После завтрака главнокомандующий папуля распустил личный состав, объявив свободное время, и они с Денисом вдвоем побежали к морю. Остальные утренние купания не практиковали, поэтому занялись кто чем: мамуля предалась своим писательским трудам, Зяма — дизайнерским, Трошкина пошла звонить в Анталью, чтобы узнать, как поживает наш инфант, а я решила еще поспать.

Не получилось, Морфей меня упорно отвергал.

От нечего делать я стала, лежа в постели, листать каталоги и буклеты, которыми вчера разжилась в номере покойного Горина. В одном из них, большом, многостраничном, изданном с роскошью, которая больше подошла бы подарочному изданию классика, нашла постороннее вложение.

Это был обычный пластиковый файлик, а в нем — письмо, написанное от руки фиолетовыми чернилами, местами выцветшими до бледно-сиреневого цвета, на пожелтевшей от времени плотной бумаге. На листе с неровными, слегка потрепанными краями виднелся четкий крест аккуратного залома: очевидно, письмо долго хранилось в сложенном виде, но потом было старательно расправлено. Округлые буквы, выведенные изящным почерком, складывались в слова на незнакомом мне языке.

Я догадалась, что это именно письмо, а не какой-нибудь список покупок, потому что текст был характерно оформлен: сверху короткая строка — надо полагать, обращение к адресату, снизу — подпись, а под ней — маленький оттиск карминно-красной печати с двумя прописными буквами, должно быть, инициалами автора.

Я дотянулась до телефона, оставленного на прикроватной тумбочке, и позвонила Трошкиной:

— Алка, срочно беги ко мне!

— Вот прям бежать? — усомнилась подруга.

— И быстро, пока Денис не вернулся!

Алка примчалась секунд через десять. Реально бежала!

— Что такое, у тебя появились секреты от Кулебякина? Не рано ли, вы еще даже не женаты! — выпалила подруга с порога.

— Закрой дверь на ключ и иди сюда. — Я села в кровати и подвинулась. Трошкина не заставила себя уговаривать. — Смотри, что я нашла!

— Что это? — Алка изумленно уставилась на манускрипт.

— Что-то странное! — торжествующе объяснила я и быстро рассказала ей — куда уже было деваться — о бесславном ночном походе в апарт олигарха.

— А почему Зяма меня не позвал? — расстроилась подруга.

— У тебя же нет ничего черного. — Я мигом нашлась с подходящим ответом.

— Точно, не люблю этот цвет. — Алка уяснила, что наш главный стилист не пригласил ее в команду, не желая портить общий ансамбль, успокоилась и вернулась к манускрипту. — Кто-то еще это видел?

— Нет, только я и ты.

— А должен увидеть еще кто-то. — Подруга встала и потянула меня за собой. — У нас в семье есть только один специалист по загадочным текстам…

Плечом к плечу мы прошагали по коридору, конспирации ради — обе с самым невинным выражением лица, а я еще и с буклетом под мышкой.

Мамуля сидела на диване с ноутбуком. Ее пальцы птицами порхали над клавиатурой, пикируя на нужные буквы, как чайки на рыбок. Это было впечатляющее и поучительное зрелище.

Говорят, на три вещи хочется смотреть долго-долго: как горит огонь, как течет вода и как трудится кто-то другой. Созерцать работу мастера можно вообще бесконечно, но я не позволила себе засмотреться, бухнулась на диван рядом с мамулей и открыла буклет:

— Смотри, что я нашла!

— Где? — Писательница знает толк в сюжетах и сразу смотрит в суть.

Я и ей вкратце поведала о событиях минувшей ночи.

Алка осторожно постучала ноготком по файлу с письмом:

— Может, эта странность объясняет все остальные? Скажем, Горин приехал в Египет, чтобы незаконно приобрести старинный манускрипт, похищенный черными копателями из какой-то гробницы? Местные власти активно препятствуют вывозу культурных ценностей, вот он и секретничал, прикидывался рядовым туристом.

— Хорошая версия, ей придает убедительность тот факт, что олигархи любят коллекционировать раритеты. К тому же Горин, как мы знаем, был человеком морально нечистоплотным, и такая мелочь, как нелегальная покупка краденого, его бы не смутила. — Мамуля кивнула и тут же помотала головой. — Одно существенное «но»: это не древнеегипетский манускрипт.

— Точно? — Я огорчилась: Алкина версия была хороша.

— Конечно, Дюша, сама посмотри. Первое: видно же, что это не папирус, а бумага, причем фабричного производства! А второе: тут не иероглифика, не иератика и не демотика, а в Древнем Египте использвались только эти три системы письменности.

— Знать бы, что тут написано. — Я рассматривала красивые, но непонятные буквы незнакомого алфавита.

— Можно пропустить текст через программы распознавания и перевода, но для этого его сначала нужно отсканировать в наилучшем качестве, боюсь, смартфоном это сделать не получится. — Мамуля почесала висок. — Но все же давайте сделаем фотографии, я, кажется, знаю, кто нам поможет…

До возвращения с пляжа папули и Дениса мы сделали пару дюжин снимков письма целиком и частями, загрузили их в комп, архивировали без потери качества и отправили на электронный адрес, который отыскала в своей записной книжке мамуля. Она даже успела, быстро поправив макияж и прическу, позвонить по видеосвязи какому-то «дорогому Ингмару Юрьевичу» и, очаровывая того голосом сирены, договорилась: он посмотрит фотографии одного манускрипта и скажет, что о нем думает, ведь она доверяет только его авторитетному мнению, не к Борискину же ей обращаться.

Мы не знали, кто они такие — дорогой Ингмар Юрьевич и Борискин, — уловили только, что конкуренты то ли за научные регалии, то ли за внимание мамули, а может, за то и другое. Как раз пришли с пляжа наши бывшие служивые, и секретную операцию по расшифровке таинственного письма пришлось временно остановить.

— Вернемся к этому во второй половине дня, — нашептала нам с Алкой мамуля.

Мы не огорчились вынужденной задержкой. Письмо было старинное, оно явно дожидалось нашего деятельного внимания очень долго и могло еще немного потерпеть.

К тому же дорогому Ингмару Юрьевичу все равно требовалось время, чтобы ознакомиться с фотоматериалами и сформулировать свое бесценное экспертное мнение.

После полдника, который у нас прочно занял место обеда, по сути, превратившись во второй завтрак, все дружно пошли на пляж.

Египетский февраль радовал — русскому маю у него поучиться бы! День за днем становилось все теплее, и вот уже можно было сидеть на пляже открыто, не прячась за щитами и не кутаясь в полотенца и пледы.

Это радовало, но и тревожило. У меня не было полной уверенности в том, что моя фигура в данный момент идеальна.

Знаете, нет ничего более прилипчивого, чем зимние килограммы (не из того сырья химическая промышленность суперклей делает, скажу я вам). Их главная подлость в том, что они наползают тихо, незаметно и исключительно малым числом: ну, что такое два-три лишних килограммчика под зимней одеждой? Пренебрежимо малая величина. А как разденешься — ой-ой-ой, срочно надо худеть!

— Я потолстела, да? — ощупав свои бока, с пристрастием спросила я Дениса.

Эмоции на лице любимого отразились в такой богатой гамме — терменвокс отдыхает! И врать ему было неохота, и правду сказать страшно.

— Ну-у-у… — начал он, затягивая слово и момент неминуемой расплаты, но тут в поле зрения очень удачно вплыли британские дамы фасона «дирижабль», и хмурое чело моего любимого просветлело. — Нет, что ты! До толстой тебе еще жрать и жрать! — очень искренне сказал он.

И тут же простодушно поинтересовался, что у нас будет на обед, который вместо полдника. Коварные килограммы, услышав это, мерзко захихикали и потерли свои жирные лапки.

— Не знаю, что на обед, а на ужин я бы очень хотела твое фирменное барбекю, дорогой. — Мамуля оторвала взгляд от смартфона и умильно посмотрела на папулю. — Но здесь это, наверное, невозможно устроить, да, Боренька?

Это была чистой воды манипуляция. Польщенный папуля, разумеется, повелся на нее и заявил:

— Для нас, дорогая, нет ничего невозможного! Во дворе стоит мангал, я уверен, Зяма сможет договориться с Венимамином, чтобы нам разрешили им воспользоваться. А Денис поможет мне с мясом.

Я вопросительно посмотрела на мамулю. Та сначала рассыпалась в похвалах и благодарностях нашим благородным рыцарям, всегда готовым исполнить любой каприз милых дам, а потом тихонько объяснила мне:

— Пока они раскочегарят мангал, приготовят мясо… Мы тем временем без помех займемся письмом. Инжик написал, что он уже готов.

— Инжик?

— Да Ингмар же Юрьевич! Профессор Конецкий!

— Он для нее «Инжик»? Похоже, у них что-то было, — нашептала мне Алка.

— Надеюсь, очень давно, на заре туманной юности, когда они вместе грызли гранит филологии. Иначе конец Конецкому, если папуля узнает.

Папуля тем временем уже вербовал себе помощников. Денис согласился без возражений, а Зяма, хитрюга, увильнул:

— Я договорюсь о мангале, но никак не смогу встать к нему вместе с вами, мне нужно обсудить с Пыжиковым эскизы.

— Работа — это святое! — сказала на это мамуля и добавила, прикрываясь ладошкой, для нас с Трошкиной: — Тоже хороший вариант.

Мы покивали: понимаем, мол. Пусть Зяма не будет прикован к мангалу, как Денис и папуля, но тоже чем-то займется и нам не помешает. Еще и Пыжикова нейтрализует, которого совсем не хотелось посвящать в наш секрет.

Ингмар «Инжик» Юрьевич Конецкий неожиданно оказался очень даже ничего. Я в своем воображении представляла профессора-филолога трогательным и пугливым книжным червячком в огромных очках и оказалась не готова увидеть белобородого викинга со светлыми до прозрачности глазами.

— И не лысый, — огорчилась Трошкина, видимо, болея за папулю. — Зато у Бориса Акимовича цвет лица куда лучше. Этот бледный, как упырь.

— Не говори так, — шикнула я на нее. — Они мамуле нравятся. А «упырь Конецкий» еще и шикарно звучит.

— Молчу, молчу. — Алка затихла.

— Если вы закончили секретничать, может, начнем? — оглянулась на нас мамуля. — Садитесь уже.

Она похлопала по дивану справа и слева от себя, мы заняли предложенные места и поздоровались с профессором на экране ноутбука.

Мне показалось, он рассчитывал на более интимное общение и не обрадовался нашему появлению, но взял себя в руки и постарался не выдать своего разочарования. В конце концов, мамуля же его просила не об онлайн-свидании, а об экспертной консультации.

— Мы готовы, дорогой Ингмар Юрьевич. — Мамуля обворожительно улыбнулась упы… фессору Конецкому.

Тот откашлялся.

— Итак, начнем. Перед нами манускрипт начала ХIХ века, семейная реликвия, датирующаяся 1820 годом — на обороте есть соответствующая поздняя пометка карандашом. Сразу должен оговориться, что мог бы сказать об этом документе гораздо больше, если бы имел возможность изучить его оригинал, а не любительские фотокопии…

— Увы, дорогой Ингмар Юрьевич, нет никакой возможности передать вам оригинал. — Мамуля извиняюще улыбнулась.

— Что ж, буду последователен: сначала о форме, потом о содержании. — Упы… да что ж такое-то! Профессор, конечно, профессор! — надел очки и сразу стал меньше похож на викинга и больше — на книжного червячка. Мы с Трошкиной довольно переглянулись. — Судя по всему, письмо хранилось в конверте, который, я так понимаю, утрачен? — Он наклонил голову, будто собираясь боднуть экран, и поверх очков посмотрел на мамулю.

— Утрачен, безвозвратно утрачен, — сокрушенно подтвердила она.

— Но напоминанием о нем остался след от сургучного крепления на бумаге, — профессор поднял и показал нам распечатку одной из фотографий. — Она, насколько я могу судить по снимкам, плотная, но с легкой шероховатостью, характерной для кавказских канцелярских материалов начала XIX века.

Мы с Алкой снова переглянулись, на этот раз уважительно: а профессор-то действительно спец! Не буду больше называть его упырем.

— Края бумаги неровные, слегка потрепанные от частого перелистывания, есть несколько аккуратных заломов — видно, что ее складывали для хранения в конверте…

— Который безвозвратно утрачен, — повинилась, не дожидаясь повторного упрека, мамуля.

— В верхнем правом углу небольшое пятно, возможно, от вина или воска, — продолжил профессор. — Текст выведен фиолетовыми чернилами, характерными для той эпохи, местами сильно выцветшими. Почерк изящный, с армянской каллиграфической традицией: буквы округлые, с легкими росчерками в заглавных строках. Судя по тому, что в некоторых местах чернила чуть расплылись, можно предположить, что письмо писалось в спешке или при слабом свете.

— Кем писалось?

— Кому писалось? — одновременно спросили мы с Алкой.

Мамуля молча ущипнула нас обеих: правой рукой — меня, левой, судя по писку, Трошкину.

Профессор неуместные вопросы проигнорировал.

— Написано на армянском языке. Уточняю: это классический западноармянский вариант с легкими диалектными оборотами Карабаха. В конце стоит личная печать — красный сургучный оттиск с инициалами, о варианте расшифровки которых я скажу позже. Сначала зачитаю вам текст в моем переводе.

Он снова кашлянул, высоко поднял бумажный лист и зачитал с него текст, стараясь делать это с чувством — вышло с легким драматическим завыванием:

«Дорогой отец, Мелик Саак.

Сегодня утром мой супруг, в знак своей любви и уважения к нашему роду, преподнес мне дивный дар — бриллиант редкой красоты, холодный, как горные вершины, и сияющий, как утренняя звезда. Он назвал его «Буз Шахбиним» — будто сама зима подарила мне свою слезу, превратив ее в алмаз…

Я знаю, что этот дар — не только мне, но и тебе, отец, и всему нашему дому в знак того, что наши сердца отныне связаны не только браком, но и доверием. Пусть этот камень станет символом мира между нашими родами.

Твоя любящая дочь,

Ашхен».

Мы потрясенно молчали.

— По моему мнению, автором письма является Ашхен Мелик-Шахназарян, супруга последнего карабахского хана, а адресатом — ее отец Мелик Саак Шахназарян, представитель знатной фамилии, армянский князь в Карабахе.

— Блестяще, — шумно сглотнув, оценила работу профессора мамуля, поскольку тот выжидательно замолчал. — А как бы вы перевели название бриллианта? Шах… как-то там…

— Буз Шахбиним, — отчетливо проартикулировал профессор. — С учетом исторического контекста Карабаха и стилистики начала XIX века можно предложить несколько вариантов. «Буз» — в азербайджанском/тюркском означает «лед», «Шахбиним» — «моя царица», уважительное обращение к правительнице. Вместе — «ледяная царица», «холодная повелительница»…

— Снежная королева! — воскликнула я.

Профессор поморщился:

— Лучше «Ледяная царица», это звучит поэтично, величественно и по-восточному пышно, тогда как привычное нашему слуху «Снежная королева» отсылает к детской сказке Андерсена, что, несомненно, принижает пафос и отвлекает неуместными ассоциациями.

— Снежная королева, — повторила я, почти не слыша его.

Мысленно я вернулась к недавнему телефонному разговору, в котором уже звучали эти два слова. Выходит, дядя Ахмед что-то знает о легендарном бриллианте?

— Более того: он допускает, что о бриллианте знаешь ты! — Мамуля в своих предположениях пошла еще дальше.

Я рассказала ей и Алке о вчерашнем телефонном разговоре с дядей Ахмедом, как только мы распрощались с профессором.

— Но почему именно я? Нас же тут целая толпа, и мы практически не расстаемся, все делаем вместе!

— Значит, ты делала что-то такое, чего не делали другие… — Трошкина задумалась, ойкнула и посмотрела на меня виновато: — Я настояла, и ты дважды звонила Алику!

— И дядя Ахмед упоминал об этих моих звонках, с того и начал разговор, — кивнула я. — Как он вообще о них узнал, интересно?

— Ха! — Мамуля фыркнула. — Думаешь, в Египте не практикуют биллинг телефонных номеров, или у здешнего замминистра нет такой возможности?

— Снимаю свой вопрос, — кивнула я. — Задам другой: с чего бы здешнему замминистра отслеживать мои звонки? Или, ты думаешь, под колпаком у дяди Ахмеда вся наша семья?! Это как-то уж слишком масштабно, по-моему. И очень мало походит на проявление той старой доброй дружбы, о которой вы с папулей умиленно рассказывали.

— Их старая дружба может быть вовсе ни при чем, — вмешалась Трошкина. — Чтобы узнать, что ты звонила Алику, достаточно просмотреть его телефон!

— В самом деле… — Я задумалась. — Алик не отвечает на звонки, и мы не знаем, где он сейчас…

— И не узнаем, пока у нас не появятся новые сведения, — нетерпеливо сказала мамуля. — Давайте пока сосредоточимся не на Алике, а на бриллианте! Если он легендарный, значит, информация о нем найдется в Интернете. Поищем же ее!

— Девочки! Мясо готово! — донесся из коридора знакомый радостный голос. Папуля толкнулся в дверь и удивился: — А почему вы заперлись?

Я быстро спрятала в буклет файлик с письмом Ашхен, мамуля закрыла ноутбук, Трошкина метнулась к двери и повернула ключ в замке.

— Мы заперлись, потому что не чувствуем себя в безопасности без вас, наших верных рыцарей и защитников! — на мой взгляд, слишком пафосно объяснила мамуля и поплыла к папуле, чтобы обрести надежное убежище в его крепких объятиях.

Верные рыцари честны и простодушны. Папуля женского коварства не распознал, расцеловал свою прекрасную даму и повел всех нас ужинать.