– Кое-что, что вы должны помнить не меньше… – Тэхен оглядел всех собравшихся едким грозным взглядом, как бы испепеляя все вокруг. – Если кто-то из вас захочет сбежать… Если кто-то из вас даже попытается это сделать… Тот пусть пеняет на себя и свою беспечность, потому что его семья будет строго наказана. По всей строгости и справедливости наших мудрых законов. Будет наказана за измену нашей Родине как люди, неспособные воспитать достойного члена общества.

Суен была буквально в шоке – а что разве так кто-то делает?! Разве кто-то может вот так вот просто убежать куда-то в чужой стране все бросив? Чем они думают-то при этом? На что рассчитывают? Или им так дурманят мозги эти 300 долларов, что они считают, что будут до конца своих дней их зарабатывать и жить припеваюче. Вот так вот просто за чужой счет? Скорее всего, это просто предостережение. Так, на всякий случай. Случаи уж в партии точно все предполагают, они же там очень дальновидные и расчетливые. Это понятно… Или, может, быть кто-то находился такой, кто вот так убегал?

– Да когда он закончит языком молоть… – послышалось откуда-то справа.

Суен была уверена, что она услышала эти слова от девушки, стоявшей чуть сзади и справа от нее, и обернулась к ней. Та посмотрела на нее уставшим взглядом, и стало понятно, что это действительно ее слова.

– Да что ты такое говоришь? – возмутилась Суен, не поняв, что говорит во весь голос.

Все вокруг моментально обернулись к ней, а вместе с ними и политрук:

– Вы, товарищ. И вы. – Тэхен указал на Суен и ту девушку с уставшими глазами, которая внезапно начала трястись. – Выйдите из строя и подойдите ко мне.

Суен очень испугалась – ей показалось, что ее будут сейчас очень сильно ругать за то, что она что-то сказала во время речи партийного руководителя. Это выглядело как грубое нарушение и неуважение не только лично товарища Тэхена, но и самой партии. Вместе с тем, ведь не она же в этом виновата – она лишь не сдержалась при нелепой фразе той девушки… Ноги были как ватные – Суен ступала вперед, проходила мимо других женщин, которые смотрели на нее очень по-разному. Кто-то с каким-то странным презрением, кто-то с упреком, а кто-то даже как-то улыбаясь или насмехаясь что ли. Или, может, это не над ней они так насмехались?

– Назовите всем свое имя, товарищ. – обратился вначале к Суен политрук.

– Товарищ Тэхен, мое имя Суен. – робко сказала Суен и опустила глаза на асфальт. Ей хотелось буквально вселиться в этот асфальт, и пусть по ней ходят, сколько хотят, только не ругают. Ведь она не хотела сделать ничего плохого.

– Теперь Вы, товарищ. – Тэхен обратился ко второй девушке.

– Данби (имя означает «дождь, который падает обязательно, когда нужно» – примечание автора). – ответила девушка намного более живо, чем это сказала Суен.

– Теперь, Суен, повторите, что Вы сказали, когда находились на своем месте. – политрук говорил это громко и во всеуслышанье, даже не смотря на саму Суен. Он возвещал это всем, словно сейчас ей надо будет рассказать всем какое-то стихотворение, прославляющее партию.

– Я сказала… – Суен откашлянула, зажав ладонью рот, а затем почувствовала, что сейчас заплачет, но сдержалась и продолжила. – Я сказала, «Да что ты такое говоришь»…

– Это Вы мне сказали, товарищ Суен? – заискивающе спросил политрук.

Суен это очень удивило. Ведь она была повернута головой совсем в другую сторону – он точно должен был видеть, что она обращалась не к нему, а к той девушке, которая сейчас стоит рядом с ней. Зачем же он так спрашивает? Или он правда не видел? Неужели все еще хуже, что казалось всего только минуту назад?

– Нет, что Вы, товарищ Тэхен… Я сказала это этой девушке… Товарищу Данби. Я сказала это ей. – Суен говорила ему прямо в глаза, понимая, что говоря в глаза она показывает, что говорит чистую правду. Он должен ей поверить. Не может быть, что ответственный руководитель в партии что-то заметил не таким, какое оно было на самом деле.

– Это правда? – Тэхен повернулся к Данби и спросил у нее. Это показалось каким-то очень артистичным, словно он выжидал момент, чтобы к ней обратиться. Но зачем политруку какой-то артистизм?

Данби сжала губы, а потом кивнула, закрыв глаза:

– Правда, товарищ Тэхен.

Политрук снова повернулся к Суен, которой моментом стало намного легче. Она перестала чувствовать себя виноватой. Ну а как еще – в нашей же стране есть справедливость. Уже которое поколение так дорого платит за то, чтобы в стране была справедливость, и вот это очередной показатель ее.

– Товарищ Суен, скажите, что Вы такое услышали от товарища Данби, что сказали ей это? – спросил политрук, снова смотря на всех остальных. Он оглянул девушек, а потом остановил свой взгляд где-то далеко на горизонте.

– Она сказала «да когда он закончит языком молоть». – Суен казалось, что она большая молодец, что в точности помнит эту фразу и способна слово в слово повторить ее, ничего не перепутав. Все же память у нее хорошая, и она точно может сказать, что ничего не соврала ни в прямом, ни в переносном смысле. В конце концов всем же понятно, что Данби просто устала стоять, вот и сболтнула лишнего. Понятно, что и думать такое мерзко, а сказать тем более, но все же можно ее понять и наказать совсем не строго. Вон все же видят это и согласны.

– Это было так? Слово в слово? – политрук опять повернулся к Данби, которая в ответ только кивнула и коротка сказала:

– Да.

Суен на душе сильно полегчало. Справедливость – какое это честное и воздушное слово. И как оно характерно для нашей страны. Единственной такой страны в мире, где мудрые вожди возглавляют партию, вершающую справедливость… И Данби же во всем созналась. Партия очень снисходительна к тем, кто признает свою вину. Это тоже все знают… Уже и перебежчиков прощают, а это и вовсе пустяк. Все просто встало на свои места, а Данби больше не будет говорить таких глупостей, тем более на таком важном собрании.

Политрук улыбнулся и опять обратился ко всем:

– Прошу всех обратить внимание на внимательность и осознанность товарища Суен, которая проявила бдительность и личное мужество. Не побоялась немедленно возмутиться необдуманному легкомысленному поступку даже во время речи партийного руководителя. Поприветствуем товарища Суен!

Он начал аплодировать, а за ним это сделали и все, кто стоял на площади, кроме самой Суен и Данби, которая лишь один раз поглядела в сторону Суен, а потом тупо уставилась взглядом в асфальт прямо перед собой. Правда, этот взгляд почему-то показался Суен совсем не таким, какой верно был у нее самой, когда она смотрела в асфальт. Это был никакой не стыд. Это была печаль. Та самая печаль, какую она иногда видела в глазах у своей мамы, которая никогда не говорила ей, что это значит на самом деле.

***

Когда они вернулись в вагон, то все было перевернуто вверх дном – все вещи, чемоданы, сумки. Все валялось и тут и там, раскиданное буквально везде. Все аккуратно проходили на свои места, не понимая, что же здесь произошло и рассчитывая лишь увидеть все не слишком разгромленное на своем собственном месте.

Место Суен было примерно таким же, как и все остальные. Ее чемодан был раскрыт, некоторые вещи раскиданы по сторонам, но, в общем, все на месте, тем более что большинство вещей так и остались лежать в самом чемодане – кто-то, видимо, просто перевернул их не вынимая.

Послышался голос политрука из дальнего конца вагона:

– Не волнуйтесь, товарищи! Это обычная проверка. Чтобы не оказалось, что в чужую страну попало что-то запрещенное, что нельзя там иметь при себе.

Потом он улыбнулся и достал из кармана красные женские кружевные трусики:

– И все вот из-за этого! Мы нашли эти труселя, решили взорвать, и вот это вот все у нас получилось…

Политрук кинул их куда-то в сторону и удалился. По всей видимости, в других вагонах сейчас у него будут схожие представления. Какой все-таки артистичный и колоритный у нас политрук. Наверняка, его поставили на это место именно потому что надо держать боевой дух товарищей на высоком уровне тогда, когда это особенно сложно.

Складывая вещи обратно в чемодан, Суен стала ощущать, что все буквально изо всех сил молчат. Ничего не говорят и стараются даже не смотреть в ее сторону. Все. И Енми в том числе.

– У тебя все на месте, Енми? – спросила Суен, смотря как та рыщет по сторонам.

– Да, спасибо. Все на месте. – ответила Енми.

– А чего ты ищешь тогда?

– Так, просто смотрю… У меня все хорошо. – она наконец высмотрела что-то под столиком возле окна. Это оказалась коричневая юбка, которую Енми бросила на верх всех вещей и захлопнула чемодан.

К этому моменту закончила и Суен. Она снова уселась на свое прежнее место возле окна, ожидая, что как и раньше Енми сядет рядом. Но та оказалась совсем близко к проходу.

– Садись поближе. Сейчас же граница будет – посмотришь. – сказала ей Суен.

– Спасибо, я посмотрю с этой стороны. – Енми даже не повернулась в ее сторону, разглядывая вид из прямо противоположного окна.

Это все явно из-за того случая с этой Данби. Все они теперь будут думать, что это Суен виновата, что ее накажут… Такое впечатление, что слов политрука про «бдительность» Суен вообще не надо принимать в расчет. Вот так оно и получается, что люди жертвуют собой ради чего-то, а их не ценят вовсе. Никто не ценит, кроме нашей партии.

Суен начинала злиться на всех за это. Ведь она сделала так, как ее учили все ее жизнь. Она старалась учиться. Всегда старалась. И в тех вопросах, что касаются жизни – тоже… В эти моменты она начала думать, что ее суженый должен быть партийным руководителем – таким человеком, который будет решать за других, где они виноваты, а где нет. Потому что сами люди не способны делать это правильно. Потому что сами люди всегда будут думать о чем-то другом, своем и бестолковом! И никогда они не будут думать о справедливости. Люди не хотят справедливости. Они хотят только получать все себе и ничего не давать взамен. Вот, что они хотят. И только сильный человек, сильный лидер может не только правильно решить за них, как им стоит верно думать, но и заставить делать правильно.

Она смотрела в окно на проезжаемые мимо территории. Леса иногда сменялись маленькими поселками, затем началась приграничная полоса, где виднелось много разных военных и иногда даже военной техники. Потом они проехали еще какие-то не совсем понятные для нее сооружения, заграждения и что-то в этом роде, а через несколько минут она начала понимать, что теперь это уже Китай.

У них ведь тут тоже сильный лидер. Си Цзиньпин. Она прекрасно знала, как его зовут и даже, как он выглядит. Он казался ей каким-то мудрым и сильным тигром, который сможет проглотить ее целиком за раз, если захочет. Чем-то он очень пугал ее. И вообще ассоциировался с очень большой и грозной красной страной, которая рядом, и очень хорошо, что является дружественной. Очевидно, что то, что эта страна является дружественной, а не враждебной – это большая заслуга наших мудрых вождей. Но все же товарищ Си ее очень пугал. Такого бы мужа она себе не хотела.

Ее муж должен быть убедительным, позитивным и добрым. Как генеральный секретарь Кич Чен Ын. Добрый и решительный. На которого хочется смотреть снова и снова, а случись чего, то захочется спрятаться за его спиной и быть уверенной, что он сам не съест тебя же, когда расправится со всеми своими врагами.

Суен хотела было снова заговорить с Енми, спросить ее, что она думает по поводу товарища Си, но тут же передумала. Ведь та уже ей как-то сказала, что и товарища Кима она считает толстым… Это было тогда как-то непонятно, но теперь Суен подумала, что Енми может опасаться, что Суен расскажет кому-то об этом. Что ее вообще теперь будут считать ябедой или даже лгуньей, и что ей нельзя доверять. Но почему люди не понимают, что сказанное в строю на общем собрании и сказанное в личном разговоре – это совершенно разные вещи. Ведь ошибка Данби была не суть в том, что она сказала про «языком молоть», а что она вообще что-то сказала во время речи партийного руководителя. Не просто не слушала, а позволила себе говорить одновременно с ним!

Ей не хотелось уже думать о людях. Эгоистичных и безнравственных. А еще неблагодарных. Партия столько делает для них, а есть такие, кто совсем не ценит это… Нет. Все же это точно определено. Ее муж должен быть важным партийным функционером, который имеет силу и мудрость для того, чтобы справедливость в нашей прекрасной стране торжествовала.

На этой ноте ей стало немного печально и страшно. В нашей стране. А теперь же она уже в чужой… Это так опасно. Надо держаться только своих и никуда от них не теряться… Вот о чем так предупреждал наш политрук. Об этом страхе. И как же хорошо, что он сделал это заранее, а не когда стало уже слишком поздно…

***

Когда они прибыли на вокзал, было уже совсем темно. Особенно темно из-за темных туч, закрывших все небо. Лил дождь, и когда поезд совсем остановился, то стало заливать окно целиком. Раньше, пока он еще ехал, не было понятно, что поливает настолько сильно, а теперь оказалось, что это настоящий потоп.

А дома было очень тепло. И сухо… На душе стало грустненько, но, с другой стороны, это же все временно. И еще можно посмотреть, что вообще такое Китай. Как здесь живут люди, какие у них дома, какой транспорт ездит по улицам, что вообще есть кругом.

Когда они шли по платформе, то Суен могла поклясться сама себе, что несколько раз слышала с разных сторон слово «таможня». Она примерно представляла себе, что это такое, но даже думать не хотела о том, что ей придется там что-то такое проходить. Тем более, что все свои документы они отдали политруку. Он уж точно со всеми этими вопросами разберется…

И действительно оказалось, что ей не надо ни отвечать на чьи-то вопросы, ни дожидаться чьего-то решения. Все что было, так это то, что какой-то китаец в форме пересчитал их, пока они находились в одном из вестибюлей вокзала. И все. Больше ничего. Этот китаец забрал у нашего политрука кучу наших паспортов, сходил куда-то, а потом очень быстро их ему отдал. Вот, как все просто… Суен казалось, что это какое-то чудо и редкая способность наших партийных руководителей так легко договариваться о чем-то. И от этого ее вера в то, что ее паспорт в надежной сохранности у товарища Тэхена, только окрепла – уж у него документы будут в куда большей безопасности, чем у каждой из нас по отдельности.