— Что за колеса он то и дело упоминает? У древних египтян они были какие-то особенные, что ли? Квадратные или шестиугольные? — недоумевал Денис, слушая гида-араба, чей русский оказался далеко не идеален.

— Колоссы, а не колеса! — хихикнула я.

Мы ехали в Луксор. Мамуле кто-то из ее большой и широко распространившейся армии фанатов в соцсетях порекомендовал египетское турагентство с русскими корнями, организующее интересные экскурсии. Что-то они там мутили, наши русские люди, занявшиеся турбизнесом в Хургаде, использовали слишком хитрые для местных схемы, благодаря которым держали привлекательно низкие цены. За поездку в легендарный Луксор и обратно в формате «все включено» нужно было заплатить всего сорок долларов с человека, и папуля, наш главный экономист, сказал, что надо ехать.

Ранним утром — в четыре часа! — мы сели в автобус, и я сразу же уснула, а пробудилась уже на подъезде к Луксору, более известному в истории под названием Фивы.

Что я усвоила к финишу четырехчасового пути «туда»?

Между Красным морем и Нилом — два разных Египта: желтый и зеленый. Желтый — пустынный, пыльный, тусклый, неуютный. Зеленый — яркий, свежий, полный пасторальной жизни: на нивах хлопочут крестьяне с мотыгами, по дорогам без намека на асфальт деловито топают верховые и ездовые ослики. Гужевой транспорт даже в полуторамиллионном Луксоре используется так активно, что для него есть свои парковки и дорожные знаки с изображением копытных.

А от легендарного Нила я ожидала чего-то большего. Наверное, это Чуковский виноват, его незабываемое: «Но вот из-за Нила горилла идет, горилла идет, крокодила ведет!»[6] Свято уверовав в сказку в детстве, уже очень взрослой девочкой я подсознательно ожидала, что нильские просторы будут сопоставимы с волжскими, и на них будет резвиться разнообразная дикая живность — крокодилы и бегемоты.

Увы, оказалось, что последний крокодил томится в заключении в специальном загоне на островке, где его показывают туристам за деньги, а бегемоты в Ниле перевелись после строительства Ассуанской плотины. Теперь там резвятся только разукрашенные фелюги и их судоводители, и всюду видна локальная победа цивилизации: Нил в черте города закован в бетон и обрамлен ухоженными набережными.

Меня это несколько разочаровало.

Переправа через Нил показалась чем-то средним между вавилонским столпотворением и пиратским набегом. Все вокруг орали, хохотали, гремела музыка, посадка шла через две лодки на третью с реальным риском бухнуться в воду, а на реке моторки устраивали гонки или сталкивались бортами, чтобы на ходу передать забытую мелочь вроде бочки с топливом или деревянного стола метр на два.

Я опять посетовала, что в Ниле уже нет крокодилов и бегемотов, они бы дополнили картину, и от души поблагодарила Дениса, который специально надел в поездку майку с правильным принтом: надписью «Отвлекают от работы крокодилы-бегемоты» и изображением упомянутых животных. Хотя в конкурсе на самый подходящий наряд победила бы мамуля, — она красовалась в своей новой абайе и серьгах «от Ахмеда», чрезвычайно гармонируя с яркой цветной росписью на потолках и стенах древних храмов и гробниц.

— Вот, говорят, леопардовый принт — это пошло и вульгарно, а посмотрите, с каким изяществом его носили древнеегипетские олигархи! — в продолжение темы нарядов заметил Зяма в очередной усыпальнице, снимая на телефон изображения тех самых олигархов в натуральных леопардовых шкурах с потешно болтающимися хвостами.

Гробницы знати на западном берегу Нила сохранились гораздо лучше, чем те, что в Долине Царей и Долине Цариц. Саркофаги и мумии из них, конечно, давно уже вывезли, но на стенах остались фрески в превосходном состоянии.

— Один гробница очень длинный, еще один очень-очень глубокий, — лаконично описал объекты наш гид.

«Очень-очень глубокий» — было еще слабо сказано, строители этой гробницы могли бы и метро проложить! Мы долго поднимались в гору, а потом по узкой крутой лестнице, вырубленной в камне, спускались в недра, на финише буквально проползая через камеру метр на метр. Не зря — стены и потолок в «очень-очень глубокой» гробнице оказались расписаны ярко и поэтично, будто там работал сам Гауди! А во второй усыпальнице, которая длинная, была представлена, так сказать, проза: по стенам вереницами тянулись коровы, овцы, корзины с зерном, мешки с мукой — детальный рассказ о жизни большой семьи год за годом.

— Ужасно досадно, что мы не умеем читать эту летопись, — сказала мамуля. — Я почувствовала себя младенцем, неспособным разобрать текст в интересной книжке с картинками!

Мы наконец увидели обещанных нам 18-метровых колоссов Мемнона («На самом деле — Аменхотепа III», — поправила гида заучка Трошкина), и оказалось, что в потоке ветра они поют!

— В древнем мире звук, который издавал имевший трещину в голове северный колосс, даже считался эталонным для настройки музыкальных инструментов, — сообщила все та же Трошкина, опередив гида.

Знаменитый храм в Луксоре показался мне чем-то вроде семейного фотоальбома фараонов. Я оценила изобретательность (и основательность) правителей Древнего Египта.

Что делать, если ты фараон Рамсес II и правишь во времена, когда фотография еще не изобретена да и портреты маслом не в ходу? Как представить современникам и потомкам свой светлый образ для поклонения, любования и т. п.? И как актуализировать его время от времени, ведь править ты будешь шестьдесят семь лет, став фараоном в двадцать?

Кто-то спасовал бы перед такой задачкой, а Рамсес нашел простое и изящное решение: периодически вырубать из камня собственные статуи, да не в человеческий рост, а в полный размер фараонского эго.

В одном из посещенных храмов у нас с Денисом произошел короткий диалог, который я вынужденно припомнила позже.

— Вот куда ты все время лезешь, сказали же — это комната для жертвоприношений! — Устав гоняться за мной по каменным лабиринтам, милый попытался меня припугнуть. — И там, я видел, уже стоит наготове какой-то подозрительный мужик с закатанными рукавами!

— Так, может, это он будет жертвой! — беспечно отмахнулась я.

Мне в древних храмах больше всего понравились цветные росписи и настоящие живые кошки. Их там было много, и они очень эффектно смотрелись на фоне огромных каменных колонн и ступеней.

— Но наша — самая красивая, — постановила я, отсняв с десяток фотографий с черными, белыми и пятнистыми хвостатыми.

— Наша? — не поняла мамуля.

— Та полосатая рыжая, которая прибилась к нашему отелю в Хургаде, — объяснила ей Алка. — Инка ей уже и имя дала: Чума Египетская.

— Как прелестно! — Мамуля искренне восхитилась и сразу же озаботилась: — Но вы же знаете, что это одна из десяти казней, которым подвергся Египет времен фараонов? Возможно, кошку стоит переименовать, чтобы не накликать беду. Давайте назовем ее Баст — у египтян была такая доброжелательная богиня-кошка, она считалась защитницей фараона и бога солнца, а солнце — оно же пламенное, рыжее.

— Принимается, — согласилась я с поступившим предложением, и мы вышли из сумрачного храма.

Залитая солнцем аллея сфинксов не произвела на нас особого впечатления.

— Не помню, кто сказал, что сто голых женщин вызывают меньше эмоций, чем одна, но со сфинксами такая же история, — высказался по этому поводу папуля.

А мамуля резюмировала по завершении поездки:

— Дорогие мои, мы безнадежно испорчены Голливудом.

Это потому, что, вернувшись из Луксора, он же Фивы, мы все вместе сели с большой миской фиников пересматривать «Мумию» и шумно радовались, что теперь узнаем знакомые места в декорациях киношной Хамунаптры.

Наутро все, как обычно, собрались в апарте родителей. За едой набросали в общих чертах план дня… который пошел совсем не в том направлении, а именно — прямиком коту под хвост, сразу после завтрака, когда Алка снова потащила меня к себе. Она, видите ли, вспомнила о позавчерашнем намерении еще раз позвонить осиротевшему Алику.

— Даже если он снова не возьмет трубку, то хотя бы увидит входящий вызов и поймет, что твой вчерашний звонок не был случайным: ты действительно хотела принести соболезнования, — рассуждала она, открывая дверь на балкон.

Мы вышли и зажмурились, подставляя лица солнцу. В коридорах без окон даже днем царил сумрак, а балкон заливал густой и желтый, как карамельный сироп, теплый свет.

В первый момент я ощутила себя мошкой в янтаре — как будто даже звуки стихли и время остановилось, а во второй — оглохла на одно ухо от Алкиного визга.

Вообще-то во времена нашего общего детства признанной королевой двора по истошному визгу была я, а не Трошкина. Застенчивой Алке никогда не хватало смелости выдать максимально возможную громкость, и ее визг отличался от моего примерно так же, как музыкально-эксцентрический художественный свист от вольного акустического шоу Соловья-разбойника.

Но на этот раз подруга меня посрамила. Она завизжала так, что заглушила даже гортанную песнь муэдзина, транслируемую из недалекой мечети мощными усилителями.

— Что?

— Что такое?

— Что случилось? — В распахнутую дверь апарта, толкаясь, трехголовым Змеем Горынычем полезли Зяма, Денис и папуля.

Змей Горыныч тематически хорошо сочетался с Соловьем-разбойником, но и без объяснений было ясно, что тут у нас какая-то другая сказка, не из добрых волшебных. Мамуля, знаток шумных монстров, появилась вслед за мужчинами, даже не определив персонажа, и встревоженно спросила:

— Кто так орет?

И, как мужчины, не получила ответа.

Трошкина все визжала, указывая дрожащим пальцем вперед и вниз, а я уже и без подсказки поняла, куда смотреть — и смотрела… Глаз оторвать не могла от восковых волосатых щиколоток мужского тела, плавающего в бассейне лицом вниз.

Зяма, подскочив к Алке, первым делом зажал ей рот ладонью, вторым — посмотрел во двор, третьим — выругался.

— А это еще кто? — очень недовольно спросил Денис почему-то у меня.

— Что? Кто там? — Мамуля, которой выход на балкон перегородил папуля, подпрыгивала за спиной мужа, и новые серьги в ее ушах бренчали серебряными колокольчиками.

— По ком звонит колокол, — промямлила я.

— В полицию надо звонить, а не в колокол, — веско сказал Денис и потеснил папулю в проходе. — Я во двор, а вы на рецепцию бегите, пусть персонал вызывает патруль.

— Может, оно еще живое? — пробормотал Зяма.

— Да кто — оно?! Пустите меня, я должна посмотреть! — Мамуля заработала локтями и протолкалась в первый ряд. — О-о-о… Опять утопленник? Ну, это уже как-то неоригинально… А это кто вообще? Не очень смуглый, тоже наш соотечественник? Смотрю, опасно быть русским туристом в Египте.

— Не зря мне не хотелось снова в Африку, — досадливо сказал папуля и взял командование на себя: — Варя, сядь и успокойся. Алла, успокойся и сядь. Инна, закрой балконную дверь и задерни шторы. Зяма, беги на рецепцию.

Он охлопал карманы своих летних штанов, мобильника не нашел и быстро направился к двери:

— А я пошел звонить Ахмеду.

О мамуле папуля беспокоился зря. Едва он и Зяма вышли, она распрямилась и требовательно сузила глаза:

— Быстро, Аллочка, говори, кто это!

— Почему вы спрашиваете об этом меня?! — завибрировала Трошкина.

— По совершенно посторонним покойникам так не голосят! — отрезала мамуля. — Ну же, говори правду, девочка! Зяме я ничего не скажу.

— Вы что же… Да как вы могли подумать! — ахнула Трошкина.

Пришлось мне вмешаться:

— Мам, отстань от Алки. Это не ее знакомый, а, скорее, мой.

— Интересно! — Мамуля развернулась ко мне. — Это что ж за знакомство, в котором ты не уверена?

Пришлось рассказать ей о моем (нашем с кошкой) ночном приключении.

Вопреки опасениям родительница не шокировалась, наоборот, усмехнулась снисходительно:

— Ах, Дюша, я понимаю, что твой жизненный опыт еще не настолько велик, но поверь мне — волосатые щиколотки никак нельзя считать особой приметой мужчины!

— Как хорошо, что этих твоих слов не слышит папуля, — съязвила я. — Он захотел бы побольше узнать о твоем большом опыте…

— А я согласна с Инкой. — Трошкина пришла в себя и начала соображать: — Очень подозрительно, что место совпадает. Ин, когда ты ночью очнулась на шезлонге, в бассейн не заглядывала?

— Нет, а что?

— Аллочка намекает, что в воде уже мог плавать труп, — бестрепетно пояснила мамуля. И помотала головой — новые серьги заплясали что-то этническое. — Не мог! Это же было порядка полутора суток назад, тело нашли бы еще вчера. Полагаю, мужчина с волосатыми щиколотками стал трупом не далее как минувшей ночью.

— А как? Как он им стал? — боязливо, но с острым интересом спросила Алка.

Мамуля пожала плечами. На этот вопрос могло ответить только следствие.

Полиция прибыла минут через двадцать — удивительно быстро — и уже с переводчиком. Женщин нашей семьи не допрашивали, все коммуникации с полицией взял на себя Денис. Не зря говорится, что рыбак рыбака видит издалека — египетские фараоны (ха-ха, каламбур!) признали майора своим и позволили ему присутствовать при следственно-процессуальных действиях. Остальные члены семьи дожидались в апарте наших старейшин.

Зяма успел позвонить своему заказчику, новому владельцу отеля, и сообщил нам:

— Пыжиков в шоке. Боится, что репутация его заведения погублена на корню, никто не поедет в отель, где найден труп.

— Ха! Скажи Пыжикову, что от клиентов отбоя не будет, если я опишу эту историю в своем новом мистическом триллере, — хмыкнула мамуля. И нашептала мне: — Я не очень надеюсь на разговорчивость египетской полиции, но Пыжиков точно поделится с нами информацией. Бесплатную рекламу ни один нормальный инвестор не упустит.

Я ничего не могла сказать о нормальности Пыжикова, не имела чести быть с ним знакомой, поэтому больше надеялась на дядю Ахмеда. Папуля позвонил ему, доложил о новом ЧП и вернулся к нам с инструкциями:

— Сохраняем спокойствие, лишнего не болтаем, об утопленнице Галине не упоминаем.

— Тогда давайте вообще не говорить «утопленница Галина», — предложила Трошкина. — Используем какие-то другие слова, непонятные для непосвященных.

— Например, «Му-Му»! — предложила я, вспомнив нашу семейную игру в «угадай литературное произведение». — Никто, кроме нас, не поймет, что это означает «утопленница Галина». А новый утопленник тогда будет «Му-Му 2.0».

— Му-Му, так Му-Му, — согласился папуля. — Но говорим об этом только между собой, нам не нужно, чтобы полиция связала эти два дела.

— Но ведь они вполне могут быть связаны! — заспорила мамуля. Не болтать лишнего — это не ее стиль. — Оба тела нашли в воде: ее — в море, его — в бассейне. И она, и он — русские…

— Откуда ты знаешь, что он русский? — насторожился папуля. — Вы разговаривали, были знакомы?

— Расслабься, Отелло! Мне не нужно разговаривать с человеком, чтобы понять, что он русский, если на нем плавки c надписью Russia!

— Не плавки, а мужские шорты Олимпийской сборной России из коллекции Bosco Sport, — вставил свое веское слово Зяма, заглянув в комнату с балкона.

Он там удобно устроился в кресле со стаканом лимонада и наблюдал за происходящим внизу, у бассейна.

— Это был олимпиец? — не поверила я. — Да ладно! У пловцов роскошные фигуры, а этот утопленник вовсе не Аполлон. И кажется, староват для сборной. И ноги у него волосатые, а ведь пловцы бреют все тело.

— Значит, просто дяденька был не из бедных, купил себе брендовый шмот, вот и все, — донеслось с балкона.

— А вот интересно, он тоже жил в нашем отеле? — Трошкина покосилась на меня и соврала: — Я думала, мы сейчас единственные постояльцы.

— Пыжиков тоже так думал, — фыркнул Зяма на балконе. — Наивный! Сдается мне, временный управляющий, или кто тут занимается делами, втихаря сдавал номера в аренду мимо кассы.

— Почему ты так думаешь?

— Как раз сейчас вижу каких-то людей в здании напротив, и это явно не полицейские. Они тоже глазеют с балкона.

— На каком этаже, на третьем?! — Я поспешно встала с дивана и вышла на балкон.

Захотелось рассмотреть, не волосатые ли щиколотки у этих людей.

Пара зевак помещалась не на третьем этаже, а на четвертом. Одного из них я узнала, о чем сразу же сообщила:

— А это же наш Профессор!

— Чего это он ваш? — заволновался папуля и тоже присоединился к нам с Зямой. — Действительно, он самый… Какой подозрительный тип! Надо обратить на него особое внимание полиции.

— Да сразу пристрелить, чего уж там! Бррронебойными! — съехидничала мамуля. Она не стала тесниться с нами на балконе и выглянула из окна спальни. — Фу таким быть, Боря, как тебе не стыдно! Почему это он подозрительный? Потому что культурный и приятной наружности?

— Да хотя бы потому, что снимает жилье нелегально! Разве нормальные люди так делают?

— Наши-то, русские? Еще как делают, если это выгодно, — уверенно ответила мамуля и помахала рукой в окошко: — Доброе утро! Как поживаете?

Тот факт, что это условно доброе утро началось с обнаружения тела, которое уже никак не поживало, лежа под нашими окнами в пластиковом мешке, ее нисколько не смутил.

— Спасибо, хорошо! — вежливо ответили ей люди из здания напротив, тоже ничем не смущенные.

— Точно, русские, — пробормотал Зяма. — Типично наши выдержка и хладнокровие. Надо сказать Пыжикову, что тут у него нелегальный постоялый двор для релокантов, на туристов эти двое не очень похожи.

— Почему? — спросила я.

Было интересно, на основании чего братец сделал вывод.

— Дедок бледноват — значит, не сидит весь день на пляже. А у парнишки, наоборот, волосы выгорели на солнце, а от стильной стрижки одни воспоминания остались — значит, он давненько не был у своего крутого столичного парикмахера, — объяснил Зяма.

— Да ты прям Шерлок Холмс! — неподдельно восхитилась я. — Может, сразу скажешь, кто такие эти двое?

— Родственники, — уверенно ответил Зяма. — Видно же, что похожи.

— Братцы-разбойники, — угрюмо молвил папуля. — Может, это они и убили Пловца.

— А это предположение на чем основано?

Папуля не ответил. И я решила:

— Пойду вниз, может, что-то узнаю.

— Зачем? — спросил он мне в спину.

Но я притворилась, что не услышала, и вышла из апарта.