Кто-то рядом захихикал, а Суен и вовсе не понимала, что ей дальше говорить. Ей не хотелось высказывать свое мнение, и уж тем более аргументировать его, а потому она лишь говорила о том, что и так очевидно. Может быть, это и выглядело смешно, зато она делает все, как учил ее дедушка Сухен – говорить правду и только по тому вопросу, который задали. Так, по крайней мере, она чувствует себя в бОльшей безопасности. И почему только весь мир начал рушиться в этот день?!

И тут она поняла, за что может цепляться. Конечно! За нашего милого доброго вождя. За товарища Ким Чен Ына… Может быть, не все государственные деятели правильные. Оно и так всем известно, ведь иногда их ловят на ошибках и наказывают, то… Но вот он. Он точно лучше всех и желает нам всем только добра.

– Я никогда не была на границе, мне трудно об этом что-то говорить… – Суен решила все же сказать что-то, за что ее точно никто не сможет упрекать. – Но я очень люблю нашего мудрого вождя товарища Ким Чен Ына и не понимаю, как можно убежать от него в какую-то другую страну.

Она быстро села и уставилась в парту. Не хотелось слышать ни что она права, ни что не права. Пусть уже спросит кого-нибудь еще и не комментирует ее. В конце концов, вон там сколько желающих, и Енми одна из них. Раз они так хотят, так пусть говорят, сколько влезет…

Енми будто услышала ее слова и снова стала махать рукой, вызываясь что-то сказать. Она лучезарно улыбалась. И еще как-то очень хорошо выделялась ее грудь, словно была на размера полтора больше, чем на самом деле. Суен была с ней как-то в раздевалке и видела, что грудь у нее действительно красивая, но совершенно не тех размеров, как это выглядело сейчас. И в этот момент Суен обратила внимание, что Енми, держа одну руку высоко поднятой, второй облокачивалась на парту так, что на нее логичным образом ложилась грудь, выпячиваясь вперед. Какой интересный прием, и зачем он только ей? Неужели она соблазняет нашего лектора прямо на глазах у всех?

Но сам лектор Хен-су, похоже, больше был заинтересован Суен и ее мнением:

– Подскажите, пожалуйста, как Вас зовут?

Суен быстро поднялась, назвала свое имя и еще быстрее села обратно.

– Вот, товарищ Суен сейчас сказала нам все так, как говорит ей ее сердце. – продолжил лектор Хен-су. – Это чрезвычайно. Я подчеркну! Это чрезвычайно похвально. Только искренность определяет настоящего патриота, настоящего сторонника нашего вождя и нашей партии. Искренняя любовь к вождю! Такого нет нигде в мире. И это не какие-то бестолковые высокопарные фразы о правильности или неправильности чего-то. Это настоящая любовь, которая идет от чистого сердца. Поаплодируем товарищу Суен.

Он начала аплодировать, а за ним и все остальные. Суен снова обратила внимание на Енми, которая смотрела на нее не то что с укором, а так, будто та совершила против нее личное преступление. Да, все было понятно. Она положила на этого красавчика глаз, как делала чуть ли ни со всеми, кто был хоть насколько-то симпатичен среди тех, кого она встречала. Ну что ж с этим сделать – такой нрав. Только почему она в этом собиралась винить Суен? Суен ведь даже не собиралась ничего говорить…

– Я вижу, Вы что-то хотите мне сказать? – лектор Хен-су обратился к одной из девушек, что сидела совсем близко к Енми. Да что это он так? Специально что ли? Спроси же уже Енми, раз она так хочет…

Девушка выглядела палкообразной, намного выше остальных и еще более худая. Она поднялась и сказала:

– Я могу только добавить, что тоже люблю нашего вождя, товарища генерального секретаря Ким Чен Ына. Он вселяет в нас уверенность в завтрашнем дне.

– Прекрасно. – было видно, что лектору это доставляет определенное удовольствие, и тут он наконец добрался до Енми, спросив. – Какие-то вопросы ко мне есть? Видимо, Вы хотите что-то спросить?

Енми вскочила как ошпаренная. Она словно светилась, будто сейчас какой-то праздник. Даже удивляло, как она так быстро меняла выражения своего лица с того угрюмого, который предназначался для Суен, на тот милый и ласковый, адресованный к Хен-су.

– Я хотела спросить, товарищ Хен-су. – робко сказала она, хоть и было видно, что это наиграно. – А Вы будете нас сопровождать в поездке в Китай? Так нам было бы спокойнее.

Лектор Хен-су улыбнулся, но ответил в ту сторону, где сидела Суен:

– Я лишь занимаюсь подготовкой… Но, поверьте, подготовкой я занимаюсь отлично.

***

Так прошло несколько недель. По рабочим дням Суен с утра заходила в каморку к милиционеру, отвечала на его стандартный набор вопросов, а затем он провожал ее до проходной. С каждым разом он был все более напорист в своих желаниях познакомиться с ней поближе. Если вначале эти фразы были весьма общими, то с каждым новым днем они обретали все более конкретные формы, превращаясь из намеков в предложения сходить куда-нибудь вечером или в выходной.

– Ты сама говоришь, что ни с кем не гуляешь. – говорил ей сказал Юнь-сон. – Ты отказываешься, даже не имея ничего взамен. Какой в этом смысл?

– Я отказываюсь, потому что не хочу. И я уже говорила тебе, что мне не нравится, что ты заставляешь меня каждый день с утра приходить к тебе и отвечать на одни и те же вопросы. – ответила Суен.

На самом деле это был давно подготовленный ответ. Ведь буквально через пару дней, как это началось, она рассказала вечером своей семье об этом, и мудрый дедушка Сухен, предостерегая от каких-либо жалоб на милиционера, указал на то, что у нее есть все возможности для того, чтобы управлять им, ведь она девушка. А раз так, то последнее слово в вопросе идти куда-то или нет всегда будет за ней. Его дело предложить, ее дело согласиться или отказаться. И этим стоит воспользоваться в удобный момент. А когда этот самый момент настанет, то она и сможет уповать на то, что его поведение должно соответствовать поведению ухажера, если он хочет таковым являться.

– Такова система, Суен… – первый раз она увидела, что в каком-то виде он начинает оправдываться. – Такова система… Раз я начал задавать тебе вопросы, значит я должен продолжать их задавать не один раз.

– Одни и те же вопросы?

– В этом же весь смысл… – он понял, что проговорился. Сейчас он сказал что-то такое, что не совсем укладывалось в концепцию доброго дяденьки милиционера, который следит за порядком кругом. В этом было что-то еще. Что-то куда более сложное.

– Знаешь, Юнь-сон. – Суен поняла, что самое время вести себя как женщина, а не как какой-то подозреваемый. – Раз ты хочешь чего-то еще от меня, то для начала начни вести себя как мужчина, а не как милиционер. И тогда я подумаю над твоим предложением где-нибудь погулять в выходные.

Он решился было что-то сказать, но не стал. Стало очевидно, что внутренне он принимает какое-то решение, причем вероятно достаточно сложное для него самого. И еще более вероятно, что он даже не предполагал, что такое решение ему придется принимать.

– А если эти вопросы с утра прекратятся, то мы пойдем в выходные в парк? – наконец спросил он.

– Я ничего не обещаю… – Суен хорошо поняла, что если она начала себя вести как девушка, то это следует делать все время, а не единоразово. – Понимаешь, то, о чем ты сейчас говоришь выглядит, как какая-то сделка по покупке чего-то. А я не вещь, чтобы меня покупать… Нельзя что-то на что-то со мной обменять. Дело в отношении. И только в нем. И я никогда не соглашусь идти с кем-то, кто считает, что можно получить мое внимание в обмен на что-то… И тем более, если этот человек в жизни работает милиционером, то есть таким человеком, которому в принципе чуждо что-то продавать и покупать.

Суен говорила все это и понимала, что с этим человеком, она ни в какой парк не пойдет. Ни в парк, ни куда-то еще. И что вообще тот факт, что он каждый раз провожал ее до работы, вообще уже действовал ей на нервы. Она перестала себя чувствовать свободным человеком… Раньше она периодически слышала от разных людей, что они не чувствуют себя свободными, и ей было совершенно непонятно, что они могут иметь в виду и почему не могут это нормально объяснить. Теперь же, спроси ее кто-то, и она бы тоже не смогла объяснить, почему жизнь стала для нее какой-то формой закрепощения. Это было настолько внутренним ощущением, что передать его словами, было бы какой-то дурацкой попыткой объять необъятное. В конце концов, это же чувства… Вот в самом начале Юнь-сон ей очень даже нравился, а со временем она стала испытывать к нему своего рода отвращение. Почему так? Ведь он принципиально ничего не сделал – лишь рассказывал о себе каждый день… Или в том и вся причина? Когда рассказывают о себе, то, по сути, раскрывают себя, чтобы привлечь человека. Но если эти «внутренности» собеседнику вовсе не понравятся, то и эффект будет прямо противоположный. А если не рассказывать, так и сблизиться не получится. И в итоге человек становится виноватым в отдалении друг от друга по причине того, что больше раскрыл себя. Может ли он в этом винить своего слушателя? Время показывает, что вполне себе может…

Впрочем, помимо рассказов Юнь-сон же еще и требовал от Суен каждое утро появляться у него, а потом навязывался с тем, чтобы проводить до проходной на фабрике. Как бы это можно было назвать? Спроси об этом Суен в самом начале, и она бы ответила, что это лишь выполнение правил, которое создано и существует в их государстве. А теперь она была полностью уверена, что это принуждение, и, мало того, свое мнение в этом случае она уже предпочла бы держать при себе.

Юнь-сон еще задумался. Было уже даже оригинально смотреть на него и его попытки с учетом того, что все это время он был одет в форму. В форму милиционера. То есть того человека, который должен лишь помогать гражданину, причем безвозмездно.

– Хорошо. Завтра с утра приходи в последний раз… Подпишем итоговый протокол, в котором будет сказано, что ты верна режиму, и к тебе не может быть никаких вопросов.

– Режиму? – Суен показалось это слово очень странным. Вероятно, речь шла о Трудовой партии, но почему он назвал ее таким странным словом. Подобное больше походило на отношение к чему-то враждебному, а не дружественному. А здесь-то речь идет и вовсе про что-то свое. Почему он, тот кто прямо защищает это, относится к этому как к чему-то стороннему?

– Да, режиму… Нашему режиму. – в его словах звучала гордость. И теперь она поняла, в чем эта гордость проявлялась. Он считал себя часть этого, частью «режима», и смотрел он на это со стороны тех, кто частью его не является. То есть не управляет, а сам находится под чьим-то управлением… В голове у нее промелькнули мысли о том, что это похоже на отношения хищника и жертвы, где все государство выступает большим и грозным хищником, а народ, получается, жертвой. Мерзко, просто до нельзя мерзко… Так не может быть. Это лишь мысли отдельных людей, вроде этого Юнь-сона, которые заняли ответственное место, а используют его в личных интересах.

– Хорошо, спасибо… Завтра с утра я приду в последний раз… – кивнула Суен, искренне желая, чтобы на этом разговор и закончился, тем более что до проходной оставалось метров тридцать. Хотя она прекрасно понимала, что сейчас он, конечно же, спросит про прогулку в парке. Вроде как свое дело сделал, теперь твоя очередь. И она уже была готова к ответу… Но он не спросил. Это очень удивительно, но он лишь пожелал ей хорошего дня на работе и почти сразу же отправился обратно.

***

И как ни странно, но он ничего дополнительно не сообщил ей на следующее утро. Он даже сказал, что нет смысла ее провожать, потому что времени, чтобы дойти до завода, вполне достаточно.

Он всем своим видом пытался показать, что ему нет особенно до нее никакого дела. Как он спокойно перекладывал бумажки с места на места, как не обращал внимания на нее и как безмятежно, лишь слегка улыбнувшись, сказал, что она может идти. Суен понимала, что на этом все, разумеется, не закончится. Что это очередное притворство, которое вырастет во что-то куда бОльшее, чем просто в приглашения погулять в парке.

– Ты можешь идти, Суен. – сказал Юнь-сон. – Ты прошла все необходимые проверки. Теперь ты свободна.

На удивление, но это были очень тяжелые слова. Суен еле сдерживала дрожь, думая, что если она сейчас просто уйдет, то она автоматически станет в чем-то виноватой. Очень странное и непонятное чувство. И почему-то это чувство рождалось исключительно в этом закрытом помещении, где за маленьким столом сидел человек в форме. Она не могла поверить, что нечто похожее происходит с ней. Ведь она так любит эту страну, так любит вождя и всегда считала, что все кругом очень справедливо. А где эта справедливость, если она начинает чувствовать себя виноватой за то, что собирается уйти из кабинета милиции, в котором оказалась по причине того, что долго рассматривала на станции мозаику с изображением вечного президента и трудящихся. Это какой-то абсурд…

– До свидания, Юнь-сон. – наконец сказала Суен и медленно пошла к выходной двери. Настолько медленно, чтобы у него было время подумать и окликнуть ее и не один раз. Но он не окликнул.

Выйдя за дверь, она уже куда быстрее пошла к выходу из метро. Нет, все это не будет так просто. Все это так не закончится… Она перебирала в голове всю информацию, которая касалась нее – как он может еще с ней встретиться. Домашний адрес? Конечно, он без проблем может его узнать. Да и, как минимум, место работы он знает… Но почему она вообще должна беспокоиться об этом? Она честный человек, никогда ничего не нарушала, хочет трудиться и зарабатывать, и найти своего суженного, которым этот милиционер уж точно не является. А что, если является?

От этой мысли она чуть не оступилась на дороге. Да нет же… Не может быть. Ее суженный должен быть искренне честным, а не с виду. Ее суженный должен по-настоящему хотеть изменять нашу жизнь к лучшему и вдохновлять других. Вот оно! Самый важный показатель того, что он – это он. Вдохновлять других. Не просто что-то делать, а вдохновлять. Как наш вождь, на которого смотришь, и появляется желание жить. Появляется желание делать что-то так, чтобы другие могли обрадоваться твоему успеху и вместе с тобой разделить его. Ради этого же существует наша партия – распределять успех между всеми. А чтобы успех был, нужны такие люди, как ее будущий суженный… И не может быть никакой речи о каком-то Юнь-соне, который желал бы начала новых массовых беспорядков, которые он бы с легкостью подавил. Не подавлять надо желания в других, а формировать правильные. Вот, в чем разница, между ее идеалами и реальностью таких людей.