Суен никто это не говорил. Да и кто мог сказать, когда она весь день была в кабинете Чэня и большую часть времени там читала книги и спала на диване. В книгах про это место никто не напишет, а сны ей с недавнего времени снились весьма беспечные.

– Я правда не знала… – ей стало не по себе от того, что ее счастье, похоже, что оборачивается для других чем-то противоположным.

– Это после того дня все началось особенно… – Енми вроде бы даже немного смягчилась. Наверно, она поверила в то, что Суен винить здесь в чем-то бесполезно. Ей просто хотелось высказать это кому-то еще, кроме как себе самой. – В тот день, когда Чжун пытался увести тебя, а в итоге тебя забрал Чэнь. Я видела этот момент… И сразу после него Чжун снова забрал меня в свою конуру. Эту проклятую конуру, в которой он и так делал со мной, что хотел. А теперь начал еще и истязать.

Енми показала руки, а потом повернулась спиной и задернула ночнушку – и на руках и на спине виднелись синяки, ушибы и какие-то чудовищные красные полоски, словно ее стегали кнутом как могут стегать ретивую лошадь. Суен зажала лицо руками:

– За что же тебе это…

– Правда, вот за что? Может, за то, что такое миновало тебя? Знаешь, я по-другому даже и не представляю уже. Тебе всегда так везет. Всегда. На пустом месте. Ничего не делаешь путного, а парни за тебя чуть ли ни дерутся. Вон и Хен-су все время о тебе говорил, пока мы учились в той школе, что готовила нас к этой поездке… Спал со мной, а говорил про тебя. Вот как это, объясни мне?

– Енми, да чем я виновата? – Суен изо все сил теперь пыталась не смотреть на руки Енми, но сами образы уже порядочно засели в ее памяти. – Хен-су мне и не особо нравился. Да он был умный и симпатичный. Но в нем не было того, что есть в…

Суен хотела было договорить «что есть в Чэне», но сама же остановила себя. С нее было довольно этих откровений, которые выходят боком. Все же хотелось быть счастливой самой, и если нельзя сделать так, чтобы окружающие тоже были счастливы, то вполне можно оставить тогда это только для себя. Это куда лучше, чем если вообще никто не будет счастлив.

– Что есть в ком? Говори, шлюха драная, в ком там есть и что есть то, чего нет в Хен-су. Ты еще и его будешь очернять. Он, между прочим, говорил про тебя только хорошее.

– А я ничего плохого про него и не говорила! – Суен снова повысила голос, и в этот раз уже несколько девушек с разных сторон повернулись к ней и гневно зарычали, чтоб не мешала спать.

– Я не говорила про него ничего плохого. – совсем тихо продолжила Суен. – То, что я ему больше понравилась, это уж не мое дело точно. А его… Я у тебя его не отбивала. А могла. Вот это твое «между прочим»… Ты только и хочешь, что винить в своих бедах меня, а я вот пыталась заступиться за всех нас и просила товарища Тэхена, чтобы он защищал всех нас от Чжуна. Я могла ничего и не просить, слышишь.

– Как будто был какой-то толк от того, что ты о чем-то попросила нашего политрука. Его тут китайцы ни во что не ставят. Они тут главные, а не он. Как будто это не ясно было… – как ни странно, но слова про политрука как-то успокоили Енми, и в ее взгляде отразилось хотя бы какое-то подобие покоя. – Он хоть не избил тебя за эти разговоры? Или только отругал?

– Он не успел…

– Вот всегда у тебя так… Везет тебе вечно. Просто везет… Не понимаю, почему так… Так тебе все же нравился Хен-су, но не настолько сильно, чтобы отбивать у меня? Ты меня боялась или что?

– Да никого я не боялась. Просто он мне не подходил. Совсем… Я не люблю таких мужчин. Он даже если бы что-то более активно пытался, чем тогда, я бы все равно отказалась… Хотя мне очень хотелось, чтобы кто-то меня любил. И любил искренне. Очень хотелось тогда. И мне было тяжело отказываться от него, но я понимала, что так я только все испорчу. И себе, и ему, и тебе тоже…

– И мне тоже?

– Ну, конечно, Енми… Ты меня недолюбливаешь. И тогда, и сейчас еще больше. Но это не значит, что я буду делать так, чтобы кому-то было хуже. Я вообще не понимаю таких людей… Да, мы все, бывает, злимся друг на друга. И я, бывает, злюсь… Но злиться на кого-то это одно. А делать что-то плохое – это совсем другое.

– Много ты в этом понимаешь…

– Я понимаю, что злиться на кого-то – с этим ничего не поделаешь. Это чувство. Ими сложно управлять. А вот делать что-то – это мы сами выбираем. Только мы сами.

– Легко говорить так, когда у тебя все хорошо.

– Если бы в моих силах было сделать, чтобы и тебе было хорошо, я бы это сделала. – сказала Суен. Она видела, что Енми уже перестала ее винить, по крайней мере, так как раньше. И что Суен, вероятно, и правда просто повезло найти свою счастье здесь и сейчас, в такой тяжелый момент, когда у них нет ни прав, ни возможностей что-то поменять.

Енми поднялась с койки и собралась было уже уходить, но остановилась и повернулась:

– Я слышала ты отдала блокнот с Хеллоу Китти в тот же день… Да еще так, чтоб никто не заметил. Не ожидала. Честно, не ожидала. Я бы сама не отдала, будь я на твоем месте…

– Это ты так думаешь. А, окажись, на моем месте, и отдала бы. Я знаю. – ответила Суен.

– Извини, что назвала тебя шлюхой, Суен… – добавила Енми и снова собралась уходить, но все же еще раз обернулась назад. – Хотя стукачкой ты все еще остаешься.

***

Примерно через неделю Суен заметила, что ее начинают обсуждать более активно, чем раньше. До этого это были какие-то разрозненные комментарии по поводу того, что она чистили рыбу последний раз месяца полтора-два назад, и чем вообще конкретно она сейчас занимается, кроме как уходит за Чэнем. Все знали, что делает Чжун с теми, кого забирает, но по Суен нельзя было сказать, что с ней делают тоже самое. Большая часть думала, что ей просто дали какую-то секретарскую работу или что-то вроде того. Но теперь все разделились ровно на два лагеря: одни говорили, что она спит с Чэнем и делает это, как проститутка, а вторые – что ей правда повезло, и она нашла себе здесь мужа.

Не надо было гадать, откуда пошли такие разговоры, тем более, что Енми честно призналась, что обсуждала это с двумя своими подругами, правда, не предполагала, что те будут делиться об этом еще с кем-то. Енми призналась, что не могла оставить свою зависть только при себе, что ей надо было поделиться с кем-то, чтобы было не так обидно. И что теперь она чувствует себя виноватой перед ней. «Похоже, что я ничем не хуже тебя могу стучать» – сказал ей Енми, но это ничего не меняло.

Если раньше Суен была просто самой обсуждаемой темой, то теперь она стала темой, по которой все спорят друг с другом. Причем спорят максимально отстраненно от нее. Поглядывают на нее постоянно, перешептываются, когда она проходит мимо. И всегда стараются держаться от нее на дистанции. Раньше это было не так заметно, как теперь.

Суен помнила нечто похожее, что было с ней когда-то в школе. Когда она лучше всех написала несколько работ по математике, а потом выбилась в безусловные лидеры по этому предмету. Она никому не говорила, что это произошло только из-за того, что дедушка Сухен наказал ей учиться математике дополнительно по 2 часа каждый вечер. Суен всем объясняла, что ей просто повезло, что так получилось. Что просто нравится предмет, поэтому она стала так хорошо его понимать. И очень быстро поняла, что не стоило говорить именно так, ведь все стали упрекать ее в том, что ей повезло незаслуженно – полюбить такой предмет, где самый грозный учитель среди всех тех, что у них вообще есть.

Ей казалось это очень несправедливым в жизни. С одной стороны, она не хотела всем рассказывать, что ее успехи связаны только с тем, что она больше всех практиковалась и делала это каждый день. Что сам успех, получается, зависит от каждого. С другой стороны, Суен понимала, что кто-то просто терпеть не может этот вид учения, и требовать от него быть прилежным и дополнительно любознательным, да еще каждый день – выше человеческих возможностей. Суен было обидно, что все получилось так несправедливо в этом вопросе, что любой расклад получался такой, какой не мог устроить всех… Устроить всех – какая заветная и прелестная мечта девушки вроде нее. В те дни в школе она поняла, что в некоторых случаях угодить всем не получится. Как и теперь.

То, что у нее все так хорошо получалось с Чэнем, было точно таким же – при любом ответе и объяснении это не могло устроить всех. Вот оно и не устроило. Кто-то завидовал, кто-то радовался, но все, похоже, что делали это искренне.

– Почему в некоторых случаях не бывает такого, что это устраивает всех? – спросила Суен своего возлюбленного, сидя у него на коленках в его кабинете.

– Скорее стоит подумать над тем, почему наоборот иногда бывают такие моменты. – ответил Чэнь. – Представь себе только, сколько всего людей, и сколько у них мыслей и желаний в голове. А бывает иногда так, что все довольны. Бывает же такое?

– Правда, бывает.

– Вот это куда более удивительно.

И правда очень интересная мысль. Она никогда не задумывалась об этом. Почему при совершенно разных вкусах, мнениях, выборах, бывает так, что все довольны. Это как бывает, что мужчина и женщина, видя многих подобных себе, все же выбирают друг друга. Такое же случается? И оба при этом могут быть счастливы. И правда удивительно.

– Ты навеял мне очень интересные мысли, мой милый Чэнь. – сказала Суен, поглаживая его по голове. – Какой ты у меня умный.

– А с чего ты вдруг об этом спросила?

– Все ведь видят, что я ухожу с тобой. – ответила Суен, понимая, что все же такие вещи надо рассказывать очень осторожно. Мало ли, какие у него самого мысли на этот счет. Может, например, он не хочет, чтобы кто-то думал про него, как про доброго или мягкого человека, который может кого-то любить. Собственно, она ведь никому и не говорила, какой он нежный с ней. Но в любом случае он точно понимает, что их отношения, и не важно, какие они есть, сейчас уже ни для кого не тайна. – И все видят, что прихожу я вечером очень довольная. Полная сил, выспавшаяся. Не знаю уж, видят ли они счастье в моих глазах, но горя они точно не видят, как видят это у тех, кого забирает иногда Чжун.

– Тебя так волнует их мнение или тебе кто-то чем-то угрожал? – в голосе Чэня не было настороженности, это были просто слова, чтобы услышать объяснение Суен. В очередной раз, она сильно удивилась его выдержанности. Интересно, а Чэнь попадал вообще в такие ситуации, как она? Как вот тогда на платформе, когда она невольно шикнула на Данби. Или как вот тогда с этим несчастным блокнотом… Хотя нет, блокнот даже оказался счастливым, и насколько-то помирил ее с Енми и той палкообразной девушкой.

– Конечно, мне никто не угрожает. Просто девочки начинают обсуждать меня. Ведь я весь день где-то у тебя. И так каждый день… Кто-то говорит, что я работаю секретаршей и перекладываю бумажки с места на место. А кто-то… – Суен не решилась закончить. Она еще не знала, какую реакцию подобное может вызвать у него.

– А кто-то считает, что ты спишь со мной каждый день? – сам спросил Чэнь.

– Да.

– Стоит сказать, что, в общем, правы-то на самом деле и те и другие. Ты на самом деле перекладываешь бумажки с место на место и спишь со мной. Тебя смущает, что они обсуждают это про тебя?

– Ведь это личная жизнь. Мне не хочется, чтобы моя личная жизнь была достоянием обсуждения всех… Ведь это никого не касается. Только меня… И тебя… – еще только полгода назад Суен даже и не думала, что у нее зародятся такие мысли, а потом еще и произнесутся вслух. Раньше ее практически все казалось общественным, а потому очень устойчивым. И особенно она это видела в институте управдомов, которые изо всех сил лезли в частную жизнь, «охраняя ее» от самих же людей. Теперь ей казалось это чем-то даже кощунственным – ни в коем случае ей бы не захотелось отчитываться перед какой-то тетенькой, что Чэнь остался у нее после 10 вечера.

– А если бы они все это не обсуждали, то что-то бы изменилось? – спросил Чэнь.

– Между нами? Нет, конечно, ничего бы не изменилось.

– Тогда что тебя волнует? Говорят они своего рода правду. Говорят об этом не с тобой, а друг с другом. Словом, тебе это ничем не мешает. Чему здесь волноваться?

– Да… Я понимаю, что нечему… – ответила Суен, продолжая думать, что ей не хочется слышать про себя истории, но в целом соглашаясь с тем, что это принципиально ничему не мешает. – Но ведь это неправильно.

– Да, это неправильно, Суен. С этим тоже не поспорить… Не поспорить с тем, что они могут тебя обсуждать. И не поспорить с тем, что этого им делать не стоит. Это все одновременно имеет место… Но жизнь такая, что если ты начнешь этому сопротивляться, то получишь прямо противоположные результаты. Например, если будешь пытаться заставить их замолчать, то говорить они будут еще больше. И чем больше сил ты на это потратишь, тем сильнее будет обратный эффект.

Суен казалось уже, что она слушает мудрого вождя китайского народа, который не просто знает, как решать сложные вопросы, но и может решать эти вопросы за других. Хотя на их лидера Си Цзиньпиня он совсем не похож. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить. Ведь Чэнь внутри очень добрый и нежный, это теперь она точно знала. Может ли таким добрым быть такой могучий тигр как Си Цзиньпин?

– Обними меня, мой милый Чэнь. – робко сказала девушка и прижалась к своему мужчине еще ближе. Он обнял ее и стал гладить по спине, по руке и по бедру. Очень медленно и аккуратно.

– Понимаю, нелегко с этим мириться, но самое лучшее сейчас, это делать вид, что все идет само собой. Тогда они быстрее примут все за данность. – сказал Чэнь.

***

И Чэнь оказался прав. Через пару недель все перестали обсуждать Суен. Перестали делить ее время, которое их вовсе не касалось. Что нельзя сказать про обсуждения Чжуна – они говорили о нем все, что кому взбредало в голову, причем некоторые истории казались и вовсе фантастическими. Все они были пропитаны ненавистью и страхом. Он всегда представал коварным, наглым и мерзким. Эти три качества переплетались почти в каждой истории с разными оттенками. И чем больше было таких истории, тем понятнее становилось, что Енми стала ему менее интересной, чем раньше – выбор его каждый день падал на новую девушку, отчего каждый новый день обрастал очередными сплетнями.