Безмятежность — не наш удел.

Наутро мамуля, накануне благополучно закрывшая тревожную тему с алмазом, который признала несуществующим, нашла себе новый повод для волнения.

Выйдя после завтрака на балкон с чашечкой кофе, она увидела, что ее любимая лавка на другой стороне улицы по-прежнему не работает, и встревожилась:

— В чем дело? Я думала, вчера она закрылась из-за бури, но та давно уже прошла, а дверь по-прежнему украшает табличка «Closed»!

— Да мало ли в Хургаде таких лавок, — сказал папуля с интонацией актера Калягина в роли Донны Розы. Тот говорил: «Да мало ли в Бразилии этих Педров»[9].

Понятно было, что ее волнения супруг не разделяет, никакой проблемы не видит. Но перед мамулей она внезапно встала в полный рост:

— А как же мое эксклюзивное покрывало из сердца Сахары?! Расшитое золотом и чем-то там еще?!

Папуля открыл рот, явно собираясь и эксклюзивные сахарские покрывала провести по разряду бросовых бразильских Педров, но я не дала ему совершить эту фатальную ошибку. Мамуля разобиделась бы, разнылась и опять заявила, что нам абсолютно безразличны все ее страдания.

Поэтому я опередила родителя, предложив:

— Пойдем, мам, спросим, что случилось. Роллеты не опущены, значит, лавка не совсем закрыта, только покупателей не принимает. Может, снова заработает после приема товара или переучета.

Мамулю это обнадежило, она передумала показательно страдать прямо сейчас — отложила шоу до выяснения обстоятельств. У наших мужчин перспектива начать день с внезапного шопинга никакого восторга не вызвала, и в лавку напротив мы пошли исключительно женским составом, втроем.

Египетским властям определенно стоило подумать, как сделать местную торговлю более цивилизованной. На входе в лавку не имелось ни привычной нам вывески с указанием расписания работы, ни даже откровенно лживой записки «Ушла на пять минут», а дверь оказалась заперта. При этом стальные решетчатые роллеты были подняты, а внутри угадывались какие-то признаки жизни. Прижимая носы к витринному стеклу, мы вроде бы высмотрели непонятное шевеление в дальнем конце помещения, где горела слабенькая электрическая лампочка.

— Похоже, там кто-то есть! — решила мамуля и принялась стучать в дверь, вызывая кого-то оттуда — сюда.

Стучать пришлось долго. Я уже начала бояться, что скорее явится полиция, которой позвонит кто-нибудь из местных, приняв нас за погромщиков, но повезло: поехали вверх ролл-ставни на витрине соседней лавки, и из ее двери высунулся желтокожий мужчина. Не азиат, — наверное, хроник с болезнью печени: белки глаз у него тоже были желтые.

Говорил он по-арабски, так что слов мы не поняли, но интонация и жесты не оставляли сомнений: мужчина настойчиво просил нас удалиться. Махал руками, будто мух прогонял.

Мамуля тоже пустила в ход жестикуляцию и выразительно показала процесс производства и использования своего покрывала. Она и ткала его, и расшивала узорами, и набрасывала себе на плечи, а потом красовалась, прохаживаясь гоголем.

Вокруг нас стали собираться зеваки.

Застенчивая Трошкина не выдержала, включилась в переговоры и попыталась объясниться с желтушным дяденькой по-английски, но тоже не преуспела. На наше счастье, за спиной непробиваемого тупицы на пороге лавки возникла крупная, на голову выше своего мужчины женщина в длинном платье и пестром платке. Некрасов, глядя на нее, непременно вдохновился бы написать про женщин в хургадских селеньях. Как-то сразу чувствовалось, что верблюда на скаку остановить ей — раз плюнуть.

С полминуты понаблюдав за происходящим, она легко отодвинула в сторону желтушного дядю и приятным басовитым голосом спросила:

— Фасья-ханум? Фасья-ханум?

Мы с Трошкиной отступили на полшага, оставляя на сцене мамулю.

— Это я, что ли? — Она оглянулась на нас, и мы покивали.

— Фасья-ханум — это, типа, госпожа Бася, — перевела Алка.

А я подумала: не везет мамуле в Египте. И Бырбыр ее тут называли, и Фарья, теперь вот Фасья…

— Фасья-ханум! — Женщина левой рукой указала на мамулю желтушному дяде, а правой отвесила ему легкую затрещину. Оглянулась, позвала: — Селим!

Прибежал чумазый пацаненок в растянутых трениках и драном свитере некогда красного, а теперь буро-розового цвета. Выслушал распоряжение женщины, сделал нам знак грязной ладошкой и заспешил прочь, звучно шлепая резиновыми вьетнамками по пяткам. Женщина указала: давайте, мол, за ним.

— Идем, — я подхватила мамулю под локоть, — кажется, по поводу тебя были оставлены особые инструкции.

— Куда мы?

— Полагаю, туда, где нам выдадут твой заказ.

Пацаненок-бомжонок бежал вприпрыжку, вьетнамки звонко шлепали, поднимая пыль на тротуаре, с которого никто не потрудился убрать нанесенный вчерашней бурей песок.

— А бежать… обязательно? — выдохнула на ходу мамуля.

Ее фасонистые босоножки на каблучках не подходили для забега по сильно пересеченной местности.

Спросить об этом нашего юного провожатого возможности не было, он рысил уже метрах в пятидесяти от нас, и я всерьез боялась, что мы за ним не угонимся. Сосредоточившись на том, чтобы не упустить из виду быстро уменьшающееся пятно приметного свитера, я не особо следила за дорогой, но забег наш был недолгим — минут на пять. Пацан наконец остановился у глинобитного забора, а потом уселся прямо в пыль под ним, правильно оценив нашу скорость и решив, что вполне успеет отдохнуть, пока мы подойдем. Привалился спиной к стене, достал из кармана огурец и принялся хрустеть им, закрыв глаза то ли от удовольствия, то ли от усталости.

Поняв, что финиш близок, мы сбавили темп и остаток пути преодолели в нормальном темпе и в подобающей приличным ханум манере, без унизительной спешки.

Тем временем из калитки, к которой вел нас пацан, вышли трое, и двоих я узнала: Альберт Альбертович и Алик Тоцкие. Третьим был вертлявый египтянин в светлых брюках и белой рубашке. Он крутился вокруг Тоцких, чуть ли не за руки их хватал, но дед и внук шли прочь, не останавливаясь, лишь изредка отмахиваясь от приставалы. Выглядели они недовольными.

— Наверное, не получили свой заказ, — предположила мамуля, не упустившая эту сцену.

Она одернула на себе платье, готовясь приветствовать Альберта Альбертовича, но дед и внук пошли в другую сторону и нас даже не увидели.

По забору прошла рыжая кошка, на углу канула вниз — во двор. Я насторожилась. Понимаю, все кошки гуляют сами по себе, но эта рыжая — натуральный красный флажок, сигнал насторожиться и приготовиться: сейчас что-то будет…

Калитка-решетка оказалась не заперта, пацан распахнул ее перед нами и жестом показал: заходите во двор.

— Нам точно сюда? — Алка замялась.

Ни на калитке, ни на заборе не имелось никаких опознавательных знаков. Что это — еще одна лавка, склад, дом? Вламываться в чужое жилище не хотелось: вряд ли есть страна, где такое не запрещено законом. А что пацан нас зазывает столь уверенно, так он же несовершеннолетний, ему-то самому, наверное, ничего не будет…

Но мамуля напомнила:

— Отсюда вышли Тоцкие, — и первой шагнула во двор.

Крошечный, размером с лоджию в родительской квартире в Краснодаре, он казался еще меньше из-за того, что был перегорожен веревками. На одной парусило полотнище, похожее на длинную узкую простыню, деревянная прищепка удерживала его только за один угол, а дальний край синего лоскута комом лежал на земле. Он был густо припорошен красным песком, значит, повесили его еще до вчерашней бури. Странно, что не сняли вовремя.

Мамуля нахмурилась, и я легко угадала, о чем она подумала: плохо тут налажено хозяйство, к вещам относятся без должной заботы. Как-то обошлись с ее расшитым золотом покрывалом?

Того нигде не было видно, что и понятно: наверняка недешевое эксклюзивное изделие хранилось не под открытым небом.

— Хозя-аева! — позвала мамуля в кубанской деревенской традиции, которая казалась уместной и в Египте.

Из низкого одноэтажного дома, который вполне можно было назвать хаткой, никто не вышел. Мы подошли — это не составило труда, от калитки в заборе до домика было метра два с половиной, — и я постучала в дверь. Та оказалась не заперта и под нажимом моей руки со скрипом поехала внутрь. Алка, успевшая встать со мной рядом, отшатнулась:

— Не заходи туда!

— Почему? — Я заглянула в щель приоткрывшейся двери.

— Не хочется найти Му-Му 3.0!

— Тут же негде тонуть, — заметила мамуля.

— Разве что в хаосе, — пробормотала я.

В домике царил беспорядок, вызывающий неприятные воспоминания о разгромленном апарте покойного олигарха.

— Что, там тоже все перевернуто?! — Трошкина не выдержала, сунулась в домик. — Ого! Тут будто бомба взорвалась!

— Скорее, тоже что-то искали, — поправила я.

— Что? — спросила мамуля.

— Кто? — задала другой вопрос Алка. И сама же на него ответила: — А ведь только что отсюда вышли Тоцкие!

— Бросьте, Альберт Альбертович воспитанный человек с хорошими манерами, — неуверенно возразила мамуля. — Он бы не оставил после себя такой бардак, с чего бы?

— С того, что он вышел недовольным, — напомнила я. — Чем же, как ты думаешь? Может, тем, что не нашел искомое?

— Что-то очень важное, — добавила Алка, оценив разгром в домике. — Или очень ценное.

Мы переглянулись.

— Раз они ничего не нашли, возможно, это важное и ценное до сих пор здесь. — Мамуля отошла в угол дворика и из него внимательно обозрела максимально полную панораму. — Что скажете, девочки?

— О чем? — Трошкиной хотелось получить хорошо сформулированную задачу.

— О чем угодно. Что вам бросается в глаза, сразу приходит в голову? Быстро, — нетерпеливо поторопила нас мамуля, — высказывайте любые мысли и соображения, устроим мозговой штурм.

— Я даже не знаю, — замялась Алка.

— Синька, — сказала я. — И кошка.

— Что значит — синька и кошка? — Мамуля повернулась ко мне.

— Ты спрашивала, что мне бросилось в глаза. Во-первых, приметный цвет тряпья на веревке. — Я подбородком указала на синее полотнище, частично лежащее на земле. — Такими были этнические одежды твоего приятеля, лавочника Али.

— Хорошо, — кивнула мамуля. — Значит, мы пришли по адресу, можно надеяться, мое покрывало где-то здесь. А что насчет кошки?

— Я видела ее на заборе, и еще она нарисована на стене. — Я подняла руку и указала на каляку-маляку. — Чем-то оранжевым, охрой или просто куском кирпича. А у меня на рыжую кошку уже рефлекс выработался: осторожно, сейчас начнется! Где она — там непременно какие-то экстремальные приключения.

— Хм, любопытно.

Мамуля заложила руки за спину и, поднырнув под две веревки, приблизилась к стене с рисунком.

— Какая интересная манера, а? В Древнем Египте кошку считали символом богини и изображали со всем почтением, красивой и изящной, никак не шаровидной и неуклюжей. А тут у нас классический детский рисунок «палка-палка-огуречик», только в результате вышел не человечек, а котик.

— Или матрос, — не согласилась Трошкина, рассматривая рисунок, как картину в музее. — Полоски на кошачьем животе отчетливые, как на тельняшке.

— Или кот Матроскин! — Мамуля отошла на шаг и заложила руки за спину, рассматривая каляку-маляку, как художественное полотно в музее. — Рыжий, рыжий, полосатый, убил дедушку лопатой… О! — Она обрадовалась, увидев под стеной лопату, и указала на нее. — Ты права, Дюша, это воспринимается как знак.

Я тоже поднырнула под веревки, зачем-то потрогала нарисованного котика и стала внимательно осматриваться.

Вдоль стены, потрескавшейся и обшарпанной, тянулись выкрашенные в синий цвет плошки-вазоны, сделанные не то из цемента, не то из гипса: обломанные края демонстрировали серо-белую основу. Плошек было три, в каждой сидел небольшой и с виду не очень здоровый кактус, какие у нас называют «Тещин стул»: темно-зеленый шар размером с детский резиновый мяч, усеянный пугающими желтыми колючками. Аккурат над вазонами тянулась веревка с вялящимися на ней рыбинами.

Я подумала: какое подлое коварство! Попытайся какой-нибудь полосатик добыть с веревки рыбешку, он ведь мог грохнуться прямо на кактус!

Рисунок точно оставил не любитель кошек.

У мамули же возникло другое соображение:

— Кто-то будет готовить фесих.

— Фесих? — повторила Трошкина.

Я вспомнила, что слышала это слово от папули. Он сетовал: нам не удастся попробовать знаменитый фесих, потому что его будут готовить только в апреле.

— Это блюдо, тесно связанное с древнеегипетским весенним праздником Шам Эль-Нессимом, — объяснила Алке мамуля. — Он отмечается на следующий день после Пасхи. Фесих — это соленая ферментированная рыба, обычно — серая кефаль, которую едят вместе с зеленым луком и салатом. Процесс приготовления включает сушку рыбы на солнце, а затем ее засолку, которая осуществляется специальным человеком, называемым фасахани…

— Мам, — позвала я. — Посмотри.

На веревке висели пять одинаковых серебристых рыбин. Четыре были крепко притянуты за голову, пятая, в середине гирлянды — свободно подвешена за хвост, отчего крутилась вокруг своей оси, то и дело стреляя мне в глаза солнечными зайчиками.

— Ну да, кефаль, — подтвердила Трошкина.

Не зря она изучала плакат с изображениями рыб на борту полубатискафа.

— Или треска?

— Да какая разница?

Я остановила вращение серебристого веретена и потерла пальцем более темные линии на рыбьем боку.

Карандаш!

— Эй, да тут надпись! Два слова!

— Какие? — Трошкина пригнулась, проскочила под веревкой с синей тряпкой и затормозила носом в рыбину.

— Именно такие: «Два слова». По-русски! — Я повернула рыбину к мамуле.

— «Я напишу пару слов на сушеной треске, — бумаги у меня нет — а вы снесете ее финке, которая живет в тех местах и лучше моего сумеет научить вас, что надо делать», — наизусть процитировала Алка. — Я как раз недавно читала Кимке, это же…

— «Снежная Королева»! — в один голос сказали мы трое.

На пару секунд стало тихо.

Потом мамуля с чувством воскликнула:

— Я не писатель, если это не подсказка! Алмаз где-то здесь! Думаем, девочки, думаем…

— Треска головой вниз… — начала я думать вслух.

— Кефаль, — поправила зануда Трошкина.

— Да хоть камбала! Заостренной головой вниз она похожа на стрелку!

— Которая указывает… на кактус? — Мамуля усомнилась.

— Лопату дай! — Я подпихнула Алку — она стояла ближе к инструменту. — Не зря же нам ее приготовили… Отойдите немного, чтобы я вас не задела… Прости, дорогой кактус…

«Тещин стул» сел на лопату как миленький, вылез из вазона без всякого сопротивления. Я аккуратно положила колючий колобок в тенистый уголок и вернулась к синей плошке. Мамуля уже склонилась над ней, заглядывая в ямку, а Трошкина торопливо копалась в своей сумке, что-то бормоча про перчатки.

Я не стала дожидаться результата ее поисков. Сунула руки в сухую землю и принялась лихорадочно перебирать и разминать твердые желто-бурые комочки. Они рассыпались в моих пальцах колючим песком и крошками глины…

А один не рассыпался.

— Отодвиньтесь! — Я дернула плечами, потому что мамуля и Алка нависли надо мной так, что полностью закрыли от света.

Они посторонились, солнечный луч упал на невзрачный комочек, и маленькая брешь в глиняной скорлупе цвета детской неожиданности вспыхнула ослепительной звездой в ярком радужном ореоле.

Мамуля ойкнула, зажмурилась и снова распахнула глаза.

— Да ладно? Мы нашли его? — недоверчиво пробормотала Трошкина. — Серьезно, это он?

Я встала, разогнув колени и спину, и торжественно произнесла:

— Дорогие мои, позвольте мне представить вам легендарный Буз Шахбиним, иначе — Снежная Королева! — услышала аплодисменты и склонила голову: — Благодарю… — И только потом сообразила, что звук хлопков донесся из-за моей спины.

Войдя во двор, мы и не подумали запереть калитку, и теперь в нее вошли трое.

В первый момент я подумала, что вернулись Тоцкие со своим египетским спутником, но предводитель этой троицы хоть и был, как Альберт Альбертович, немолод, но ростом пониже и лицом посмуглее.

— Ахмед? — оглянувшись на него, удивилась мамуля.

— Фарья, Ала, Ина! — Дядя на ходу выдал каждой из нас по улыбке, особенно широкой одарив меня. — Я поррражен.

— Мы тоже, — буркнула я, пряча кулак в карман.

Это не осталось незамеченным.

— Дай мне, кррошка. — Дядя Ахмед протянул руку.

Я не шевельнулась.

Двое, пришедшие вместе с дядей, шагнули вперед. Я узнала водителя лимузина и… нашу горничную, египетскую Марфушку! В такой же, как у водителя, строгой форме и без узоров косметики на лице она уже не выглядела безобидной сказочной дурочкой.

— Отдай, Дюша, — сказала мамуля.

Она и Трошкина тоже шагнули вперед и встали рядом со мной. Плечом к плечу, как верные боевые подруги, хотя вступать в бой не хотели.

— Отдай ему камень, — повторила мамуля.

— Пррравильно, Фарья, — кивнул ей дядя Ахмед. — По нашему закону клады прррынадлежат государррству.

— А как же двадцать пять процентов нашедшему? — Алка показала, что тоже знает закон, правда, не египетский, а наш.

— У нас не так. — Дядя Ахмед помотал головой. — Дадим вам грррамоту.

Он вытянул из нагрудного кармана щегольского летнего пиджака белый платок и накрыл им ладонь — приготовился принять сокровище.

— Дай, Ина.

— Дала бы я тебе, — пробормотала я злобно.

Мелькнула мысль: а не пойти ли напролом? Если я сейчас внезапно рвану с места в карьер, меня не схватят сразу и не догонят потом… какое-то время. Куда бежать и где скрываться в чужой стране, я не представляла.

Поэтому очень, очень неохотно вытащила из кармана сжатый кулак и, поднеся его опасно близко к носу дяди Ахмеда, уронила на белый платочек сверкающий камешек.

Даже густо присыпанный желтой пылью и крошками глины, он рассыпал радужные блики. Платочек тут же окрасился затейливыми цветными узорами, но дядя Ахмед не дал мне ими полюбоваться, — быстро завернул камешек в ткань и спрятал в нагрудный карман.

— Благодаррру. — Он снова наградил нас улыбкой. — Я в вас веррил. Не зрра!

— То есть вы поняли, да? Эти гады за нами следили, — нисколько не смущаясь присутствием «этих гадов», сказала обычно вежливая Трошкина, всплеснув руками.

— Еще и верили в нас, — неприязненно добавила мамуля. — С чего бы, а?

— Может, с того, что кто-то нарисовал план-схему с большим алмазом в центре? — предположила я. — А кто-то этот рисунок стащил. — Я кивнула на «Марфушку». — Видимо, мы были неправы, когда подозревали в краже план-схемы и манускрипта человека в черной бейсболке, тот только в апарте Горина порылся.

— Да, работа горничной — идеальное прикрытие для обыска в номерах, — согласилась Алка. — А Пыжикову надо сказать, что у него хроническая проблема с кадрами, то и дело каких-то засланных казачков нанимает…

— Пррыятно было встррэтиться. — Дядю Ахмеда разговоры не интересовали, он торопился оставить нас. Приложил руку к сердцу — получилось, что к карману с алмазом, — и слегка поклонился. — До свиданья!

Он развернулся и ушел со двора, сопровождаемый своими кадрами.

С полминуты мы стояли, беспомощно глядя на калитку, раскачивающуюся с отчетливо издевательским скрипом.

Потом мамуля с сожалением сказала:

— А я даже не высказала Ахмеду все, что о нем думаю.

— Еще успеешь. — Я похлопала ее по плечу.

У меня не было сомнений, что с коварным египетским дядей мы еще увидимся.

— Где лопата? — встрепенулась Трошкина.

Я опасливо покосилась на нее, вспомнив совсем недавно прозвучавшее тут «убил дедушку лопатой». В случае с дядей это тоже сработало бы, но подруга думала не о мести, а о восстановлении элементарной справедливости.

— Надо вернуть на место кактус, — объяснила она.

Я согласилась:

— Да. Кактус уж точно оказался в этом замесе не по собственной воле.