотника, который остановился на Моржовом мысе со своими собаками и увидел, как корабль заваливается набок… Подумал ли он, что жизни людей в опасности?
– Ты прав. Скорее всего, он ничего не видел. Но я все равно расскажу Атаку, вдруг у него появятся какие-то мысли.
Повесив трубку, я размышляю над вопросами, которые набросала. Случайно ли незнакомец оказался на Моржовом мысе во время кораблекрушения? Что он там вообще забыл? Если бы этот человек бил моржа или белого медведя, на снегу осталась бы кровь, а не «гнилостные миазмы», о которых говорит шаманка.
И откуда он прибыл? Маленький порт Иттоккортоормиита – единственное обитаемое место в окрестностях, но до него несколько сотен километров.
В любом случае это точно был не Эрек, поскольку в то время он находился на борту «Борея».
Осознание этого приносит неожиданное облегчение, чему я сама удивляюсь. Не хочется думать, что Эрек повинен в трагедии и смерти Камги. Конечно, не факт, что тот незнакомец причастен к кораблекрушению, но это еще одно совпадение, с которым нужно разобраться.
Я поднимаюсь по лестнице, стараясь избегать скрипящих половиц. В комнате Эрека тихо. На деревню постепенно опускается ночь. Лучи заходящего солнца окрашивают хребты вокруг Унгатаа в янтарно-красный. После недели тяжелого труда на Икатеке Эрек наверняка уже спит.
Я ложусь на кровать. Крушение «Полярной звезды» можно объяснить неудачным столкновением с айсбергом. Что касается Янука и Сунилик, то, как и Килон, они будут считаться «пропавшими без вести», и мы так и не узнаем, что с ними случилось…
Зарывшись с головой в лоскутное одеяло, я понимаю, что сосредоточиться, когда за тонкой стеной спит Эрек, ужасно сложно. Я точно знаю, как расставлена мебель в его комнате: его кровать стоит параллельно моей, подушка – вплотную к стене…
Я отделяюсь от своего тела в мгновение ока. Даже толком подумать об этом не успеваю. Мне даже не нужна помощь Виник, поскольку я не вхожу в мир духов, а просто проецирую себя в соседней комнате.
Но вся моя решимость внезапно куда-то испаряется.
Эрек без сознания.
Он лежит на спине не двигаясь. Глаза широко распахнуты и не мигая смотрят в потолок. Дыхание очень слабое.
Я пытаюсь встряхнуть его за плечи, но с опозданием понимаю, что в комнате лишь моя астральная форма. Из-за нахлынувшей паники я чуть не вернулась обратно в тело.
Ну же, думай!
К счастью, сквозь волнение и страх пробиваются остатки здравого смысла. Я прислушиваюсь к медленному сердцебиению Эрека. Вот же идиотка! Я же шаманка и должна уметь распознавать транс.
Вот что сейчас происходит с ним. Он оставил свое тело в этой комнате. Сейчас его дух может быть где угодно.
Или он внезапно впал в кому, лежа в своей постели…
Наконец успокоившись, я ненадолго задерживаюсь рядом с Эреком. После ночи в гостинице он снился мне несколько раз, включая тот странный сон с баром посреди тундры. Чаще всего это были глупые фантазии или будоражащие воображение образы его обнаженного тела в горячем источнике…
Сегодня же ничего особо не видно, поскольку он укрыт одеялом. Но это неважно. Я просто хочу лежать рядом с ним. Хочу вспомнить, как приятно спать в мужских объятиях. Хочу смотреть на него без стеснения, а не заливаясь румянцем и что-то неловко бормоча.
Даже не мечтай об этом, пока ты в таком виде!
Я тихо засмеялась, то ли от облегчения, то ли от собственной глупости. Легко коснувшись шеи Эрека, я возвращаюсь в свое тело.
Кажется, я гуляю во сне.
Я иду по берегу, и вода расступается передо мной. Всевозможные морские обитатели приближаются ко мне, в их глазах – искреннее любопытство.
Должно быть, это и правда сон, раз уж у меня получается считывать эмоции рыбы…
Внезапно позади слышится рев. К нам приближается существо столь огромное, что от его шагов земля под моими босыми ногами дрожит.
От ужаса перехватывает дыхание, но я собираюсь с силами и оборачиваюсь. Эрек смотрит на меня, сложив руки на груди. Он источает гнев, такой сильный, обжигающе ледяной, непримиримый.
– Зачем ты сюда пришла? – злобно спрашивает он.
Мои мысли настолько затуманены страхом, что я долго не могу понять, в чем он меня обвиняет. Взгляд темных глаз направлен прямо на меня.
– Я… Мне просто было любопытно. Прости… Я больше так делать не буду.
Едва эти слова слетели с моих уст, как я тут же пожалела о столь нелепых и детских отговорках.
– Мне хотелось тебя увидеть. Мы живем под одной крышей, но почти не встречаемся…
Это ненамного лучше. Говорю как ревнивая подружка, которая жалуется на то, что ее мужчина ходит на работу. Но мои слова, похоже, заставляют Эрека сменить гнев на милость. Он неторопливо подходит ко мне, теперь его окружает теплая и ласковая аура.
– В следующий раз просто постучи в мою дверь.
– Да, – обещаю я. – Обязательно.
На губах Эрека расцветает чувственная улыбка. Я не могу оторвать от него глаз.
– Точно постучишь? Хорошо бы. Потому что я тоже хочу чаще видеть тебя. Желательно обнаженной, на моих простынях.
И что мне на это ответить? Слова застревают в горле. Эрек так близко, что мои руки дрожат. Я сгораю от желания прикоснуться к нему. Если попытаюсь открыть рот, то не смогу даже слова произнести.
Эрек наклоняется ко мне.
– Я жажду тебя, как хищник жаждет крови, – шепчет он.
Желание смешивается с ужасом. Горячая, а затем ледяная дрожь пробивает все тело, когда дыхание Эрека опаляет мою шею, проходит вдоль яремной вены и спускается к основанию шеи. Он не прикасается ко мне, но я все равно дрожу как лист на ветру. Я тянусь к нему…
…и просыпаюсь. Мои руки и ноги дрожат. Я стираю пот со лба простыней.
Что произошло?
Такие сны мне еще никогда не снились. Я бросаю взгляд на будильник: семи часов еще нет.
Эрек в своей комнате? Он слышит тебя?
Я потираю глаза. Мы, шаманы, придаем огромное значение снам, поскольку они позволяют узреть истину. Если Десс, которую я видела во сне, – мое зеркало, то мне очень не нравится то, что оно мне показывает: жертва, не способная противостоять желанию или страху.
Вздохнув полной грудью, я понимаю, что воздух в комнате пронизан эмоциями: гнев, удовольствие, страх, желание… Они столь ощутимы, столь ярки, что по коже бегут мурашки.
Сон? Просто сон? Или… раз Эрек способен покидать свое тело, как и я, он мог также оказаться в моей комнате!
Возможно ли это? Для шамана – вполне, потому что я сама провернула это прошлой ночью. Но может ли астральная форма Эрека проникать в мои сны? Способен ли он вызвать во мне столь сильное желание?
Я бы предпочла этого не знать. Хочу верить, что это просто сон.
Иначе просто не смогу смотреть ему в глаза.
От страха встретиться с ним я провожу в ванной лишние полчаса. Надеюсь, Эрек успел позавтракать и уйти. К счастью, Атак сообщает мне, что утром он отправился на ледник.
На столе убрано, а на плите дымится кофейник. Глаза дедушки блестят от предвкушения, он умело тасует старую колоду карт. Они раз в неделю играют вместе с Тумилой и Апулу. Я обещаю не мешать им.
– Посижу в гостиной, пока ты с ними разделываешься.
– Говоришь так, будто я жулик какой-то, – возмущенно восклицает дедушка.
Между Атаком и его друзьями завязывается шутливая перебранка.
Я ухожу в гостиную, комнату, которой он почти не пользуется. Здесь хранятся сувениры и подарки. Когда бабушка была жива, каждое воскресенье она до блеска полировала их все.
Я до сих пор это помню…
Но с тех пор как бабушка умерла, здесь холодно и пыльно. И пахнет затхлостью. Наасия не утруждает себя уборкой комнат, где Атак не бывает.
Гостиная обставлена в инуитском стиле: шкура белого медведя на стене, две большие деревянные маски с птичьими перьями и коллекция древних тупилаков из моржовой кости. Я достаю из шкафа перьевую метелку, чтобы смахнуть с них пыль, потому что знаю, что никто больше заниматься этим не станет. Это своего рода суеверие, что злые шаманы используют тупилаков, чтобы проклясть своих врагов.
На самом деле духи, связанные с этими статуэтками, не злее остальных. А эти так и просто сувениры. Интересно, могли бы на них позариться воришки, как это случилось в Кууммиуте? Надо бы посоветовать дедушке поплотнее закрывать дверь.
Что ты собираешься здесь искать? Письмо от Янука и Сунилик, что они отправляются в путешествие?
Я не очень хорошо их знаю. Когда я начала посещать сборы шаманов с Атаком, они уже завершили свое обучение.
Их образ жизни не очень способствует сближению. Путешествуя по фьорду Сермилик, Янук и Сунилик примерно два раза в год проезжают через Унгатаа, чтобы поздороваться с Атаком. Последние три года из-за учебы мне не удавалось их застать.
Я вспоминаю один вечер: Атак, Янук и еще один их друг обсуждали знаменитую охоту с гарпуном на льду, а Сунилик учила меня традиционным песням. У нее чистый, хорошо поставленный голос и прекрасная память. Я же хорошо запоминаю слова, но очень плохо пою. Сунилик посоветовала мне иногда включать эти песни на магнитофоне.
– Слушай их почаще, это поможет подстроиться под мелодию.
Я чувствую угрызения совести, ведь так и не последовала ее совету. Может, где-то здесь завалялись тексты песен, которые мы пели с ней…
Под церемониальными масками стоит небольшой комод. Три его ящика заполнены пожелтевшими фотографиями, записными книжками, газетными вырезками и подвесками из перьев или зубов животных. Книг очень мало. Только исписанные разными почерками листы бумаги.
Я не могу найти ни одного текста песни, записанного Сунилик, но откладываю все, что хоть как-то связано с ней или Януком. В моем сердце все еще теплится надежда отыскать хотя бы одного приятеля или родственника, у которых они могли остановиться.
Спустя три часа вибрация телефона отвлекает меня от поисков. Спина ужасно затекла, а руки покрылись пылью. Элли, второй пилот вертолета, сообщает, что бабушка Сисси умерла во сне накануне вечером. Ее семья хотела бы узнать, не желаю ли я принять участие в прощальной церемонии.
Я долго думаю, прежде чем ответить. Мне еще никогда не доводилось проводить подобные ритуалы в одиночку, хотя в теории я знаю, как это делается. Обычно Атак сопровождает меня, но сейчас здоровье просто не позволит ему отправиться в Кууммиут. Поэтому семье Сисси придется довольствоваться мной… Я постараюсь не очень сильно заикаться.
Я быстро набираю ответ, выражаю соболезнования и задаю несколько вопросов, а затем прибираюсь в гостиной. Самая интересная находка за сегодня – старая металлическая жестянка из-под печенья с вмятинами. В ней около двадцати фотографий и пара блокнотов, исписанных мелким, похожим на женский почерком.
Я вежливо стучусь в дом матери, словно гость.
С каких пор ты стучишься в собственный дом?
Несколько лет назад начала. Точно не помню. Я бы просто не смогла без предупреждения распахнуть дверь, как будто это и вправду мой дом. Это грустно и горько, но я отмахиваюсь от этих чувств и улыбаюсь, когда мама открывает дверь.
– Проходи, – говорит она. – Ты опоздала. Лори только что ушла. Но она оставила печенье с корицей. Оно очень вкусное, тебе должно понравиться.
Я послушно следую в крошечную гостиную. В соответствии с правилами мы обмениваемся любезностями и светскими беседами, прежде чем приступить к делу.
– Ты слышала, что Янук и Сунилик исчезли?
Мама кивает. Слухи быстро распространились по деревне. Я рассказываю, что мне удалось узнать и о своих безуспешных поисках. Наконец, достав пачку фотографий, найденных у Атака, я показываю их матери.
– Я пытаюсь узнать о них как можно больше. Все, что сможешь вспомнить. Старые знакомые, с которыми они могли связаться, места, где они бывали…
– Я хорошо знаю Сунилик, – говорит мама, указывая на некоторые фото. – Только посмотри на ее наряд! Великолепная работа!
О традиционной одежде инуитов она может говорить без конца.
– Ее одежда – настоящее произведение искусства. Она использует только наши древние инструменты: капутак для прокалывания шкур, высушенные сухожилия вместо ниток. Сунилик даже краски сама делает из цветов ракитника и огненной травы[45].
Мама показывает на свою корзину с разноцветными бобинами, пластиковыми бусинами и швейными иглами.
– Я пошла по легкому пути, – с сожалением признается она. – Но Сунилик обожает шить так, как ее научила бабушка. Мол, дух старухи рассердится, если она изменит свой метод.
– Ее семья живет на западном побережье, да? Она что-нибудь о них рассказывала?
– В основном мы говорили о шитье. Но думаю, она уже много лет не была в родном доме.
– А что насчет Янука? О нем ты что-нибудь знаешь?
Мама тоже не очень любит говорить о Куниторнааках…
– Без Сунилик он бы давно сгинул, – наконец заявляет она. – Янук…
Будто подыскивая подходящие слова, мама указывает в сторону берега. Через полуоткрытое окно доносится голос Мики и лай его собак.
– Ты когда-нибудь слышала, как Мики рассказывает о своей упряжке? Чтобы сдвинуть сани с места, нужны сильные собаки, однако куда важнее иметь опытного погонщика, который сможет совладать с ними. Вот кем была Сунилик для Янука.
Я передаю маме еще несколько фотографий. На этот раз она смотрит на них с еще большей неохотой. Большинство сделаны на праздниках в Унгатаа.
На одном из них Сунилик с сияющей улыбкой обнимает стройного молодого человека с темными волосами. Он не слишком привлекателен, с острым, словно клюв, носом, но улыбается жене нежно и ласково. Слева от него стоит такой же высокий мужчина, чье лицо наполовину скрыто краем фотографии. В его длинные волосы вплетены осколки слоновых костей и зубов на манер традиционных причесок шаманов.
Я не обращала особого внимания на это фото, пока не увидела мамины глаза, полные отвращения. Теперь-то все ясно. Я присмотрелась к тем, кто был на нем запечатлен, и посмотрела на дату, когда была сделана фотография: около двадцати лет назад.
– Это ведь собрание шаманов, да?
Мама кивает и отворачивается, якобы поглощенная изучением блокнота.
– Похоже, это праздник в честь Янука. Он тогда как раз закончил обучаться шаманизму. Я там… была. Помню все эти традиционные наряды. Такие теплые и тяжелые!
Человек, стоящий рядом с Януком, должно быть, его наставник. Это точно не дедушка и не Якон. Его легко узнать по телосложению, похожему на бочку. И однозначно не старый и сгорбленный Якунгуак.
Но в здешних краях был еще один сильный и прославленный шаман, принадлежавший к той же семье, что и Янук. Я никогда не задумывалась об этом.
– Янук был учеником моего отца? Это он на фото.
– Изгнанный, – поправила мама. На днях мы уже говорили о брате, поэтому я просто не могу давить на нее еще больше.
Этот решительный тон мне знаком, поэтому спорить бессмысленно.
– Я заберу снимки. Они принадлежат Атаку.
– Верни их ему! Не хочу, чтобы это было в моем доме!
Мама складывает фотографии в жестяную банку и возвращается к вышивке, нервно вонзив иглу в тунику. Что ж, все ясно.
– Спасибо за помощь, мам.
Она коротко кивает на прощание. Я возвращаюсь и аккуратно убираю фотографии в верхний ящик комода. Но снимок с Януком и отцом все же решаю показать Атаку.
Их с друзьями игра уже подошла к концу, и, похоже, дедушка выиграл, потому что у него хорошее настроение. Ему хватает одного взгляда на пожелтевшее фото, чтобы подтвердить мою гипотезу.
– Разумеется, Янука обучал родственник. У каждой семьи есть свои традиции, шаманы не любят раскрывать их посторонним. Но как это связано с его исчезновением?
Я в недоумении смотрю на фотографию. И правда, как тот факт, что Янук был учеником моего отца двадцать лет назад, объясняет его исчезновение?
– Ты прав, никакой связи. Просто… мне никто не рассказывал про отца. Он тоже исчез.
– Изгнанный, – поправляет дедушка. – Его изгнали, память о нем стерта. Никакого отношения к делу это не имеет.
Я киваю. Слова Атака вызывают смутное чувство головокружения. Будто я иду по трескающемуся льду, а темный омут воспоминаний грозит вот-вот поглотить меня.
– Янук поддерживал… отношения с ним?
– Не совсем. Янук и Сунилик тогда уже начали путешествовать по фьорду. Они не знали, найдут ли место, где захотят осесть, или будут кочевать от деревни к деревне.
Атак задумался и обхватил кружку с кофе ладонями. Это верный знак, что он собирается рассказать тщательно выверенную историю и понаблюдать за моей реакцией.
– Янук вернулся в Унгатаа, когда мы решили объявить его родственника изгнанником. Это важное решение, поэтому каждый шаман должен высказать свое мнение. К тому же Янук был его учеником и членом семьи… Мнения его и мое являлись решающими. Он пришел в ужас, когда узнал, что произошло, и без колебаний проголосовал за изгнание. Он несколько раз заверил меня, что ни о чем не подозревал.
Да, никто ни о чем не подозревал. Кроме моей матери, разумеется. Тогда она только-только родила Килона, и все ее внимание было сосредоточено на младенце.
Мама всегда защищала Килона, а не тебя…
– Верни мне фото, Десс, – с горечью в голосе говорит дедушка. – Я спрячу его подальше.
Проследив за взглядом Атака, я понимаю, что все еще сжимаю в руке снимок. Моя левая ладонь с ампутированными пальцами неловко вцепилась в пожелтевшую фотобумагу. Ноготь здорового большого пальца оставил на ней вмятину в виде полумесяца. Я беру снимок в правую руку и аккуратно разглаживаю, прежде чем передать дедушке.
– Ты прав. Все это не имеет никакого отношения к делу.
Я стараюсь вести себя как можно расслабленнее, но мы оба знаем, почему никто из нас не хочет вспоминать мое детство.