– Меня зовут товарищ Юнь-сон, и я пришел к Вашей внучке, товарищ Сухен. – сказал Юнь-сон. Он был вовсе не в форме, а в деловом костюме, который, надо сказать, не просто шел ему весьма хорошо, но еще и выглядел дорого. Конечно, в МВД должны получать не мало, но хватает ли у них денег на такое?

– Она рассказывала мне о Вас. – спокойно ответил дедушка. Суен никогда еще не слышала у него такого тона. Он был уважительный и какой-то железобетонный, словно этим тоном можно было держать людей в оковах, утверждая при этом, что эти оковы являются для всех благом. Как это ему удается такое? Ему уже столько лет, а демонстрирует при этом столько силы и энергии. В этот момент она стала еще больше горда тем, что у нее есть такой дедушка – большой и сильный.

– Я, надеюсь, только хорошее? – Юнь-сон улыбнулся какой-то слегка кривой и ехидной улыбкой.

– Она рассказывала все, как есть. Как ее когда-то воспитали… А воспитывали ее прежде всего соблюдать закон. Скажите, товарищ Юнь-сон, она нарушила наш закон? Закон, сформированный нашими мудрыми вождями? – слова вылетали как железные ядра.

– Нет, не нарушила. И я здесь не за этим. Мы могли бы поговорить наедине, товарищ Сухен? – спросил Юнь-сон. Он точно собирался ему что-то предлагать. Предлагать и получать ответ в виде какой-то стоимости. Вот, зачем он пришел. Именно за этим на нем и этот дорогой костюм – показать, что у него есть, чем платить. Эта мысль сразу пробежала у нее в голове – он показывает все это, чтобы всем было видно, что у него есть деньги, а не только полномочия.

Дедушка проводил гостя в свою комнату и закрыл за ним дверь. Суен очень хорошо помнила, что у дедушки в комнате висит начальствующий состав портретов вождей, и это должно оказать впечатление на Юнь-сона… Хотя… В его намерениях сквозит какая-то наглость, он ведь даже не поздоровался с ней, когда проходил сейчас мимо – лишь взглянул на нее и странным образом улыбнулся. Неужели он правда считает, что можно вот так вот прийти к кому-то домой и купить человека за деньги? Как можно работать в МВД и мыслить такими категориями, ведь он же клялся защищать закон и служить народу. А некоторые из них еще партийные – они тем более должны куда активнее думать об ответственности. Неужели он не понимает, что очень быстро он просто лишится своего места, если будет делать, как делает сейчас?

Мама посмотрела на Суен и сказала, что все будет в порядке. Что дедушка никогда не даст ее в обиду, и что он решал вопросы куда более сложные, чем эти. Один факт того, что они когда-то они переехали в Пхеньян, уже многого стоит.

Первые минут двадцать из-за двери было слышно только Юнь-сона. Слова было почти не разобрать, иногда особенно только проскальзывали словосочетания «надежное положение» и «полностью обеспечена». Не надо было долго гадать, чтобы понять, что первое из них относится к нему самому, а второе адресовано к Суен. Но от дедушки не слышно было вообще ничего. Все первые двадцать минут говорил только Юнь-сон… Затем несколько раз был слышал голос дедушке Сухена, но его слова были слышны еще хуже – только твердый непробиваемый тон. И все то время, что Суен слышала этот тон, она чувствовала себя в полной безопасности.

После еще полчаса что-то говорил Юнь-сон. В этот раз его речь была куда быстрее прежней, а разобрать теперь уже не получилась ни одного слова. Он тараторил как заведенный, очевидно, приводя какие-то доводы и доказательства того, что он не просто так сюда пришел… Поразительно, насколько дедушка умеет слушать. Он всегда хорошо понимал своего собеседника, но нельзя было себе представить, что он настолько выдержанный и собранный человек. И в эти моменты Суен, наконец, поняла, что чувствует себя защищенной и в те моменты, когда дедушка ничего не говорит, а просто слушает. Ее уже не смущали какие-то выпады со стороны Юнь-сона, то, какое количество слов он произносил, и сколько времени это занимало. Дедушка точно контролирует ситуацию, он точно знает, что делает и как это делает, и пока решает он, ей ничего не грозит.

Время близилось к десяти часам, тому самому времени, когда надо или уведомлять управдома о наличии посторонних в квартире, или выставлять этих самых посторонних.

– Не волнуйся, Суен. – сказала мама. – Дедушка не разрешит ему здесь остаться на ночь. И я даже не сомневаюсь, что главным дододом у него будет не то, что у нас тут места для него не найдется, а что это плохо скажется на его репутации.

Суен кивнула. Да, это правда было бы куда лучшей формой отказа. Вроде как, что не то, что так нельзя, а что это плохо с точки зрения его же собственной карьеры. И, наконец, дверь открылась.

Первый вышел Юнь-сон и тут же направился к выходу. У него были очень уставшие и нервные глаза. Такие глаза, которые истратили всю энергию, которая только в них была когда-то. И это особенно контрастировало теперь с его костюмом, который продолжал излучать некий блеск. Очень дорогая одежда и совсем бедные глаза… Проходя мимо, Юнь-сон даже не посмотрел в их сторону, он лишь остановился у двери и посмотрел в стороны дедушки Сухена, вышедшего за ним из комнаты.

– Вы все же подумайте еще над моим предложением. – сказал Юнь-сон, стоя уже за дверью.

– Благодарю, что пришли, товарищ Юнь-сон. – все тем же бесконечным железобетонным тоном ответил дедушка Сухен. – Мы искренне надеемся на Ваше скорейшее продвижение по службе.

Дедушка подошел к двери и, закрывая ее добавил:

– Всего Вам доброго, товарищ Юнь-сон.

Закрыв дверь, дедушка обернулся и присел за стол. Теперь было видно, как сильно он устал. В его дыхании словно работал очень старая, еле двигающаяся турбина, которая толкала воздуха то туда, то обратно. Дедушка выпил немного воды, затем повернулся в сторону Суен и взглянул ей в глаза:

– Можешь не беспокоиться, моя дорогая. Он понял, что тебя так просто не отдадут. И очень скоро он просто переключится на кого-то еще… На кого-то, кого некому защищать.

– Он не сказал, почему пришел в таком дорогом костюме, а не в своей форме? – спросила мама.

– Видимо, потому что форма у него на самом деле вовсе не милицейская… Он из госбезопасности, а не из МВД. И на станции он проходил стажировку по тому, как надо работать с населением. Конечно, он сказал, что очень скоро его зачислят в штат Департамента Государственной Безопасности, а затем его родственники быстро помогут ему вырасти и до «Комнаты 35», но сейчас он по факту просто прошедший стажировку и не более того.

Суен слышала и не раз про «Комнату 35» – там были одни сплошь слухи и домыслы, чем они могут заниматься. Что там одни секреты и вся тайная мощь «режима». Ее осенило, вот, где она еще слышала это слово применительно к Корее. «Тайная мощь режима в Комнате 35», вот как обычно звучала эта фраза… У некоторых девушек это вызывало какую-то романтику, а Суен всегда лишь считала, что если вершат справедливость, то это должно быть открыто всем, а если это скрыто от посторонних глаз, то вряд ли может быть что-то хорошее… И, значит, Юнь-сон горит желанием работать в этой организации. Суен чуть не передернуло.

– Он без проблем найдет себе девушку, семья которой будет только рада браку с ним. – подытожил дедушка Сухен. – Можешь не волноваться, моя дорогая, у него слишком много гордыни, чтобы он пришел сюда что-то просить во второй раз.

С того вечера Суен стала спокойно ходить на работу с утра, спокойно возвращаться домой, а по выходным посещать подготовительные курсы. Так следующие два месяца пролетели почти незаметно, и настало время отправиться в Китай.

***

Поезд был очень красивым. Суен давно не видела столь новую технику, где все сделано буквально только что, нигде не скрипит, а ковры вдоль всего коридора в вагоне выглядят не просто свежими, а совершенно новыми. Ведь многие же говорят, что мы движемся вперед, а многие не хотят верить в это. Ну вот пусть посмотрят на этот поезд и скажут еще раз, что они не верят! Раз мы можем так, то сможем и еще лучше.

У Суен была полка как раз над Енми, и пока еще было светло, они вместе сидели на нижней. Напротив тоже сидело две девушки, которых, правда, они видели в первый раз. Как, собственно, и тех двух, которые сидели на двух местах возле прохода. Выглядело все так, будто их отправляли парами или вовсе по одной. Может быть, это из-за того, что трудно вообще найти знакомых, когда столь узкий выбор? Может быть. Может. Хотелось в это верить, иначе как такое объяснить? Не отбирал же кто-то специально так, чтобы не было людей знакомых друг с другом…

– Ты хоть довольна этому? – спросила Енми, немного улыбаясь. Она говорила в полголоса, так чтоб ее если и было слышно, то лишь только тем двум девушкам, что сидели напротив, при том что сами они упорно молчали и просто смотрели в окно, разглядывая леса, мимо которых проезжал поезд.

– Я довольна, что смогу купить что-то для своей семьи. И особенно отблагодарить дедушку. – еще тише ответила Суен.

– 300 долларов в месяц. Подумать только. – улыбка Енми стала шире, а в глазах загорелся маленький, но яркий огонек.

– А как ты думаешь, это все потому что мы такие высокие?

– Вряд ли. Скорей, потому что мы хорошо учили китайский. Раз учили китайский, то нас и отправляют в Китай на заработки. Все ведь логично.

– Но ведь многие вместе с нами учили китайский. – Суен и правда показалось несколько странным такая версия. Она никогда не видела, чтобы кто-то знал китайский сильно больше, чем все остальные. Учебники ведь были одинаковые, у всех одинаковое количество заданий и занятий. И когда кто-то отвечал, то было же видно, что знает он не больше и не меньше, чем знает она сама. Так где разница, кто как знает китайский? Лучше или хуже, чем другие? Ведь система сама по себе такая, чтобы подтягивать тех, кто отстает. Отстающих-то нет, так как кто-то уйдет при этом вперед, если всегда все будут ждать самого последнего?

– Значит, мы учили его лучше. – убеждала Енми. – И это уж куда понятней, чем твоя теория про рост.

– Но ведь ты тоже высокая. Вот тебя тоже отправили на заработки. А есть те, кто не очень высокий, и их не отправили. Вот как Минджи, например. – Суен в тот же момент пожалела, что сказала про свою лучшую подругу, которой не было рядом в этот момент. От этого стало очень обидно, особенно от того, что на самом деле Минджи тут не было совсем по другой причине.

Енми рассмеялась:

– Ее не взяли, потому что ее братец – дурень. Вот почему ее не взяли. И все это знают… Теперь ни твою Минджи, ни ее братца, ни кого-то из всей их семьи вообще никуда не возьмут. И никакого бульона им не видать!

Это правда было обидно. Настолько обидно, что Суен отвернулась и стала смотреть в окно. Там высились зеленые елки и сосны, которым не было конца. Все же до чего прекрасна наша страна. Такая красивая. С такими умными и твердыми лидерами, которые придумали строгие, но справедливые правила. Да, все же стоит справедливость таких жертв. Иначе никакой справедливости не будет ни у кого совсем. Как бы ни было при этом жаль Минджи и всех тех, кто не смог с ними поехать…

***

Через примерно полдня поезд остановился и всех попросили на выход. Вещи не трогать – лишь самим выйти из вагонов. Дедушка предупреждал об этом – как только они доедут до границы, их будут проверять еще раз, как и сам поезд, чтобы не допустить никого, кто мог бы оказаться там случайно.

С края от путей располагался настоящий плац, на котором могла поместиться, наверно, целая дивизия, но они заняли лишь малую его часть. Оно и понятно, их всего лишь каких-то 150 человек со всего Пхеньяна. Интересно, если они занимают всего два с половиной вагона, то в остальных двенадцати кто едет? Не охрана же их…

Суен очень хотела оказаться поближе к первой шеренге и очень расстроилась, когда оказалась всего в четвертой. Ей стало казаться, что это какое-то не очень благожелательный знак – в классе она всегда сидела в первом ряду, а стоило чуть отъехать от дома, то вот тебе и сразу четвертый. Очень не хороший знак…

– Товарищи! – возвестил партийный руководитель, стоявший перед ними. Суен основательно запомнила его имя «Тэхен» (имя означает «великое процветание» – примечание автора) и знала, что надо слушать и запоминать все, что он говорит, ведь сейчас он лицо партии, сейчас из его уст разносится то, что должно железно держаться в их головах, пока они будут за границей. Хоть они будут и в дружественной стране, но это не их дом, а значит надо быть всегда настороже… Ох, как будет здорово, когда они вернутся домой со своими честно заработанными долларами и будут жить еще лучше, чем раньше. Суен поймала себя на мысли, что сама думает о деньгах прежде всего как о долларах и ей не стало стыдно. Теперь не стало стыдно. Ведь она помнила, что дедушка сказал, что их вожди разрешили им мерить все в долларах. Раз разрешили, значит так и надо делать.

– Мы остановились здесь, чтобы напомнить друг другу те заветы, которые оставили нам наши вожди! – продолжал Тэхен. – Через несколько минут мы пересечем границу нашей Родины и окажемся в чужой стране. Да, это дружественная нам страна. Китайская Народная Республика неоднократно демонстрировала нам свои добрые намерения, о чем неоднократно говорил наш генеральный секретарь товарищ Ким Чен Ын. Но так же мы должны помнить о том, что товарищ Ким Чен Ын говорил вместе с этим – мы всегда должны быть бдительны! Всегда! Я подчеркну это слово, потому что в чужой стране вы не будете чувствовать себя в такой безопасности, как дома. Потому что не дома всегда есть место вражеским шпионам, которые только и делают, что ищут самых невнимательных, самых простодушных из нас. Поэтому повторю еще раз – вы всегда должны быть бдительны! И еще кое-что…

Суен слушала это и с каждым словом начинала становиться все крепче и крепче, ей теперь казалось, что она должна оставаться такой, пока снова не пересечет границу и снова не окажется дома – какая же это тяжелая задача вот так оказываться не дома. Все же не права была и она, и Енми – их отправили только согласуясь с принципом личной преданности вождю и партии… Ведь там опасно. Политрук не просто так все это говорит. Мы даже сделали отдельную остановку, чтобы он все это сказал, чтобы он все это напомнил. И как же правильно это – она-то уже как расслабилась. Половину дороги думала о долларах, а не о том, как надо быть внимательной в чужой стране.