Зачем же все-таки Юнь-Сон просил зайти к нему снова на следующий день? Какой это такой порядок? На какие еще вопросы она должна ответить на следующий день, если она уже ответила на все, что только ее спрашивали? И каково же было ее удивление, когда на следующий день она услышала те же самые вопросы: ее имя и фамилия, возраст, где работает и чем занимается, сколько делает масленок в день и что делала возле мозаики с утра. Ей было очень удивительно отвечать на все это еще раз, включая тот вопрос про масленки, на который она дала намного более короткий ответ «Не знаю даже примерно».

И снова при всех эти вопросах глаза Юнь-Сон были такие же холодные. И снова оставались они таковыми до того момента, когда он не закончил записи в протоколе и не сказал, что проводит ее до территории завода, чтобы быть уверенным, что все в порядке. В этот момент его глаза снова стали доброжелательными. Это лицемерие начинало видеться Суен чьи-то злым умыслом, будто кто-то смеется над ней. Будто делает все так, как не должно быть для нее и вообще для людей в Пхеньяне.

– Зачем Вы задаете мне те же самые вопросы, на которые я уже отвечала? – спросила Суен, когда они уже вышли из метро.

– Потому что таков порядок. – невозмутимо ответил милиционер. Он гордо поглядывал по сторонам, наблюдая за тем, как люди проходят мимо него и стараются смотреть лишь себе под ноги.

– Порядок в том, чтобы спрашивать одно и тоже каждый день? – ей не хотелось темнить, а говорить настолько прямо, насколько вообще можно в текущей ситуации.

– Верно. Каждый день. – столь же невозмутимо ответил он.

– И сколько это будет продолжаться?

– Пока я не решу, что достаточно. – Юнь-Сон остановился и повернулся к ней. То выражение глаз, которое было у него сейчас, она еще не видела. Это была какая-то смесь холодности и властолюбия. В них будто отражалось его желание управлять и получать от этого удовольствие одновременно. И как только он мог понравиться ей вначале? В нем столько злости. Самой плохой злости, которая только может быть в человеке. И как только ему доверили быть милиционером? Может он вообще ненастоящий милиционер, а просто надел его форму? Да нет… Он ведь и каждый день на этой станции и в этой каморке, где у милиции опорный пункт. Конечно, он настоящий милиционер.

– И когда же Вы решите, что достаточно? – спросила Суен.

– Для начала обращайся ко мне на «ты». Это будет первым правильным шагом. – ответил он, продолжая смотреть этими хищными глазами.

– Хорошо… – Суен двинулась дальше, не дожидаясь его. – Мне надо спешить на работу.

В этот раз он рассказывал ей, как много оружия есть в КНДР, и насколько сильна ее армия. По его словам, равных в мире просто не было. Ни по выучке, ни по боевому духу, ни по оснащению. Он перечислял разные виды техники и нововведений, даже называя конкретные даты испытаний того или иного вида вооружения, но все это пролетало мимо ушей. Такие темы никогда не были ей интересны… Ей больше нравились разговоры о строительстве. Причем чего угодно, будь то дома, дороги или даже памятники. Ей нравилось, когда люди строят и начинают лучше жить, но что-то ей подсказывало, что не стоит ему об этом говорить. Что ничего хорошего из этого по определению не выйдет, и уж точно не ускорит тот момент, когда он наконец отстанет от нее.

***

Следующий день был уже выходным, и как раз первым, когда ей надо было посетить занятия по подготовке к работе в Китае. Она ожидала, что будет много интересной информации о географии страны, о том, как там происходит жизнь людей, среди которых им придется находиться долгое время. О том, где там лучше покупать еду и одежду, и как лучше хранить те огромные средства, которые будут поступать им в качестве зарплаты. Но оказалось, что разговоры будут вовсе не об этом.

Помещение было в виде многоступенчатой аудитории и раза в три больше, чем то, где рабочим обычно устраивали читку газет на заводе, то есть человек на 150, и это были все те, кого отправят в этот раз. Одни только девушки. Все молодые и высокие. Смотрелось очень оригинально, ведь единственное, когда она могла наблюдать нечто подобное, было на подготовительных мероприятиях к публичным выступлениям и на самих выступлениях – тогда их подбирали строго по росту и, следуя ему, также и выстраивали. Разница с тем, что было сейчас, так это в том, что сейчас девушки были еще и красивыми.

При публичных мероприятиях о красоте никто не думал – все равно на площадях, где расстояния меряться чуть ли ни километрами, лица не разглядишь, потому ставили строго по росту. Здесь же девушки отличались настоящей красотой, и поначалу Суен даже подумала, что попала не в тот зал. Она переспросила у нескольких сидящих рядом, что это за собрание, и все ответили ей, что это подготовка к отправке в Китай. А будь она не там, где надо, так ее бы никто и не пропустил.

Наконец появился лектор. Тоже молодой и тоже красивый. Все мигом замолчали и уставились на него. Каждая, по всей видимости, разглядывала его с точки зрения именно мужчины, а не лектора.

– Меня зовут товарищ Хен-су (имя означает «талантливый и исключительный» – примечание автора), и я буду готовить вас к поездке в Китайскую Народную Республику… Хочу сразу заметить, что несмотря на то, что данная страна является союзником нашей родины, это не означает, что данная поездка будет легким мероприятием… Вам нужно быть бдительными. Всегда нужно быть бдительными, чтобы ни случилось. С кем бы вы ни говорили. Любой человек может оказаться вражеским шпионом, целью которого является завербовать вас… Методов у них достаточно, но прежде всего это деньги. Империалисты всегда заманивают прежде всего деньгами, и те агенты империализма, а прежде всего США, которые есть там, будут делать именно это… Не поддавайтесь на это. Помните, что дома у вас остались родные люди. И именно им придется отвечать за ваши ошибки… Помните, что партия дала вам редкий шанс заработать столько, сколько вы не сможете заработать здесь. Это благо и именно следует к нему относиться. Не удача, не что-то еще, а лишь благо, дарованное нашей партией… Отдельно сейчас выступит наш товарищ, который в некоторое время заблуждался. Ему серьезно промыли мозги западной пропагандой, что привело его к побегу на юг, в оккупированные территории. Там он, увидев ужасы империалистического режима. Крайние трудности жизни в оккупации… Он принял единственное верное на тот момент решение и вернулся обратно… Партия всегда принимает оступившихся, если они искренне раскаиваются. Чтобы они могли рассказать о своих ошибкам другим и предостеречь их. Поприветствуем, товарища Дже Хюн (переводится как «сияющая мудрость» – примечание автора)!

В аудиторию зашел маленького роста человечек в серой одежде. До него было метро десять, но по лицу было видно, что он стесняется своего присутствия.

Суен знала от дедушки Сухена, что перебежчиков, которые вернулись, заставляют вот так выступать перед всеми, рассказывая про то, что они видели на другой стороне, явно приукрашивая все увиденное в трагических тонах. Дедушка говорил, что в таких историях мало правды, потому что они рассказываются с висящим над головой Дамокловым мечом, который неминуемо свалится при любом неверном слове. Вместе с тем стоит внимательно слушать такие истории, потому что именно такими партия хочет видеть наших врагов.

Лектор отошел чуть вглубь аудитории, чтобы все внимание было максимально сконцентрировано на вошедшем. Тот встал прямо по середине, причем это получилась точно середина между правой и левой стороной аудитории, куда он встал даже не примеряясь. Стало даже интересно, он заранее тренировался это делать, или так случайно само собой получилось?

– Я работал токарем на заводе в нашей столице. У меня было хорошее место и добрые начальники. Они могли легко простить мне мои недостатки, и мои ошибки никак не отражались на премиальной части… В один из дней я случайно заметил листовку. Пропагандисткую листовку пособников империализма, в которой красивыми словами описывалась легкая жизнь на оккупированных территориях. И, к своему стыду, я поверил в это. Поверил, что такое может быть возможным. Поверил в то, что там было написано – в неограниченную помощь в случае побега… Но это оказалось отвратительной и бессовестной ложью…

Он стал рассказывать, как переплывал через реку в Сеул, как видел там пограничников. Разумеется, только наших. Которые не стали в него стрелять, а лишь кричали, что он совершает ошибку, и что при таком течении он может утонуть, а вода настолько холодная, что шансы его и вовсе нулевые. Это была очень душераздирающая история с постоянным упоминанием того, что он «никогда больше так не сделает». И потом следовало уже ожидать, что он что-то расскажет про пограничников с другой стороны, но на этом место было лишь упомянуто, что их вообще не было видно. Затем, когда он добрался до самого города, то начал искать какой-то помощи, но все отказывались от него, лишь угрожая вызвать полицию, которая прибыла практически сразу. Они сразу забрали его и отвезли в местный изолятор, а там угрожали тюрьмой, пытали и требовали, чтобы он сознался в том, что является шпионом. Он говорил, что видел листовки, цитировал, что написано в ней, а над ним лишь смеялись и говорили, что такие вещи пишут для дураков, не рассчитывая, что умные люди будут этому верить… Далее на утро, они отвезли его на границу, чтобы он показал, в каких местах ему удалось пройти, и тут ему удалось сбежать от них и снова переплыть реку. На другой стороне его ждали наши пограничники, которые, прежде чем слушать его объяснения, отогрели его и накормили. Ему было очень стыдно рассказывать им правду, ведь они так по-доброму отнеслись к нему. Но, когда он все же рассказал все, как было, то ему ничего за это не сделали – вызвали политрука, который выслушал всю эту историю еще раз, затем пригласили нескольких его коллег, которые подтвердили его личность, а затем заверили, что ничего с ним не будет. Ему лишь следует честно своим соотечественникам рассказывать эту историю, ровно как она была, и это и будет все его искупление.

– Пожалуйста, не совершайте моей ошибки! – громко возвестил Дже Хюн, когда его лицо уже становилось красноватым, а из глаз начинали катиться слезы. – Там нет ничего хорошего. Один только обман… Меня избили ни за что. От меня требовали, чтобы я лгал. И все это за место тех самых обещаний, что были написаны на этой чертовой пропагандисткой листовке!

Товарищ Хен-су, стоявший за ним, двинулся чуть вперед и захлопал в ладоши. А тут сразу все стали хлопать. Все били ладонями друг о друга и смотрели на прощенного Трудовой партией Кореи товарища Дже Хюн, который исправился и теперь предостерегает других от совершения подобной ошибки.

Суен показалось, что Хен-су смотрит уже на нее, а не на раскаявшегося товарища. Он слегка улыбался и в какой-то момент даже подмигнул. Определенно он был милым и приятным, особенно после того, как мы все услышали от приглашенного гостя такую историю. Но почему из всех 150 человек он смотрит именно на нее?

Хен-су поднял одну руку вверх, сигнализируя о том, что хочет сказать, и тут все притихли:

– Товарищ Дже Хюн, большое Вам спасибо за ту правду, которую Вы рассказали нам сегодня. Не смеем Вас больше задерживать. Уверен, у Вас еще масса подобных встреч.

Дже Хюн быстро удалился, и Хен-су тут же продолжил:

– После того, как мы услышали эту полную ужасов, но со счастливым концом историю, кто-то хочет что-то сказать по этому поводу?

Суен опять казалось, что он смотрит на нее, но ей ничего не хотелось говорить. Она и так вчера устала от разговоров с милиционером, который на деле оказался всем многоликим человеком. Услышав эту историю, ей показалось, что несоответствий уж слишком много, а кроме несоответствий есть еще общий очень странный посыл. Почему-то, когда она сама думала таким образом, то ей не казалось это настолько странным. Все было словно черным и белым: у нас хорошо все, добрые начальники, заботливые пограничники, понимающие политруки. У них все наоборот, вплоть даже до угроз и пыток… Когда Суен услышала все это, да в таком ярком цвете, из чьих-то уст, а не из собственных мозгов, то правдоподобности увиделось не очень много. Вот, если бы представить обычного человека, который переплыл из Сеула в Пхеньян и попал в руки не к кому-нибудь, а к ее знакомому милиционеру Юнь-Сон?

И что вот Юнь-Сон бы первым делом его отогрел и накормил? Вот ни разу бы не поверила в это. Он бы его отметелил дубинкой и вполне возможно, что тоже бы заставил в чем-то сознаваться. Вот, что бы было…

Все это в купе с последними событиями настолько не укладывалось к голове, что Суен как-то скептично стала смотреть и на Хен-су, спрашивавшего желающих что-то рассказать и смотревшего при этом на нее. Да ничего она сейчас не хочет рассказывать! Она просто хочет честно поехать в Китай и зарабатывать там по 300 долларов в месяц, на которые она сможет улучшить жизнь всей семье. Вот, что она хочет… А еще найти своего суженного, которой точно ни тот милиционер, ни этот лектор со своими правдивыми историями, в которые не верится… Удивительно даже, но еще какой-то час назад мир казался куда более логичным и понятным, чем теперь, хотя ими явно задумывалось наоборот…

– Что Вы думаете по этому поводу? – спросил он, конечно, именно Суен. Как она ни старалась отводить глаза в сторону или слегка поджимать губы, показывая неуверенность, но досталось все именно ей.

В тот момент, когда она поднималась со своего места, то заметила Енми, которая сидела в первом ряду и только что изо всех сил тянула руку. Ее не спросили, и с ее же стороны показался весьма завистливый взгляд.

– Я думаю, товарищ Хен-су, что у нас есть Трудовая партия Кореи и наши мудрые вожди, которые создали для нас справедливые правила. – начала говорить Суен, изо всех сил стараясь убедить себя, что это так, хотя сейчас это невероятно трудно. – И эти правила есть для того, чтобы мы могли легче определять, что можно, а что нельзя… Границы проходят через таможню, и у гражданина должно быть разрешение на это…