Папуля пришел уже затемно.

Ну, как пришел? Явился, влекомый водителем в белой рубашке и черных брюках и мужиком-за-все с рецепции. Эти добрые египетские люди, по плечам которых папуля просторно, как крылья, раскинул руки, доставили его до дивана в кухне-гостиной и исчезли, даже не заикнувшись о бакшише.

Видать, доставка была с предоплатой.

— Ого! — Мамуля пристально взглянула на мужа, и под нажимом ее взгляда он покачнулся. — Что же вы пили?

— Били… — повторил, как услышал, папуля. — Бррррронебойными!

Сказал, как из танковой пушки выстрелил, и рухнул плашмя на диван.

— Значит, вечерней политинформации не будет, — правильно понял Денис и встал из-за стола.

Мы впятером сидели в апарте наших старейшин и пили чай.

— Да, на сегодня все, — подтвердила мамуля. — Конкретно в этой казарме объявляется отбой. Спокойной ночи, дети, приходите утром на завтрак.

— Ты уверена? — Я в сильном сомнении посмотрела на папулю, бессменного организатора наших завтраков.

— Завтрак, завтрак, не сегодняк, — промямлил он в угол подушки и с вызовом всхрапнул.

— Идите уже. — Мамуля заботливо накрыла мужа пледом и погасила верхний свет, оставив включенным один напольный светильник.

Я, Алка, Зяма и Денис гуськом потянулись к выходу, стараясь не шуметь.

Хотя папулю, думаю, уже не разбудил бы и салют из танковых орудий. Бррронебойными.

Спать еще не хотелось, с улицы доносились звуки пробуждающейся жизни, и я подумала: а не пойти ли нам погулять?

Однозначно положительно ответить на этот вопрос мешало отсутствие понимания — кому, собственно, нам? Простодушный отставной майор Кулебякин, услышав от мамули «спокойной ночи», и впрямь собрался на бочок, а Алка с Зямой закрылись у себя, и я опасалась им мешать, не важно, спать они легли или совсем наоборот — активно бодрствовать.

В итоге компанию мне составила только кошка. Та самая рыжая бестия, получившая от меня нелестное прозвище Чума Египетская, на которое она милостиво соизволила откликаться.

Чума опять пришла поорать под нашей дверью, требуя съедобной дани. Я вынула из холодильника специально припасенный комочек говяжьего фарша и под благородным предлогом необходимости покормить бедное голодное животное выскользнула из апарта.

Денис в кровати что-то сонно пробормотал, я не разобрала слов, но интонация была просительная. Наверное, любимый выразил надежду, что я не задержусь, быстренько задам корма скоту и присоединюсь к нему в постели.

— Скоро вернусь, — пообещала я, чтобы не лишать любимого покоя и сна.

Чума слопала фарш прямо из моей ладони, потом обошла вокруг меня, присматриваясь и принюхиваясь, нет ли еще вкусного. Ничего не нашла, раздраженно дернула хвостом и утекла по лестнице во внутренний двор. Я пошла за ней, устроилась на шезлонге и стала ждать очередного ночного концерта.

Но для него, наверное, было еще слишком рано. Как я ни прислушивалась, интригующих звуков не уловила. Только кошка орала в отдалении, выпрашивая еду у кого-то еще.

Вот же хитрое животное эта Чума Египетская, ходит по отелю и собирает с добросердечных постояльцев дань! Может, переименовать ее в Иго Татарское?

Вжух! Метеором по ночному небу в голове моей пролетела светлая мысль: я поняла, как узнать, в каком апарте живет таинственный музыкант! Не надо расспрашивать неразговорчивого мужика-за-все и во тьме ночной обходить здание по периметру, высматривая светлое окно. Достаточно проследить за кошкой! Она же регулярно и неукоснительно обходит дозором территорию отеля, вымогая пропитание у проживающих!

Чума, она же Иго, орала где-то на верхних этажах. Я пошла на звук, но кошка замолчала, наверное, получила свою дань и принялась за еду. Наступившая тишина затруднила мне ориентирование. Я не стала проверять наш второй этаж — знала уже, что там обитаемы лишь три апарта, которые заняло наше семейство. Поднялась сразу на третий, пошла по коридору, высматривая саму кошку или остатки ее трапезы.

Кошка нашлась довольно быстро, но без привязки к искомой двери. В какой-то момент, озираясь, я увидела, что она с заинтересованным видом бежит за мной.

— Где тут тебя кормят, признавайся! — потребовала я шепотом.

В полный голос говорить не хотелось. Страшновато было, если честно.

Прогулочка получалась в духе мамулиных опусов: ночь, тишина, запустение, пугающий мрак рассеивают лишь реагирующие на движение светильники, ненадолго включающиеся по одному с тихим зловещим треском, похожим на шелест крыльев саранчи. Мраморные полы, стены резного камня, давящие трехслойные потолки — и тени, тени в углах и нишах.

Минут через пять после начала этой прогулки я почувствовала себя начинающей расхитительницей гробниц. Кем-то вроде Лары Крофт или Индианы Джонса, с той разницей, что они в помпезных захоронениях искали золотишко, а я — откровенно сомнительное сокровище в виде кошачьей миски.

Кошка, к слову, шла за мной, как привязанная, время от времени задирая голову, чтобы вопросительно взглянуть мне в лицо. Должно быть, полагала, что это одна из тех прогулок, которые предпринимаются с целью нагулять аппетит, и на финише ее снова покормят.

Лично я пока что нагуляла только иррациональный страх. Уже почти ждала, что из-за очередного поворота деревянной походкой Буратино выступит скелет какого-нибудь нильского земледельца с ржавой мотыгой или мумия в обрывках превосходного местного хлопка. Надеялась только на свою четвероногую спутницу: по голливудскому фильму помнила, что исчадия древнеегипетского ада боятся кошек.

Кошка же ничего не боялась и жалась к моим ногам исключительно из солидарности и желания подольститься. В какой-то момент она даже опередила меня и стала обнюхивать пол у одной из бесчисленных одинаковых дверей. Может, там недавно стояла ее миска или лежал небрежно брошенный с порога кусочек мяса?

Я посмотрела на номер на двери — триста сорок второй — и опустила взгляд долу. Вроде бы увидела на мраморе влажно блестящее пятно и присела рядом с Чумой, чтобы его рассмотреть.

— Здесь была твоя еда? — спросила я вполголоса.

Кошка мяукнула. Что это было — ответ на мой вопрос или адресованная кому-то другому просьба дать ей добавки, — я не поняла. Спросила еще:

— Это тут живет твой кормилец?

И, засмотревшись на Чуму в ожидании ее реакции, не сразу заметила, что дверь-то открылась! Краем глаза уловила движение, мазнула равнодушным взглядом по белым тряпичным тапочкам, которые выдают в отелях, и костлявым волосатым щиколоткам…

А больше ничего и не увидела. Не успела!

Что-то резко ударило меня в шею — и я отключилась.

Очнулась я не вдруг и сразу, а как следует побарахтавшись в кошмарах.

Поросшие темными волосами костлявые восковые щиколотки, которые я и наблюдала-то всего секунду, не больше, так хорошо подходили для ужастика с зомби, что у меня не получилось их развидеть. Более того, они примерещились мне во сне суставчатыми паучьими лапами, сплошь мохнатыми и дивно ловкими. Лапы сноровисто запеленали меня в паутину и оставили в темной пещере доходить до кондиции в коконе из шершавых нитей.

— Это уже было, придумай что-нибудь пооригинальнее, дорогая, — сказал мне во сне папуля, и я с досадой на себя припомнила: правда, все это уже было, включая эту его реплику.

У Толкина во «Властелине колец» гигантские пауки заматывали в коконы гномов и хоббита. Малорослики с мохнатыми ногами, паутина, тьма и ужас, подземные катакомбы гномов с присущими им архитектурными излишествами, блеск Кольца Всевластия — все перемешалось в моей бедной голове.

Я вынырнула из тяжелого сна и поняла, что и впрямь во что-то замотана. Дернувшись, выпростала руки, ощупала свой кокон и несколько успокоилась: это была не паутина, а мой собственный шерстяной плед. В нем я спустилась во двор к бассейну и оставила его там на шезлонге, когда пошла на вопли кошки.

Теперь мы с пледом воссоединились, хотя как это произошло, я не помнила.

Итак, я лежала на шезлонге, замотанная в собственный плед, а во мраке надо мной расплывались звезды и звуки. Тишину нарушали лишь отголоски странной мелодии и плеск воды в джакузи.

То есть в отключке я все-таки прослушала очередной ночной концерт.

Неудивительно, что под пугающую музыку мне снились всякие ужасы.

Но Чума Египетская, спасибо ей, не оставила меня в одиночестве. Она лежала у меня под боком, — я невольно спихнула ее, когда заворочалась. Пришлось попросить прощения и пообещать загладить свою вину новой порцией еды.

Кутаясь в плед, опасливо озираясь и боязливо сутулясь, я испуганной Гюльчатай просеменила к лестнице, а по ней — на свой второй этаж. Юркнула в наш с Кулебякиным апарт и только там выдохнула.

Фу-у-у-уххх… Во что это я снова вляпалась?

Чума Египетская подала голос из-за двери, напоминая, что ей было обещано угощение. Я откромсала кусок колбасы, приоткрыла дверь, небрежно сервировала кошке стол прямо на плитке пола, заперла дверь на ключ и побрела в постель, под бочок к Денису.

Думать о случившемся прямо сейчас я не хотела и не могла.

«Завтра, завтра, не сегодня», — как сказал папуля.

Завтрак я чуть не проспала, Денису пришлось меня растолкать. Я быстро привела себя в такой вид, в котором позволительно выйти к семейному завтраку, и мы пошли в апарт наших старейшин.

Аппетита у меня не было, но имелось большое желание обсудить мое ночное приключение с Трошкиной.

А с кем же еще?

Денису о нем рассказывать не стоило, он бы отругал меня за одиночный уход в самоволку и впредь стал бы приглядывать за мной вдвое внимательнее. Мамуля, пожалуй, заинтересовалась бы возможностью проникнуться атмосферой гробницы и сама потащила меня на новую ночную прогулку по коридорам. Папулю в состоянии «после вчерашнего» следовало пожалеть и не беспокоить, а легкомысленный Зяма уже потерял интерес к ночным концертам и их исполнителю.

Оставалась одна Алка, проверенная боевая подруга.

— Нужно поговорить, — шепнула я ей за столом.

Папуля исполнил свой долг — героически приготовил завтрак, но сделал это без обычного своего перфекционизма. Сварил овсяную кашу и куриные яйца, нарезал колбасу, а лепешки даже ломать не стал, плюхнул на блюдо кособокой горкой.

Скромность меню и сервировки давали понять, что наш кормилец неважно себя чувствует. Подчеркивая это, папуля обвязал голову белым вафельным полотенчиком, отчего сделался похож на сурового самурая в хатимаки.

Мамуля, наказывая папулю за вчерашний загул, утонченно язвила по этому поводу — намазывала кусок лепешки маслом и рассказывала:

— Хатимаки — это белая головная повязка, которая символизирует непреклонность намерений и поддерживает боевой дух самурая. Раньше хатимаки повязывали камикадзе, кайтэн и другие тэйсинтай перед атакой.

— А разве хатимаки чисто белая, без красного кружка на лбу? — заинтересовавшись новыми сведениями и не поняв, что мамуля просто издевается над мужем, уточнила Трошкина.

— Ну, раскрови мне уже, Варя, лоб сковородкой — и будет у меня правильная хатимаки, — кротко предложил папуля. — Только закончим на этом, ладно? Мне нужно тебе кое-что передать… Где моя ветровка?

Он тяжело поднялся, прошел к вешалке в прихожей, пошарил по карманам, снова вернулся к столу и положил перед мамулей яркую коробочку:

— Тебе от Ахмеда.

— Так с этого и надо было начинать! — Мамуля обрадовалась, открыла коробочку, достала из нее массивные серьги. — Какая прелесть!

— Позолоченное серебро с эмалью, бирюзой и кораллами, — оценил украшение Зяма. И предсказуемо надулся: — А нам подарочки?

— А вам — вот. — Папуля слишком резко кивнул на корзину с фруктами, поморщился и туже затянул свою самурайскую повязку.

— Так, мне срочно нужно на шопинг. — Мамуля отложила недоеденную лепешку и потянулась за чашкой с кофе. — Эмаль и камни в сине-зеленой гамме, у меня нет к ним ничего подходящего, но в лавке у Али я видела одну такую абайю…

— Что такое абайя? — опасливым шепотом спросил меня Денис.

Наверное, подумал, что это какая-нибудь сумчатая крокодилица.

— Абайя — традиционное арабское женское платье в пол свободного кроя с вышивкой и длинными рукавами, — опередив меня, дал исчерпывающее объяснение Зяма, наш главный спец по нарядам и аксессуарам. И с пристрастием уточнил у мамули: — Без воротника и пояса, с рукавом модели «спущенное плечо» и круглой горловиной? Да, такое подойдет. Только бери лучше контрастного цвета, идеально будет пурпурно-розовое с разноцветной вышивкой… А пойду-ка я с тобой.

Они с мамулей вскочили и, не обращая внимания на протесты папули, недовольного таким легкомысленным отношением к первой и главной трапезе дня, засобирались на экспресс-шопинг.

— И мы, и мы с вами! — Я потянула из-за стола Трошкину.

— Неужели для покупки одного платья нужны четыре человека? — спросил Кулебякин, скорее, приветствуя уход конкурентов за харчи, чем протестуя. И невозмутимо придвинул к себе блюдо с колбасой. — Борис Акимович, еще кофе?

— А давай! — Папуля махнул рукой и плотнее уселся на стуле.

Когда мы убегали, наши отставные служивые, майор и полковник, методично зачищали захваченные ими без боя тарелки.

На счастье жаждущих обновок, лавка с этническими нарядами была открыта с самого утра. А подходящая абайя нашлась даже не одна — пурпурная с лазоревой вышивкой и голубая с розовой.

Мамуля с Зямой принялись выбирать, придирчиво щупая ткань, рассматривая вышивку издали, вблизи и на просвет, поочередно прикладывая платья к ее фасаду и сетуя, что не захватили с собой серьги для финальной проверки гармоничности всего облика. Процесс затянулся, даже невозмутимый туарег в своеобычных синих одеждах устал ждать, когда уже они перейдут от мук выбора к искусству торга, и отошел от придирчивых покупателей, потерявшись среди вешалок.

Мы с Алкой тоже спрятались в рядах разноцветных одежек, чтобы обсудить насущное: мое ночное приключение. Я рассказала о нем подруге во всех подробностях, включая участие кошки, и спросила с тревогой:

— Что ты об этом скажешь?

— Скажу, что для кормления кошки нужно купить сухой корм. Не дело это — раскладывать в коридорах сырое мясо, по здешней жаре-то.

Я не обиделась, что Алка поставила на первое место кошачью проблему, а не мою.

— Согласна: эта кошка заслуживает повышенного внимания, я уже настораживаюсь, едва вижу — воспринимаю ее появление как верный знак: сейчас что-то произойдет. Но давай по существу вопроса. Что ты можешь сказать о моем — нашем с кошкой! — ночном приключении?

Трошкина любит решать задачи в несколько действий, чтобы ничего не упустить.

— По существу: не гуляла бы ты ночами одна!

— «Не ходите, дети, в Африку гулять»[5] — это еще Чуковский сказал, ты что-нибудь свое давай. — Я начала раздражаться.

— Могу поделиться своим беспокойством…

— Как будто мне моего беспокойства мало!

— Мое — другого рода.

— Да ну? Тебя встревожило не то, что кто-то отключил меня одним легким движением руки и уложил на шезлонг у бассейна, замотав в плед, как рулет?!

— Отличная рифма, — похвалила подруга. — Хорошо, если ты настаиваешь, проанализируем сначала эту ситуацию. Заматывать девушку в ковер — давняя практика. Похищение невесты, или брак умыканием, упоминается еще в Библии, да и древние римляне, если помнишь, крали себе в жены сабинянок. Этот обычай до сих пор распространен на Кавказе, в Кыргызстане, Казахстане, Эфиопии…

— Я не хочу замуж за эфиопа!

— Тогда выйди уже за Дениса и закрой тему, — посоветовала Алка.

— То есть ты полагаешь, что меня — невесту! — хотели похитить? — Я прислушалась к себе: испугана я или польщена? — Отключили, упаковали для транспортировки и оставили полежать в тихом месте у бассейна, пока жених, я не знаю… созывал кунаков и седлал верблюдов?

— В эту версию не вписывается один факт. — Алка помотала головой, замерла и продолжила: — Даже два факта. Во-первых, ты, можно сказать, сама напросилась, когда без приглашения и принуждения явилась под ту дверь. «Жених» же тебя там не ждал, правда?

— Правда, — вынужденно согласилась я.

Мы с Чумой Египетской гуляли не по заранее составленному маршруту и сами не знали, где окажемся. Подстеречь нас в каком-то определенном месте никто не мог.

— Во-вторых, сколько времени было у «жениха», чтобы плениться твоей неземной красотой и приступить к похищению? Секунда-другая? Но мужчины не принимают столь ответственные решения так быстро, даже пылкие эфиопы.

— Это был не эфиоп, — возразила я. — Я видела его щиколотки, они не черные.

— Белые?

— Желтые, я бы сказала. Но точно мужские — уж очень волосатые.

— Почему желтые, это был азиат? — Трошкина секунду подумала и тряхнула головой: — Нет, азиаты мелкие, а этот твой «жених» явно крупный и сильный. Он ведь отнес тебя к бассейну на руках, а ты у нас не пушинка.

— Может, не на руках. — Мне не понравился намек на то, что я тяжелая. Я же не толстая, просто высокая и с формами! — А волоком.

— Нет, ведь во двор к бассейну нельзя спуститься на лифте, только по лестнице, а она длинная и крутая. Если бы тебя волокли по ней, на твоем теле остались бы синяки и ссадины. Они есть?

— Их нет, — признала я. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Зачем кому-то понадобилось вырубить меня? А потом еще уложить у бассейна, заботливо укутав в плед?

— Видимо, этот крупный и сильный мужчина с желтыми волосатыми щиколотками не замышлял против тебя ничего плохого, — рассудила подруга. — Может, он просто так сильно не любит незваных гостей, что всегда отваживает их от своего порога столь радикально и решительно. Может, у него такой рефлекс — вырубать внезапно появившихся чужаков и оттаскивать тела куда подальше.

— Это у кого же может быть такая привычка? У киллера на пенсии?!

— Тише говори! — Алка машинально огляделась.

Вокруг были вешалки с одежками, разноцветные полотнища тянулись от пола до потолка. В здешних лавках, как правило, мало места, и используют его эффективно, заполняя пространство по максимуму. Мы будто оказались в малобюджетном театре с занавесом и кулисами, сшитыми из разноцветных лоскутов.

У меня даже возник порыв заговорить шекспировским стихом, как недавно папуля. И еще потыкать шпагой в подозрительно колыхнувшееся полотнище, как это сделал Гамлет, убив Полония за ковром.

Я отдернула ближайшее платье, заглянула за него — никого, только колышутся тряпки в следующем ряду. От сквозняка, что ли?

— Да, личность этого человека, отключившего тебя, вызывает вопросы и подозрения, — согласилась Алка. — Но меня больше встревожило другое.

— Больше, чем киллер? Что же это?

— То, что ты подсознательно проассоциировала это происшествие с недавней трагедией.

— А попонятнее?

— Тебе в отключке мерещились сцены из «Властелина колец», — напомнила подруга. — Думаешь, это случайно? Мне кажется, твое подсознание увидело какую-то связь с утонувшей Галиной…

— Типа, меня тоже могли утопить? В бассейне! — Я снова заволновалась.

— Хотели бы — утопили бы, — своеобразно успокоила меня Алка. — Нет, связь более тонкая, я пока ее не вижу…

— Возможно, для этого тебе тоже надо оказаться в бессознательном состоянии? Хочешь, покажу тебе ту дверь на третьем этаже? Я запомнила номер: триста сорок два. Заодно проверим твою версию об отношении мужика с волосатыми щиколотками к незваным гостям, — язвительно предложила я.

— Нет, спасибо, я не готова к таким смелым экспериментам…

— Дюша! Алла! Где вы? — позвала мамуля. — Идите сюда, нам нужно ваше непредвзятое мнение!

Мы вышли к ней, и она покружилась перед нами в пурпурно-розовой абайе:

— А? Как вам?

— Прекрасно, — похвалила я.

— А голубую примерьте, — попросила Трошкина.

Вот же зануда. Сказала бы просто: «Очень хорошо!» — и положила конец затянувшимся мукам выбора.

Но нет, наша отличница так не может, ей непременно нужно во всем доскольнально разобраться.

К тому времени как мы вернулись, папуля и Денис уже окончательно победили завтрак и теперь методично зачищали посуду. Точнее, старший по возрасту и званию мыл тарелки, а младший их вытирал.

— Что так долго? — упрекнул нас папуля. Он сделался поживее: очевидно, мытье посуды сошло за бодрящие водные процедуры. — Звонил Ахмед с информацией по вашей утопленнице.

— Чего это наша, — трусишка Трошкина приватизировать утопленницу не желала, — она общая. Такая же российская гражданка, как и мы.

— У нас все равны, — согласился Денис и на основании сделанного заявления вручил Алке свое полотенце, — особенно в праве на труд.

Я бы его этим мокрым полотенчиком так и отхлестала, а Трошкина кротко взялась обезвоживать мокрые тарелки.

Мамуля же мимоходом цапнула со стола коробочку со своими новыми серьгами и закрылась в спальне, крикнув оттуда:

— Рассказывай, Боренька, только погромче! Я выйду через минутку.

— Рассказываю. — Папуля вручил Алке оригинальный букет из мокрых вилок и ложек, снял фартук, переместился к дивану и устроился на нем бок о бок с Денисом, занявшим стратегически выгодную позицию чуть раньше. — Ахмед узнал: уголовного дела не будет! Вода в легких трупа соленая, то есть женщина действительно утонула в море.

— Сама? — Мамуля выглянула из приоткрывшейся двери, вдевая сережку в мочку правого уха. Левое уже было украшено.

— Следов насилия на теле не найдено.

— Очень странно. — Мамуля вышла к нам, огладила ладонями лазоревую вышивку на пурпуре. — И как вам?

— Я сомневаюсь, — сказала Алка, не сообразив, что мамуля ждет оценки своего наряда. — С чего бы Галине вдруг тонуть? Благополучная женщина в расцвете лет и сил…

— Может, с ней приключилась судорога из-за холодной воды? — предположила я.

— Нет, токсикология показала передоз седативным, — объяснил папуля. — В ее вещах в отеле нашли початую упаковку. Так что она просто потеряла сознание в воде и захлебнулась.

— Значит, не очень благополучная, — отметила Трошкина. — Раз седативные пила… И все равно, я не верю. Где логика? Женщина приняла сверхдозу — с какой целью? Чтобы покончить с собой? Тогда зачем еще после этого в море лезть — чтобы уж наверняка убиться?

— А ты что думаешь, майор? — Я посмотрела на Дениса.

Он единственный среди нас специалист по расследованиям.

— Я-то? — Милый почесал скулу. — Дело ясное, что дело темное. Но у местных коллег своя правда.

— И в чем же она заключается?

— В особенностях египетского следствия.

— Поясни, — не отстала я.

— Ох, Дюша, да все понятно! — опять заговорил папуля. — Во-первых, у них тут жуткая бюрократия, усиленная языковым барьером в случае, когда жертвы — иностранные граждане. Во-вторых, коррупционный фактор: если убийца влиятелен, дело предпочитают замять. В-третьих, никому тут не нужно компрометировать курорт — туристический рай, поэтому власти Хургады скорее продавят версию несчастного случая.

— Это тебе Ахмед сказал?

— Что-то — Ахмед, а что-то я и сам знаю, сталкивался уже с местным менталитетом. — Папуля прикрыл глаза и зевнул в ладошку.

Зяма, однако, не дал ему задремать:

— В смысле — ты знаком с местным менталитетом? Все-таки служил где-то в Африке?! — Он обернулся к мамуле и возмутился: — А ты не дала мне воткнуть булавку в Анголу!

— Я же не знала точно, куда втыкать: в Анголу, Эфиопию или Мозамбик! — огрызнулась мамуля и кивнула на папулю, тряхнув серьгами: — Думаешь, он мне что-нибудь толком рассказывал? Нет, я тоже могла только догадываться.

— Дорогие мои, да какое теперь имеет значение, куда конкретно мы втыкались! — Папуля примирительно вскинул руки: — Пис, мир! Отпуск! Мы с вами на курорте, давайте же отдыхать. — И он сполз на диване, чтобы удобно пристроить голову на мягкой спинке.

Заодно спрятался за Кулебякиным от гневных взглядов жены и сына и уже из укрытия снова подал голос:

— Всему составу два часа личного времени на занятия по интересам, потом перекусим — и на пляж. До полудня все свободны!

Трошкина поставила ложки-вилки в специальную дырчатую емкость, аккуратно повесила на столешницу полотенчико и послушно вышла из апарта. Я двинулась следом и натолкнулась на подругу в коридоре. Алка стояла посреди него, как обратившаяся в соляной столб жена Лота: в неуютной позе, глядя назад через плечо.

— Что? — спросила я, поймав ее растерянный и виноватый взгляд.

— Я вдруг подумала: мы некрасиво повели себя.

— Когда это?

Ладно, я, может, и вела себя немножечко некрасиво, когда шныряла по коридору ночью в поисках следов кошачьих ужинов, но Трошкина-то в этом не участвовала.

— Мы не выразили соболезнования Алику, который потерял мать, а должны были.

— А мы не слишком мало для этого знакомы?

— С учетом места и обстоятельств — не слишком. От кого еще он получит моральную поддержку здесь, на чужбине, если не от нас — своих соотечественников?

Я вытянула из кармана смартфон:

— Хочешь — позвони, номер записан в контактах как «Алик».

— Нет, Алик дал свой номер тебе, а не мне. — Подруга жестом отказалась принять и мобильный, и предложение. — Ты и звони!

— Ладно. — Я оглянулась на апарт старейшин, откуда доносился голос Кулебякина, и устремилась к соседней двери. — Тогда пойдем к вам.

— Да, не нужно, чтобы Денис увидел и услышал, как ты звонишь Алику, — сообразила Трошкина. — Ему это не понравится.

— Мне это тоже не нравится, — призналась я, войдя в их с Зямой апарт. — Но если ты считаешь, что так нужно…

— Конечно, нужно, только выйди на балкон, тогда тебя точно никто не услышит. — Подруга подтолкнула меня в спину.

Она оказалась права: никто меня не услышал, даже сам Алик. Он просто не принял вызов. Телефонная девушка не сказала мне в ухо, что телефон абонента в настоящее время выключен или находится вне зоны действия сети, и я рассудила так:

— Не хочет наш сиротка сейчас общаться с малознакомыми людьми.

— Ладно, мы хотя бы попытались.

— Могу пособолезновать эсэмэской.

— Ты что, это будет неприлично, так не делается! Лучше позвони еще раз позже, например, завтра.

На том и сошлись.

Но назавтра мы об этом забыли, надежно похоронив благое намерение под толстым, как шоколад на сникерсе, слоем новых ярких впечатлений.