— Боря, твоя очередь, — напомнила мамуля и отхлебнула из картонного стакана.

Мы пили горячий чай из термоса и кутались в полотенца и пледы, прячась от ветра за щитами, поставленными буквой П — с трех сторон. С четвертой у нас было море — очень красивое и совсем пустое, если не считать вереницы корабликов в отдалении и разной живности под водой. Ветер нынче был такой сильный, что даже папуля с Денисом, знатные любители моржевания, искупались всего по одному разу и засели с нами, неженками, в укрытии.

— Момент. — Папуля завинтил и отставил термос, из которого заботливо разлил всем чай. — Я готов.

Все воззрились на него. Он натянул тетиву невидимого лука, тоненько свистнул:

— Пи-и-иу! — потом недовольно квакнул и замер, надув щеки.

— Ну, это легкотня, даже я угадаю! — обрадовался Кулебякин и выпалил, спеша, чтобы его не опередили: — Василиса Прекрасная!

— Правильное название русской народной сказки — «Царевна-лягушка», — поправила мамуля, наш знаток всего волшебного, включая литературу. — Но ответ засчитан. Вам с Борей по пять очков, Аллочка, запиши.

Мы играли в гибрид «Угадайки» и «Крокодила» — любим такие развлечения. Пристрастились во время карантина по ковиду, да так и оставили в числе добрых семейных традиций.

На пляже у нас с собой никаких настольных игр не было, поэтому мамуля предложила вспомнить известные литературные произведения из числа классических детских — чтобы все участники имели равные шансы на победу. И все равно чаще других угадывала она сама.

— Теперь я? — Денис повозился, меняя позу и при этом стараясь не высовываться из-за щитов, чтобы не подставляться ветру. Сполз с шезлонга, встал на колени, упер в песок перед собой кулаки, а спину выпрямил, голову поднял и трижды гавкнул, меняя громкость и тембр от тенора до баса: — Ав! Гав! Р-р-р-гау!

— «Три танкиста и собака»! — обрадовался папуля.

— Все б тебе про твоих танкистов, — закатила глаза мамуля. — Где тут они? Я вижу только собаку.

— Она как раз и лает на танкистов, — объяснил ход своей мысли папуля.

— Да нет же, это «Огниво», «Огниво»! — забила в ладоши Трошкина. — Три собаки разной величины!

Денис удовлетворенно кивнул и переконфигурировал себя, вернувшись на шезлонг.

— Давай, Алка. Жги! — лениво благословил жену Зяма.

— А это идея, — оживилась Трошкина.

Карандашом, которым записывала в блокнотике заработанные игроками очки, она сначала начертила на песке что-то разлапистое, а потом резко ткнула в середину своего рисунка.

— «Фанфан-тюльпан»? — предположил папуля, выворачивая голову, чтобы получше рассмотреть рисунок, не вставая с места. — Ты же тюльпан нарисовала, Аллочка? А потом проткнула его шпагой, да?

— Но ведь «Фанфан-тюльпан» — это не литературное произведение, а кино. — Трошкина огорчилась, что ее пантомиму поняли неправильно.

— Ты ошибаешься, милая, еще до фильма были песня, которую написал Эмиль Дебро в 1819 году, и пьеса Поля Мериса 1859 года, — сообщила мамуля.

— Не знала. — Алка огорчилась еще больше.

Она очень не любит чего-то не знать.

— Я думаю, правильный ответ — «Золотой ключик, или Приключения Буратино» — повесть-сказка советского писателя Алексея Толстого, представляющая собой литературную обработку сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы», — договорила мамуля. — Я права?

— Абсолютно, — обескураженно пробормотала Алка, явно не рассчитывавшая на такой исчерпывающий ответ. И пояснила папуле: — Это был не тюльпан, а огонь в нарисованном очаге, который Буратино проткнул своим деревянным носом.

— Давай, мамуля. — Я отсалютовала родительнице стаканом с чаем. — Покажи класс.

Польщенная мамуля поднялась, предупредила:

— Начинаю!

— Смотрим внимательно, выигрываем обязательно, — пробормотал Зяма и вопреки сказанному поглубже надвинул бейсболку, пряча за ее козырьком глаза, которые наверняка закрыл.

Он филонил — не столько играл, сколько дремал, и прекрасно знал, что мамуля, если заметит это, будет очень недовольна.

Она отступила к морю, и стало ясно, что для ее импровизации понадобится оперативный простор.

— Чую, это будет что-то эпическое, — ехидно шепнула мне Трошкина, еще не пережившая свое фиаско с Буратино.

Я кивнула. От мамули запросто можно было ожидать, например, «Илиады» или «Махабхараты».

— «Батрахомиомахия»? — предположила я, поскольку мамуля у линии прибоя как раз вся сжалась, стараясь сделаться как можно меньше.

— Индия, что за выражения! — Папуля погрозил мне пальцем.

— Пап, ничего неприличного, наоборот. «Батрахомиомахия» — это античный комический эпос третьего века до нашей эры, в переводе с древнегреческого — «Война мышей и лягушек», — хихикнув, объяснила я так развернуто, что мамуля была бы мной довольна. — Смотри, как она скукожилась под пледом — точно мышь под метлой.

— А лягушку покажет? — Зяма заинтересовался, поднял бейсболку.

— Лягушка уже была, — ревниво напомнил папуля.

Мамуля тем временем, просеменив пару метров горбатой мышкой, распрямилась, расправила плечи, метнулась на исходную позицию и оттуда снова двинулась в прежнем направлении, но уже крадучись и будто с воображаемой дубиной в высоком замахе.

— Ну, точно, «Война мышей и лягушек», — неуверенно сказала я.

А мамуля шумно выдохнула:

— Хрясь! — и опустила свою дубину народной войны так резко, что могла бы убить не только мышь или лягушку, но даже некрупного слона.

Эпоса с участием слонов я не помнила.

— Это «Преступление и наказание» Федора Михайловича Достоевского, — громко произнес незнакомый мужской голос. — Студент Раскольников убивает старушку процентщицу топором.

Мамуля отбросила воображаемую дубину и раскланялась.

Я оглянулась: за нашей баррикадой от ветра, опираясь на нее, стоял пожилой джентльмен, очень похожий на профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце»: с немодной бородкой клинышком и в очках. Только не в добротном костюме-тройке, а в пледе.

Вот и публика подтянулась. С мамулей всегда так — никакой приватности.

— Это нечестно, Бася, мы договаривались на детскую литературу! — возмутился папуля, предварительно выстрелив в Профессора весьма недобрым взглядом.

— А это школьная программа за десятый класс, — парировала мамуля, возвращаясь в наш загончик. — Чтоб ты знал, роман «Преступление и наказание» предлагается ученикам для чтения и подробного текстуального анализа.

— Без разницы, все равно на этом игра закончена, потому что угадал посторонний, — примирительно сказала Трошкина. — Ну что, давайте собираться?

— Прошу простить меня за то, что вмешался, — извинился Профессор, прижимая руку к сердцу под пледом, укрывающим его на манер тоги. — Увлекся мастерским исполнением. Виноват.

— Мы вас проща-аем, — кокетливо пропела мамуля.

— Все, уходим! — подскочил папуля.

Судя по его виду, он с удовольствием «ушел» бы самого Профессора, имевшего неосмотрительность увлечься мамулиной пантомимой, если не ее исполнительницей. Опасаясь, что наш ревнивец сейчас исполнит что-нибудь из недетской литературной классики (а сцен внезапных убийств в ней полно, есть из чего выбрать), мы быстро собрались и покинули пляж.

— А Профессор-то увязался за нами, — нашептала я мамуле, оглянувшись на полпути к отелю.

— И что тебя удивляет? — невозмутимо спросила она, а сама стрельнула любопытным взглядом в преследователя и поправила шляпу. — Интеллигентные люди непроизвольно тянутся к подходящей им компании.

— В морге ему компания будет, если папуля это увидит, — проворчала я и потянула ее за руку, побуждая двигаться быстрее.

— Типун тебе, Дюша, на язык! — Мамуля возмутилась, но все же ускорилась.

Она даже обошла меня, догнала шествующего первым папулю и взяла его под руку, свободную от увесистой пляжной сумки. Морг — это не то место, которое хотелось бы включить в программу семейного отдыха.

Но человек смертен, и это еще полбеды. «Плохо то, что он иногда внезапно смертен»[4], мог бы напомнить еще один литературный классик, чье произведение включено во все основные школьные программы по литературе для изучения в старших классах.

Настоящая трагедия была еще впереди.

После обеда, уже привычно занявшего место полдника, мужчины разошлись по апартам вздремнуть. Мамуля с Музой сели поработать, а меня Трошкина потянула в коридор:

— Идем со мной, есть одна идея.

Мы прошагали по гулкому пустому коридору и на развилке у лифта свернули вниз, но пошли не по широкой и прямой, всего в один пролет, лестнице во внутренний двор к бассейну, а по узкой межэтажной.

С отелем нам в чем-то повезло, а в чем-то не очень. Первым плюсом я назвала бы смешную цену за проживание, вторым — локацию: туристический центр города, все рядом, чего еще желать? Апарты комфортные, интерьер интересный. Хотя Зяме, нанятому его улучшить, я бы в этом не призналась, чтобы не обескураживать и не провоцировать лекцию о дизайнерских трендах часа на полтора.

Мне, девушке простой, импонировала пышность здешнего убранства. Кругом натуральный камень, узорчатые кованые перила, затейливые светильники на цепях, в холле — мозаичный пол и витражное стекло, парадный подъезд оформлен резным мрамором. Красота же?

Красоту несколько портил дежурный за стойкой у входа. Я предпочла бы видеть там стройную смуглянку с приветливой улыбкой или вежливого юношу с аккуратной стрижкой и чистыми ногтями. Увы, отель был пока закрыт для публики, персонал еще только предстояло набрать и вышколить. На месте портье круглосуточно присутствовал хмурый небритый дядька в несвежем спортивном костюме и пыльных резиновых тапках на босу ногу. Возможно, это были разные небритые дядьки, я не приглядывалась. Не вызывали они (или он) никакого желания присматриваться.

Должно быть, дядька, не важно, един он или в двух-трех лицах, в отсутствие полного штата сотрудников играл сразу несколько ролей. Это с ним Зяма вел переговоры по Ватсапу, когда выяснилось, что наш рейс задерживается, это он поздно ночью открыл для нас портал и выдал ключи от апартов, он же приходил чинить проводку, когда на этаже вдруг отключилось электричество. Видимо, это был такой дядька-за-все — универсальный специалист широкого профиля.

Когда мы с Алкой спустились в холл, он сидел, закинув ногу на ногу, на бархатном диване в углу и слушал какую-то этническую музыку, глядя на экран телефона, и в такт мелодии раскачивая тапку так, что она звонко шлепала по грязной пятке. На наше появление дядька не отреагировал, вероятно, полагая, что мы без задержки проследуем на выход. Но мы с Алкой встали у конторки портье, давая понять: нам что-то нужно от этой ипостаси разностороннего специалиста. Он неохотно встал с дивана и вернулся на рабочее место — вид у него при этом был недовольный и хмурый. Виртуозное соло на тапке явно доставляло любителю помузицировать и посачковать больше радости, чем прозаическое общение с гостями.

Неизменно вежливая Трошкина улыбнулась ему и сказала:

— Здравствуйте, — по-русски, прежде мы уже выяснили, что он кое-как общается на нашем родном языке. — Не могли бы вы нам помочь?

— Что хочэшь?

— Скажите, пожалуйста, мы пока единственные гости отеля или тут сейчас живет еще кто-то? — не смущаясь неприветливостью дядьки, спросила Алка.

Мне стало понятно, какая ее идея привела нас к этому недружелюбному господину: подруга придумала не бегать ночью вокруг отеля, высматривая светящееся окно, а просто узнать у персонала, в каком еще апарте кто-то живет.

— Нэ понимай.

— Слишком сложная конструкция, — буркнула Алка и повторила свой вопрос по-английски, но и это не помогло.

Неправильный портье делал глаза агатовыми пуговицами и повторял свой «нэ понимай».

— Очень странно, — досадливо заметила Алка, когда мы оставили дядьку в покое и вышли на улицу. — Бакшиш за то, что дождался нашего позднего прибытия, он просил по-русски и развернутыми предложениями.

— Возможно, то были заученные фразы, — предположила я. — А так-то он по-нашему ни бум-бум.

Мы стояли на мраморном крыльце, оглядывая залитые предвечерним солнцем окрестности.

В отеле с его толстыми стенами и закрытыми из-за холодного ветра окнами было тихо, как в гробнице, а на улице начиналось оживление: близился ифтар — первый прием пищи после дневного поста. Как только сядет солнце, то есть сразу после очередной молитвы, мусульмане начнут есть и пить.

В уличном кафе на другой стороне улицы стояли наготове большие закрытые кастрюли и стопки тарелок. За столиками уже сидели мужчины, истомленные постом и дневной жарой. Выглядело это странно и даже немного пугающе: хмурые молчаливые люди, замершие за совершенно пустыми столами.

Алка отвернулась и тихо ахнула:

— Смотри, Инка, кто у нас тут!

Я посмотрела и не ахнула, а вздохнула.

У нас тут был верблюд. Белый, отчетливо выделяющийся на фоне целого водопада алых цветов, выплеснувшихся через забор.

По белому верблюду гуляли темные тени пальмовых веток, раскачиваемых ветром, и картинка была бы яркая и волшебная, если бы ее не портили отдельные некрасивые детали.

Во-первых, верблюд был прикован к стволу пальмы тяжелой ржавой цепью, и та уже оставила на его ноге застарелый след. Во-вторых, на морде животного тоже видны были рубцы и шрамы.

— Бедняжка! — Добрячка Трошкина слетела с крыльца и подошла к верблюду, остановившись, впрочем, на безопасном расстоянии в паре метров.

— Мы не будем освобождать из плена верблюда, — сразу предупредила я, прекрасно зная свою подругу.

— Почему это?

— У него есть хозяин.

— А у нас нет инструментов, — с сожалением сказала Алка. Аргумент про хозяина она пропустила мимо ушей. — Тогда давай его хотя бы накормим.

Я в сильном сомнении посмотрела на верблюда. Тот стоял, полуприкрыв глаза тяжелыми веками с длинными белесыми ресницами, и что-то размеренно жевал.

— По-моему, он уже что-то ест.

— Да что он там ест! — Трошкина всплеснула руками, замерла, почесала подбородок — задумалась: — Да, а что же он ест? Чем питаются верблюды, ты не знаешь?

— Верблюжьими колючками? — предположила я.

— Бедняжка! — повторила подруга, уже плаксиво кривясь. — Сидит на цепи и ест колючки, какая печальная участь! Мы непременно должны как-то скрасить ему жизнь. — Она деловито огляделась и снова куда-то побежала.

Я не испытывала непреодолимого желания скрашивать жизнь незнакомому верблюду, как и уверенности в том, что он вообще в этом нуждается. Жующий с сонным видом и загадочной, как у Джоконды, полуулыбкой верблюд выглядел вполне довольным. Во всяком случае, гораздо более довольным, чем дядька на рецепции нашего отеля, а скрашивать жизнь тому Алка и не подумала. Хотя как раз его очень легко было порадовать, дав бакшиш.

Что дать верблюду, чтобы тот порадовался, было непонятно.

Алка, очевидно, тоже не знала ответа на этот вопрос и решила обратиться за подсказкой к сведущему человеку. У двери лавки с этническими нарядами, в которой в первое же утро отоварилась мамуля, все так же стоял туарег в синих одеждах. Неподвижный, как огородное чучело, только гораздо более колоритный.

Али, вспомнила я его имя.

Трошкина уже стояла перед ним.

— Здравствуйте! Извините, вы не подскажете, что едят верблюды?

Прямой, как палка, туарег наклонил голову — Алка была гораздо ниже ростом. Пауза затянулась, я уже думала, что никакого ответа не последует (эти кочевники — суровые ребята), но туарег все-таки обронил словечко:

— Все.

— Простите? — Трошкина надеялась на более развернутый ответ.

— Вот, слушай. — Не рассчитывая на словоохотливость сурового кочевника, я зачитала с экрана своего смартфона подсказку: — «Двугорбые верблюды едят практически любую растительность, которую находят в своей засушливой среде обитания. Если верблюда вынуждает голод, он также съедает рыбу, мясо, кожу и даже кости»… Ничего себе!

Я опасливо оглянулась на верблюда. Он все так же что-то жевал. Возможно, чьи-то кости. Правильно мы с Алкой сделали, что не стали подходить к нему слишком близко.

— Дай мне. — Я отвлеклась, подруга забрала у меня смартфон и сама дочитала: — «В зоопарке каждый верблюд съедает от тринадцати до семнадцати с половиной фунтов гранулированного корма и травяного сена в день. Двугорбые верблюды обычно размножаются в период с января по май»… Ну, это нам не нужно…

— Почему же? Сейчас как раз февраль, — съехидничала я.

Мне показалось, или суровый кочевник захихикал?

Я посмотрела на него с подозрением, и он тут же замер.

— Идем. — Я забрала у подруги смартфон и подтолкнула ее к отелю. — Если у тебя нет семнадцати с половиной фунтов гранулированного корма — в день! — не дари напрасную надежду доверчивому верблюду. Мы все равно не сможем его усыновить.

— А я уверена, что Бася…

— О, наша Бася с удовольствием усыновит любое чудище, но египетские власти вряд ли позволят вывезти его из страны. Тут очень суровые законы на этот счет, даже за попытку вывезти кусок коралла, ракушку или губку штрафуют и сажают в тюрьму… Ты идешь?

Алка неохотно пошла за мной. И снова мне показалось, что суровый туарег застрясся от смеха и даже утер слезинку. Да нет же, наверное, это ему что-то в глаз попало.

Верблюда мы еще раз встретили вечером, когда гуляли в Марине.

Марина, иначе говоря, гавань, — это не настоящая Хургада, а что-то вроде заповедника для туристов. Там все вычищено, вылизано и максимально приукрашено. Плохо одетых бедняков, чумазых детей, попрошаек всех видов, назойливых уличных торговцев с их мелким никчемным товаром строгая охрана разворачивает у шлагбаума. Туристы в Марине отдыхают спокойно, чувствуя себя в безопасности.

Мне нравятся покой и безопасность, но Марину я не люблю, потому что ощущаю себя императрицей, гуляющей по потемкинской деревне. Но разных недурных ресторанчиков там много: собственно, вся Марина — это гавань с яхтами и прогулочными судами, с одной стороны, и сплошная вереница заведений общепита — с другой.

Мы поужинали в ресторанчике «Тимьян» — наш отставной майор Кулебякин прочитал его название как «Тимон» и потом с удовольствием повторял, что он наелся, как Пумба. Шутка была настолько незамысловатая, что смеялся над ней только наш отставной полковник Кузнецов, но все прочие вежливо улыбались, поскольку на сытый желудок сделались особенно добры и любезны.

Плыла по черному небу золотая лодочка месяца, дремали на темной воде многочисленные кораблики. Из-за забора пиками торчали мачты обычных рыбацких судов, не допускаемых в Марину по причине их непрезентабельности и стойкого запаха морепродуктов, и заостренные колонны минаретов мечети Эль Мина — главной здешней культурной и религиозной достопримечательности.

На терракотовой плитке, поджав под себя ноги, лежал наш знакомый верблюд. В вечно праздничной Марине и он выглядел совсем иначе, чем в скучной обыденности: яркая попона, ковровое седло, упряжь с начищенными бляшками, черная шляпа-котелок, целые гирлянды разноцветных шерстяных кисточек на морде и шее — и, разумеется, уже никаких ржавых цепей.

Самого горбунка его волшебное преображение, похоже, не заботило, он все так же загадочно улыбался и размеренно двигал челюстью. А вот Трошкина, увидев его, возликовала:

— О! Это же наш верблюдик!

— В каком смысле наш — вам было мало крокодила и вы купили верблюда? — заволновался папуля.

— Нет, конечно. Я хотела сказать: это наш знакомый верблюд.

— Как зовут, сколько лет? — деловито спросил Денис.

— Ты еще попроси его предъявить документы, — съязвила я.

— А что он ест? — Денис предпочел поскорее сменить тему и в спешке спросил о том, что ему всегда интересно.

— Да что угодно, — с удовольствием просветила его Алка. Она любит делиться знаниями. — Оказывается, в отсутствие растительной пищи верблюды могут есть мясо, кожу и даже кости.

— Как чудесно! — восхитилась мамуля и посмотрела на верблюда с новым интересом.

Можно было предположить, что в очередном ее ужастике появится верблюд-людоед.

— А вон еще один наш знакомый. — Простодушная Трошкина указала на пожилого джентльмена с бородкой-клинышком и в очках.

Он чинно, как детсадовец на табуреточке, сидел на свободной от каната причальной банке и расплылся в улыбке, увидев нас.

— Вот кого можно скормить верблюду, — пробормотал папуля, мигом превращаясь из добродушного отца семейства в ревнивого мавританского мужа.

Пришлось закончить прогулку и увести Отелло из Марины. Но из-за того, что папулю расстроила встреча с тем, кого он сам почему-то записал в свои соперники, мамуле пришлось вести себя особенно примерно, не вызывая никаких подозрений и нареканий. В итоге ночью женская половина нашей компании оставалась строго рядом с мужской — слушать очередной ночной концерт и искать его исполнителя мы не пошли.

А на следующий день нам стало уже не до музыки.