Как и всякое животное, они [люди] начинают с того, чтобы есть, пить… вести себя активно… и таким образом удовлетворять свои потребности. Начинают они, таким образом, с производства.
Теперь у нас есть холизм, с которым можно жить, имплозивный, субцендентный холизм. Утилитарный холизм, холизм популяций, эксплозивен – целое коренным образом отличается (в лучшую или худшую сторону) от частей. Общества не существует! Или: конкретные люди не имеют значения! Утилитарный холизм играет в игру с нулевой суммой между реально существующей формой жизни и популяцией. Одним из следствий этого выступает проблема вагонетки: лучше убить одного человека, привязанного к путям, перенаправив вагонетку, чем убить сотни людей, едущих на вагонетке, которые сорвутся со скалы, если не перевести стрелку. Есть вариант левого толка: разговоры о целом неизбежно насильственны (они расистские, сексистские, гомофобные, трансфобные и так далее), поскольку то, что существует, суть высокодифференцированные существа, которые совершенно несоизмеримы. В рамках этого левого режима мышления едва ли можно представить вас членом группы, как в неолиберальной идеологии!
Холизм Геи, нынешний эколого-политический холизм, тоже играет в игру с нулевой суммой. Реально существующая форма жизни представляет собой заменяемый компонент. У этого есть правая версия, часто именуемая Матерью-Природой. Как мы смеем считать, что мы, люди, более могущественны, чем Мать-Природа! Если Земля потеплеет, Мать-Природа просто заменит свои исчезнувшие части. Затем у нас есть корреляционистские версии эксплозивного холизма. Решатель действует как популяция или как Гея, в однозначно религиозном ключе. История, или прогресс, или судьба, решают, что реально. Мне пришлось переехать вас танком, таков ход истории. Лично я могу чувствовать себя расстроенным, но не вините меня, я просто исполняю волю Божью.
По мере приближения к таким разновидностям целого левая мысль по понятным причинам начинает испытывать тошноту. Как ни странно, она упускает одну вещь, которая может помочь ей думать о групповом политическом действии!
К счастью, мы решили быть холистами, но отвергнуть эксплозивное понятие целого. Целые – это кучи, члены которых безгранично неразрешимы. Но они существуют. Футбольная команда существует точно так же, как и футболист, потому что есть разница между тем, какова она, и тем, какой она является: она может носить разную форму в разных матчах. Целое – это одно, его членов больше, чем один, поэтому целое всегда меньше суммы своих частей.
Вид субцендирует меня. Человеческий род существует, а я член человеческого рода. Но для меня это намного больше, чем быть членом человеческого рода. Поэтому мы вполне можем достичь солидарности с нелюдьми́: я не связан непроницаемым целым, и есть части меня, которые принадлежат в том числе и другим формам жизни, имеют что-то общее с ними или же просто представляют собой другие формы жизни. Мы обнаруживаем эту солидарность за антропоцентрической, убийственно-суицидальной идеей того, кто мы такие. Мы облака, а не метафизические монолиты. На нас нельзя прямо указать, но мы все же существуем. Мы так же «скудомирны», как и нечеловеческие существа, названные Хайдеггером таковыми, потому что «мир» субцендирует свои мировые части. Быть скудомирным – значит иметь мир. К счастью, нет великого предназначения, которое нужно исполнить. Имперский антропоцентрический проект – проект с человеческими и нечеловеческими жертвами – завершен, потому что мы не можем его больше мыслить с серьезными лицами.
Чтобы обрести нерасистский, неспесишистский вид, нам нужно допустить существование куч. Обычная логика не допускает возможности куч. Если у меня есть куча – скажем, куча песка, – я могу удалить ее части и при этом все равно у меня будет куча, и та же логика будет применяться до тех пор, пока у меня не останется только одна часть. Так что куч в реальности быть не может. Или я могу прибавить песчинку к другой песчинке, и кучи не будет, и продолжать до тех пор, пока у меня не будет десятков тысяч песчинок, и все равно кучи не будет, поэтому на самом деле куч нет. Вообразите себе экосистему, которая представляет собой кучу форм жизни. Я могу убирать формы жизни, пока в ней ничего не останется, но эта парадоксальная логика кучи все еще будет работать, так что экосистемы не могут реально существовать. Прекрасно! Давайте построим торговый центр! К черту экологию! Она не имеет смысла.
Человеческий род – это куча. Если вы заботитесь об экологии, вы заботитесь о кучах, потому что формы жизни – это кучи и экосистемы – это кучи. Кучи парадоксальны. Если вы не допускаете модальную, паранепротиворечивую и даже диалетеическую логику (в которой вещи более или менее истинны или при определенных обстоятельствах и истинны, и ложны), вы не сможете допустить существование экологических существ. Ни один человек не несет ответственности за глобальное потепление. То, что он использует ископаемое топливо для запуска двигателя своей машины, с точки зрения статистики не играет никакой роли. Но куча запусков машин – скажем, все, которые она делает за свою жизнь, и все остальные запуски на Земле – вызывают глобальное потепление! И тем не менее, если мы уберем один запуск двигателя, все равно остается куча, которая вызывает глобальное потепление, и мы можем продолжать, пока не останется один ключ, включающий один двигатель, и применяется та же логика. Поэтому ничто не вызывает глобального потепления. Чтобы позволить экологическим существам, вроде экосистем и глобального потепления, и людей, и ДНК, существовать, нам нужно допустить существование куч, и нам нужно допустить, что кучи радикально отличаются от своих членов. Радикально отличаются.
Между человеческим родом и его членами существует субцендентный разрыв. Это означает, что для существования человеческого рода должны существовать множества, которые содержат элементы, строго не являющиеся членами этих множеств. Бертран Рассел расстроится, но нас подбодрят Кантор, Гёдель и Тьюринг. Теперь мы также знаем, что экологическое действие случается только на уровне кучи. Уничтожение или «спасение» Земли – дело коллектива.
Как насчет всех видов, биосферы – кучи куч? Здесь работает та же логика. Если мы удалим одну кучу, куча куч все равно будет кучей. Поэтому кучи нереальны, и неважно, что формы жизни вымирают, – если мы держимся за жесткое различение между истиной и ложью и если истина означает непротиворечие с самим собой. Таким образом, все это также субцендентно и поэтому туманно и расплывчато. Но это прекрасно, потому что это значит, что кучи могут объединяться. Я могу быть членом одной кучи и членом другой кучи одновременно. Помимо того чтобы объединяться, кучи могут пересекаться. Нет высшего уровня, нет одной кучи, которая правила бы всеми, поэтому мы утратили идею единой для всех политической или экономической структуры. Коммунизм не может принять форму, к примеру, один-коммунизм-правит-всеми, некоей официальной версии, навязанной государством. Но мы приобрели идею, что кучи могут быть общими, а значит, виды могут быть симбиотическими, а значит, способность солидаризироваться с другими видами – это часть бытия вида. А ввиду субцендентного разрыва между кучей и ее членами экологическое действие должно быть коллективным, поэтому мы можем прекратить винить свои индивидуальные я и перестать читать друг другу проповеди.
Таким образом, вполне возможно говорить о видах, не прибегая к универсалистскому языку, который устраняет, например, очевидное неравномерное распределение ответственности за глобальное потепление[115]. Нам не нужно находиться на уровне конкретных человеческих групп, популяций или культур. Мы можем говорить о себе в большем пространственно-временном масштабе, не ставя под угрозу нашу политику. Левым лучше бы говорить о Роде человеческом, потому что, если мы этого не сделаем, мы уступим этот уровень обсуждения компании ВР и Кремниевой долине.
Субцендентность – это сводная сестра трансцендентности, которая связана с разрывами между вещами и тем, как они являются, с разрывами, на которые нельзя указать в онтическом пространстве-времени. В то время как имманентность, этот необычайно популярный способ говорить в экологическом ключе, устраняет такие разрывы. Но если нет никакой разницы между белым медведем и явлением белого медведя, то, когда белые медведи вымрут, проблемы не будет. На самом деле вымирания в реальности не происходит. В то время как в мире субцендентности вымирание происходит и я могу его помыслить, но я не могу ни познать его, ни увидеть, ни прикоснуться к нему. Эволюция, биосфера, глобальное потепление – все это гиперобъекты. Они происходят, и я могу их помыслить или просчитать, но все же не могу непосредственно их увидеть. Эволюция и биосфера кое-что говорят нам о белых медведях. Они тоже субцендентны.
Симбиотическое сообщество – мы все симбиотические сообщества – прекрасный пример субцедентного целого. (На самом деле по этой причине было бы лучше назвать его «симбиотическим коллективом».) Я меньше чем индивид как человек, на каждом кусочке которого написано «Это человеческое существо». Я человек, поскольку у меня есть бактерии и протезы, типа коров и ископаемого топлива. Ничто не сравнится с брайтонским леденцом, трубочкой со вкусом мяты, обычно белой внутри и розовой снаружи, с розовой надписью вроде «Подарок из Брайтона» по всей длине трубочки, так что сколько бы вы ее ни сосали, надпись не исчезает. Но вещи не таковы. Существовать – значит субцендировать свои части. Дело не в том, что я не существую, что мои части реальнее меня самого. Дело в том, что я едва существую. Точно так же человеческий род едва существует. Таким образом, мы можем познавать самих себя, потому что мы не преподносим себя в корне отличными, для чего потребовалось бы еще одно в корне отличное существо, с которым мы могли бы сравнивать себя[116].
Одна из вещей, которые разрушают наш человеческий мир, – это… сам человеческий род.
Теперь мы можем осмыслить, что миф об Адаме Кадмоне и гоббсовском Левиафане воображает в эксплозивно-холистическом ключе: тело, состоящее из многих тел. Поддержка Гоббсом монархии проистекает из эксплозивного холизма, с помощью которого мыслится целое. Но теперь мы можем мыслить тело человеческого рода имплозивно. Коллектив, а не сообщество – это едва субцендентное целое. Теперь мы можем мыслить человеческий род за пределами сентиментального редукционизма к эксплозивному целому: «Мы все в одной лодке», «Мы – это мир»[117]. Обращения к универсальной человечности, лежащей в основе явлений, политически опасны[118]. Коллективные силы человеческого рода были вытеснены в такие понятия, как бог, по утверждению Фейербаха, но также в такие понятия, как «человек» и «человечество». Эксплозивное понятие человека – это форма отчуждения.
Расист или спесишист – это тот, кто считает, что можно указать на виды в онтическом пространстве-времени. Субцендентное человечество, напротив, содержит бесконечный разрыв между собой и маленьким мной. Вид призрачен, и человек – это походящий пример этой призрачности. Коммунизм является призраком не только потому, что он пугает капиталистов, но и потому, что он включает в себя призрачные существа, которые совпадают и не совпадают с собой. Он включает в себя призраков, позволяя их призрачности проявиться в полной мере.
Подобный способ рассуждения о виде позволяет нам разрешить спор внутри марксистской идеологии относительно того, существует или нет такая вещь, как «человеческая природа», спор между альтюссерианцами и неальтюссерианцами. Альтюссерианцы утверждают, что между Марксом до «Капитала» и Марксом после него существовал эпистемологический разрыв. Разрыв заключался в отбрасывании идеи сущности, от которой люди стали отчуждены. Альтюссерианская точка зрения состоит в том, что сама эта идея, что люди отделены в некотором смысле от своего контекстуального, экономического режима удовольствия, является выражением идеологического отчуждения.
Давайте подведем краткий и несколько схематичный итог тому, что я хочу сказать. Марксова неальтюссерианская, до «Капитала», теория отчуждения идеологии верна, но по неверным причинам. И это потому, что действительно есть что-то, что ускользает из лап идеологии, а не потому, что за явлениями существует подлинная безликая непрерывная субстанциальная Природа – аристотелевская эссенциалистская версия, которую клевые ребята по праву считают подозрительной, – а из-за изъятия объекта ООО. А это, в свою очередь, означает, что вещь, которая отличается от своего явления, – не просто человеческое существо, но и кирпич, и кукла Джима Хенсона, голос Фрэнка Оза, золотая рыбка и черный «Ауди». Более того, теория Альтюссера – пост-«эпистемологический разрыв» Маркса времен «Капитала», считающего, что эта идеология всепроникающа, что вне ее ничего нет, и так далее – неверна по верным причинам. Еще раз: старая добрая теория отчуждения верна по неверным причинам, а теория клевых ребят неверна по верным причинам. Последнее имеет место, потому что вы в самом деле не можете получить доступ за пределами вашего режима доступа по определению; тем не менее это не значит, что режимы доступа и данные – это все, что есть. ООО способна разрешить длящиеся десятилетиями, очень специальные споры внутри марксистской теории. Рассмотрим теперь это более подробно.
Содержание неальтюссерианской позиции верно, но не по тем причинам, которые она приводит, тогда как формат альтюссерианской позиции неверен, но по верным причинам! Люди стали отчуждены от человеческого рода, имплозивного целого, которое составляет часть также субцендентного симбиотического реального. Но то, как эксплозивный холизм говорит о том, что человеческое существо является субстанцией, лежащей в основе экономических отношений, само по себе форма отчуждения.
Раскол между альтюссерианской и неальтюссерианской позицией отображает агрологистический онтологический раскол между явлением и бытием. Например, мы можем утверждать, что отчуждение означает, что есть некая изначальная сущность, которая лишена своего полного выражения в капитализме. Есть некая постоянно присутствующая субстанция, которая раздробляется, застывает, сегментируется, сбивается с пути, переформатируется. За явлениями – а для марксизма это значит за (человеческими) экономическими отношениями – все та же песня. Это так описывают взгляды раннего Маркса. Один из аргументов в пользу этого заключается в следующем: если за явлениями ничего нет, то почему при капитализме мы ощущаем такие страдания?[119]
Такой аргумент вызывает немедленное возражение: то, что мы можем ощущать, накладывается поверх чего-то структурного. Неважно, можем ли мы ощущать свою отчужденность или нет: мы просто отчуждены, а ощущение отчужденности – это не то же самое, что отчуждение. Таким образом, вариант неальтюссерианской позиции заключается в том, что люди лишены возможности полностью использовать свои производительные силы; в рамках капитализма доступен только ограниченный диапазон режимов удовольствия, какими бы разнообразными они ни казались. Это ближе к тому, что Маркс подразумевает под родовым существом, которое имеет отношение к производству или творчеству. Производство необязательно связано с обработкой листового металла на заводе. Производство – это удовольствие от поедания свежего сочного персика:
люди никоим образом не начинают с того, что «стоят в этом теоретическом отношении к предметам внешнего мира». Как и всякое животное, они начинают с того, чтобы есть, пить и так далее, то есть не «стоять» в каком-нибудь отношении, а вести себя активно, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства.)[120]
Обратите внимание, что Маркс использует слова «вести себя», слова, которые мы ассоциируем с пчелами, исполняющими алгоритмы, а не с людьми, с «действующими».
Еще есть альтюссерианский взгляд на эпистемологический разрыв между ранним и поздним Марксом. Маркс времен «Капитала» и далее не озабочен некоей изначальной сущностью: ее нет. (В последнем случае) все производится (человеческими) экономическими отношениями. Сама идея о том, что есть какая-то изначальная сущность, которую предали, – это именно та идеологическая форма, которую в капитализме принимает отчуждение. Идея, что я могу свободно выбирать то, во что верю, как я могу свободно выбирать шампунь в супермаркете, и есть идеология. Сущность – это побочный эффект или побочный продукт оформления реальности определенным режимом (человеческих) экономических отношений.
И экстремальные корреляционистские, и безликие эссенциалистские аргументы представляют собой две части кантианской головоломки: вещь в себе и то, как эта вещь является. Для безликого эссенциалиста проблема связана с поверхностностью явлений, что есть основополагающая сущность, которая не подвержена влиянию капитала и поэтому отчуждена настолько, что не может найти выражения. Мы – наемные рабы, которые после освобождения станут целиком самими собой, перестав быть рабами. Мы будем деобъективированы. Освобождение избавляет от ложных явлений.
Для эссенциалистов-корреляционистов картина совершенно иная. (Человеческие) экономические отношения – это то, что присутствует постоянно. Идея, что есть разница между реальными нами и превращенными в товар нами, – это иллюзия. Освобождение означает крушение этой иллюзии. Таким образом, остается свобода устанавливать такую реальность, какую мы захотим. Освобождение избавляет от ложной реальности.
Признание человеческого рода предлагает другое решение. Мы не полностью опутаны идеологией не потому, что есть основополагающая природа, которая постоянно присутствует, а из-за изъятия объекта – потому что мы призрачные существа. И все же, в свою очередь, это значит, что интерпелляция – глубинная черта того, как обстоят дела. Мы не способны выходить за пределы наших режимов доступа. Мы упакованы в них, поэтому мы все антропоморфизируем. Но это не значит, что внешнего совсем не существует или что мы навсегда застряли в антропоцентризме.
Существует большая разница между утверждением, что мы антропоморфизируем и что мы антропоцентричны. Сам Маркс утверждает, что мы не можем не антропоморфизировать. В этом суть родового существа. Вещи становятся для нас реальностью, когда мы помещаем их в экономические отношения. Но это не тюрьма без окон, потому что, когда я антропоморфизирую гроздь винограда, виноград виноградо-морфизирует мои пальцы и рот, заставляя меня обращаться с ними именно так. Любой, кто принимал наркотики, скажет вам, что есть более или менее «правильный» способ управляться с ними – наркоморфичный. Все занимаются «-морфизацией».
Давайте вернемся к вопросу о пчелах и архитекторах, а также о трудностях строгого различения между алгоритмами и людьми. Эта трудность порождает призрачное царство, в котором личностность становится жуткой – в некотором смысле она реальна, но мы не можем на нее прямо указать. Основная проблема с танцующими столами состоит в том, что я не могу строго отличить себя от стола, но это не значит, что я – стол, и не значит, что стол – это точно личность. Наука подтверждает, что нелю́ди могут не просто выполнять алгоритмы. Муравьи способны колебаться: они осмотрительны, когда поднимаются по маленьким лестницам. У пчел есть ментальные карты, чтобы не заблудиться по дороге домой. Крысы испытывают сожаление… Проблема в том, что этот список наблюдений может быть бесконечным, поскольку антропоцентризм может продолжать уточнять, что считается личностью, чтобы исключить любой тип нечеловеческого поведения – и такая задержка вызвана тактикой доказательства, основанного на данных.
Мы могли бы, однако, пойти быстрым и грязным философским путем, у которого есть преимущество в том, что он гораздо более энергоэффективен и раскрывает все карты. Докажите, что вы воображаете и действуете, а не выполняете и ведете себя. Докажите, что понятие, которое вы рисуете в своем воображении, – не запрограммированное понятие людей о самих себе! Вы обнаружите, подобно Декарту, что из этого положения нет выхода. Все, что вы можете думать о своей личностности, может быть артефактом того, что вы – андроид.
Какой вывод мы должны из этого сделать? Что вы не личность? Вовсе нет. Вывод таков, что наше понятие личности должно быть неточным. Оно слишком жесткое и догматичное. Возможно, люди дешевле, чем нам хочется думать. Возможно, не так сложно быть личностью, потому что личность не такая уж значительная. Не то чтобы людей не было, но эта личность дешевая. Глядите, мы только что распространили личностность на нечеловеческие существа, не делая различий между сознательным и бессознательным, разумным и неразумным – или, если на то пошло, живым и не живым. Личность – это призрачная категория, которая может относиться ко всем таким существам.
Вовсе не рассматривая личностность как особое эмерджентное свойство особых взаимодействий особых алгоритмических процессов (или чего угодно еще), этот способ никак не зависит от редукционизма. Как ни странно, дешевой личностности гораздо лучше удается не дать свести себя к атомам или активности мозга, чем дорогой! Нам не нужно оговаривать, что личностность возникает из состояний материи (или организации подсистем, или того, что у вас есть) или что личностность – некий особый дополнительный факт (например, душа), таинственным образом добавленный к материи (картезианское решение). Личностность – это широкодоступная (на самом деле общедоступная) категория, хрупкая, субцендентная и призрачная. Мы только что признали, что личностью может быть все. Часть этого признания состоит в том, что мы застряли в сослагательном наклонении, которое Декарт хочет свернуть в изъявительное. «Я мог бы быть андроидом» неприемлемо для него из-за «мог бы» так же, как и из-за «андроида».
Такой мыслительный процесс хочет устранить сомнение и паранойю. Но что, если сомнение и паранойя существуют по умолчанию для личностности? Что, если беспокойство по поводу того, что я могу не быть личностью, было бы основным условием, чтобы быть таковой? Кажется, именно на это указывает тест Тьюринга. Дело не в том, что личностность – это некое таинственное свойство, которым мы наделяем существа в особых обстоятельствах, или что его вообще не существует, кроме как в глазах смотрящего, или что это эмерджентное свойство особых состояний материи. Дело в том, что быть личностью теперь означает «вы не никто (non-person)».
В Великобритании существует городская легенда о юридическом определении «не владеть собой», то есть «не быть личностью». Кто-то, например юрист, должен выйти за рамки философских тонкостей и определить, используя некий эмпирический сигнал, якобы трансцендентальные понятия, такие как личность, нечто, о чем юристы не перестают спорить в отношении, скажем, шимпанзе в зоопарках.
Эта городская легенда немало говорит о том, как мы все еще рассматриваем бытие (человеческой) личностью как (парадоксальным образом) свойство субъекта (по крайней мере, это бесконечный регресс и, безусловно, абсолютно экологическое насилие, закрепленное в законе) и как разум в теле, с неразличимым интерфейсом между ними, чьи функции остаются неясными. Согласно этой легенде, если вы приняли более пяти доз кислоты, вы не владеете собой и не можете давать показания в суде. Очевидно, здесь действуют двойные стандарты – шимпанзе в сумме приняли менее пяти доз кислоты… Здесь делается определенное онтологическое допущение относительно шимпанзе. Неявно признается, что могут существовать размытые наборы вещей, – в противном случае будет применяться логика кучи. Одна доза – все еще личность? Да. Две дозы? Да. Три дозы? Да. Можно продолжать добавлять дозы к личности, и будет действовать та же логика.
Мое хрупкое, но значимое, призрачное бытие хорошо иллюстрируется следующим фактом, который мы можем продемонстрировать, используя аргументы утилитаризма. Экологические явления вроде глобального потепления и радиации продолжаются десятки тысяч лет. В течение этого промежутка времени будет выполняться следующее:
(1) Никто не будет значимо связан со мной.
(2) Каждое действие, которое я совершаю сейчас, будет иметь гораздо более важное значение[121].
Мое влияние на мир будет огромным. Но я, как Тим Мортон, не буду иметь никакого значения. Моя конкретная личностность стала этически дешевой, в то время как влияние моего существования на других существ в мире стало чрезвычайно актуальным. Как будто я стал полтергейстом, видимым только в разбитых чашках и жутковато открытых дверях, которые я оставил после себя.
«Отчужденная сущность», или неальтюссерианский довод, верен по неверным причинам. Мы были отчуждены, но не от какой-то связной самоприсутствующей сущности. Мы были отчуждены от призрачной несогласованности. Мы были отсечены. «Для идеологии нет ничего внешнего», то есть альтюссерианская позиция неверна по верным причинам. Человек действительно создается языком, дискурсом, корреляцией, экономическими отношениями и так далее, так что «за» идеологическими явлениями ничего нет. Но есть нечто перед явлениями (онтологически перед, а не пространственно), несвязная призрачная сущность, которую мы называем человеческим родом. Человеческий род существует не вопреки явлению и не создается явлением. Сущность человеческого рода – это футуральность, качество «еще-не», которое находится до того, как человечество является, и именно поэтому мы не можем его увидеть, потому что мы – это оно. И эта футуральность – не что-то особенное для человеческого рода, а скорее то, что является общим для кофейных кружек, галактик и профсоюзов.
Мы создали новую теорию идеологии. За явлением нет «ничего», но не потому, что явление есть все. Явление полностью переплетено с бытием, а бытие изымается. Таким образом, явление всегда представляет собой искаженное низкоамплитудное воспроизведение призрачных X-сил бытия. Капитализм искажает не основополагающую субстанциальную Природу или Человечность, а скорее «паранормальные» энергии производства.
«Это моя земля по определению, и я имею право распоряжаться всем, что есть на моей земле, любым способом, который сочту нужным». Это «распоряжаться» должно привлечь наше внимание к тому, как понятие частной собственности связано с понятием ликвидации. С этой точки зрения владелец земли имеет право убивать любые формы жизни, находящиеся на его собственности.
Что первично, расизм или антиэнвайронментализм? Это связано с глубокой философской проблемой: что субцендирует другое, расизм или спесишизм? Потому ли существует расизм, что мы по-разному относимся к людям и всем другим формам жизни? Или потому ли существует спесишизм, что мы придерживаемся расистских взглядов на людей, которые не похожи на нас?
Рассмотрим факт владения землей как республиканское квалификационное требование в избирательном праве XVIII века. Избирательные права были связаны с рабством. Безусловно, это явление – часть наследия агрологистики и ее структуры как кастовой системы. Кастовая система различает людей; затем это различение переносится на нелюде́й. Тенденция рассматривать нелюде́й как не мыслящие и даже не чувствующие машины предицирована объективацией и дегуманизацией других людей, а не наоборот. Считать, что некоторые люди – вырожденцы, похожие на обезьян, например (не потому, что обезьяны действительно дегенеративны), – это расизм. Вырожденность обезьян представляет собой негативную проекцию, не слишком отличающуюся от проекции позитивных человеческих качеств «вверх» на божество. Само понятие расы как онтически данной реальности, как в антидарвинистском расизме биолога Луи Агассиса (его категории вроде «белых европеоидов» [Caucasian] все еще украшают некоторые документы), само по себе расистское, причем именно из-за идеи, что существуют онтически разные «расы», как если бы они были разными видами. (Это коренным образом отличается от утверждения, что расизма не существует, как в случае с обычной слепотой правых к категории расизма как таковой.)
Борьба с расизмом – это именно борьба со спесишизмом и один из способов сохранения Природы. Тоталитарные и фашистские общества могут быть жутковато экологичными в таком ключе, который вызывает у нас беспокойство в связи с экологией: как, например, евгеника или права животных (нацисты отметились и там, и там), восстановление лесов – вспомните Ленина, который ратовал за обработку почвы огромным количеством удобрений. Фашизм видит причину вырождения людей в том, что считается отвратным и жутким, патологически «нечистым», и это политизированное отвращение, безусловно, резонирует с некоторыми видами экологического сознания: наше симбиотическое сосуществование выходит за четкие представления о границах. Суть, однако, в том, что невозможно избавиться от отвратных, «нечистых» и жутких существ без масштабного и нарастающего иммунитарного насилия. Очевидно, так происходит потому, что симбиоз – не дополнительная факультативная опция: никто не может счистить с себя все или избавиться от своей внутренней сломанности, потому что прилипшее к вам нечеловеческое существо – условие возможности вашего существования. Своим угрюмым томлением Бодлер показывает, как проложить путь к более глубокому экологическому сознанию под фашизм. Вместо того чтобы пытаться одолеть сверхчеловека, мы могли бы выскользнуть из-под него.
Мы делаем существа готовыми к уничтожению, определяя их как жутких, настораживающе не похожих на нас существ, которые населяют Зловещую долину. В дизайне робототехники часто говорят, что, когда дизайн андроидов начинает приобретать близкое сходство с людьми, они вступают в Зловещую, или Жуткую, долину, населенную в своем надире зомби, ожившими трупами. В определенный момент более близкого сходства наше отождествление с андроидом перестает быть жутким.
Рис. 3. Зловещая долина (Масахиро Мори)
Понятие Зловещей долины объясняет расизм и само по себе является расистским, а еще и глубоко эйблистским. На одной вершине находится так называемый «здоровый человечек». На противоположной вершине нам мило машут нечеловеческие существа, которые выглядят достаточно непохожими на нас, чтобы не вызывать жуткую реакцию. R2-D2 и собака Гитлера Блонди находятся «там», на противоположной вершине от нас, хороших, фашистских «здоровых людей». Расизм пытается забыть отвратную долину, которая приводит в действие этот милый режим я/природа, человек/нечеловек, субъект/объект и здоровье/патология. Но эти вершины иллюзорны, и нет никакой Зловещей долины, потому что все вокруг зловещее и жуткое, потому что мы не можем точно сказать, живое это или неживое, разумное или неразумное, сознательное или не сознательное, и так далее. Все уникально и по-своему призрачно, все нежить. Зловещая долина превращается в Призрачную равнину. Спесишизм существует потому, что людей можно однозначно отличить от нелюде́й. А последние обязаны своим существованием расизму: потому что глубокая впадина Зловещей долины четко отделяет людей от щеночков, постольку поскольку мы игнорируем существ, которых бросили в Долину патологизированной отвратности. Спесишизм основан на дегуманизации некоторых людей, а шаблоном для него служит антисемитизм[122].
Фрейд утверждает, что жуткое – это ключ к пониманию того, что мы – телесные существа[123]. А что может быть более воплощенным, чем быть частью симбиотического реального? Разве жуткость существ в Зловещей долине не связана с тем, как они напоминают нам о не-манипулируемом, телесном, «менее чем человеческом» аспекте нас самих, самого нашего родового существа? Борьба за солидарность с формами жизни – это борьба за включение призраков и призрачности. Без этого экологическая философия попадает в гравитационный колодец, где становится частью только что описанной аутоиммунной махинации.
Посмотрим, как устроена Зловещая долина. Есть филогенетическая часть (кастовая система, восходящая к агрологистике), и есть онтогенетическая часть (гуманоиды, гоминиды, гоминины, приматы и так далее). Тело человека – это исторический архив нечеловеческой эволюции. Расизм предполагает, что можно указать на определенные физические особенности как на показатели совершенного: он связан с метафизикой присутствия и субстанциальной онтологией, в которой один цвет не маркирован (он рассматривается не как цвет, а как качество субстанции по умолчанию, совершенно непримечательное, «белое»).
Таким образом, борьба с расизмом представляет собой и часть проекта деантропоцентризации. В конце концов белизна – это прямой артефакт того типа агрокультурной логистики, который отсек человеческие и нечеловеческие связи. Пшеница выращивалась в районах, где утратила бо́льшую часть своей питательной ценности. В высоких широтах пшеница не может производить достаточное количество витамина D для защиты людей от заболеваний, если только люди не станут более эффективно вырабатывать витамин D с помощью солнечного света. Белизна, таким образом, весьма недавнее и экологически пагубное явление, поскольку она была исторически переплетена со спесишизмом. Программа, которая принесла нам белый хлеб, также принесла нам белизну как таковую.