Тяжелые. Очень тяжелые слова. Суен ведь казалось, что это нечто вроде свидания, когда ее водят по красивым местам и дарят чудесное настроение. А оказалось, что это какой-то странный подарок, который получен в каких-то не совсем понятных условиях. Зря она спросила его об этом. Зря… Не проговаривая такие подробности, ходить по этому месту было бы куда приятнее.

– А обнять тебя я тут тоже не могу? – робко спросила Суен.

– Можешь. – ответил Чэнь.

Вот это да. Совсем неожиданно. Он ведь кажется таким черствым и грубым, но изо всех сил старается быть помягче. Ради нее. Как тогда, когда он защитил ее. Ради нее. Так и сейчас. Тоже ради нее и только для нее.

Суен быстро обняла его и обвила руками, положив ладони на лопатки – какие же у него там крепкие мышцы. Он словно сделан из таких мышц. И когда он обнимал ее, она ощущала, как все внутри у него ожило, словно стало человеческим, а не каким-то образцово-государственным, как раньше. Почему-то в эти минуты ей подумалось, что личная жизнь должна быть изо всех сил отодвинута от жизни страны, что это вещи совершенно несовместимые и невозможные к какому-то размену. Только сейчас в ее мыслях эти догмы стали получать совершенно иную окраску – все, что касается ее лично, не должно касаться чего-то общественного, иначе оно не будет настоящим. Иначе оно будет таким же формальным и бесчеловечным как мышцы Чэня минуту назад. Будет также грозно и сильно выглядеть, но никогда не станет любимым по-настоящему.

Чэнь чуть отступил назад:

– Долго нельзя, Суен. Окружающие могут подумать, что мы давно не виделись, поэтому обнялись. Но это нельзя делать слишком долго. Иначе они просто не поймут, что мы себе позволяем.

Это было уже все равно. Суен было так важно увидеть, что он может быть милым даже на публике, и она это увидела. Теперь можно было идти дальше и смотреть, что есть вокруг, ощущая, что рядом живой любящий человек, а не какой-то робот, который выполняет свои обязанности.

– Спасибо, Чэнь. Я понимаю, что для тебя это значит. – сказала Суен, а он лишь слегка улыбнулся и почти незаметно кивнул.

На втором этаже был огромный рынок, только без продавцов. Она слышала, что есть нечто подобное с названием «супермаркет», но не очень представляла, как одна какая-то организация может так беспечно разваливать тонны продуктов по полкам. В Пхеньяне она такого не видела, хотя слышала, что подобное практикуют, особенно в магазинах для иностранцев, разумеется, только за доллары. Здесь на ценниках были только юани, и вот это удивляло намного больше. Почему местные власти в Китае могут регулировать у себя такие процессы и делать возможной торговлю редкими вещами в своей собственной валюте, а в Корее – нет?

Раньше ей казалось, что свободное хождение доллара в КНДР – это какая-то вынужденная мера, без которой по каким-то очень сложным причинам вообще нельзя обойтись. Что жить без этого просто невозможно. Только так и никак по-другому. А получается, что все же это возможно, и в Китае это получается делать. В Китае значит получается, в Корее – нет. А с недвижимостью все так же? Ведь в Пхеньяне квартиру можно купить только за доллары. Здесь и это можно делать за юани?

– Чэнь, а те большие дома, которые мы видели сегодня, в них же кто-то живет? Вот, как например, в том на углу? – спросила Суен.

– Тот, что на углу, это наполовину гостиница, наполовину жилой дом. Часть этажей там для туристов, часть для местных. – ответил Чэнь.

– А когда местные покупали там квартиры, они платили долларами?

– Нет, конечно. В юанях. Доллары тут никто не примет. Конечно, это сильная валюта, и никто от нее не откажется, но платить надо только юанями… Я знаю, в Корее это немного по-другому устроено. У вас вроде есть официальная валюта – северокорейская вона. Но вот за многое платить надо в долларах. Потому что воне не очень-то доверяют. А власть в стране такая, которая вполне может мириться с тем, что воне не очень доверяют, потому что это вполне обосновано… Скажем так, лишь бы народ не бунтовал. У вас вообще много так сделано – по этому принципу. У этого и плюсы есть и минусы… Хотя, раз такой выбор был сделан самим государством, то явно минусов для обычных людей куда больше, чем плюсов.

– А сколько юаней надо платить за один доллар?

– Семь. С небольшим. Временами, бывало, по шесть. В среднем семь.

Суен помнила эту катастрофу в корейской экономике, когда вона резка подешевела к доллару. Ей тогда было всего 12 лет, но дедушка долго объяснял, какой сильный удар нанесен вредителями по народному хозяйству, что те люди, которые хранили деньги в вонах, в 6-7 раз обесценили свои сбережения. Тогда он хвалил наших вождей, что они всегда разрешали хранить деньги в долларах, потому что только так народ смог сберечь то, что нарабатывал долгим трудом. И тогда Суен очень хорошо запомнила, что перепады в курсе валюты – это зло, которое иногда случается.

– И что, этот курс все время меняется? Ты говоришь «временами». У нас, когда такое было, то это был какой-то ужас. Кого-то из правительства даже, говорят, казнили за это. А тут курс все время меняется, и это нормально?

– Нормально. Это достаточно управляемый процесс. Уж с чем-чем, а с курсом у нас власти очень хорошо справляются… Не воспринимай то, что происходит здесь как альтернативу тому, что есть у вас. Это просто разные страны, в которых есть разные законы. Само по себе это не может быть чем-то странным… Другое дело, что у вас есть отдельные правила, которые уже меняют все достаточно сильно. Как, например, возможность выезжать за границу. Ты вот, хоть и получила возможность выехать за границу, а тех возможностей, которые есть в другой стране, не получила. Как была под колпаком, так и осталась. И когда вернешься, тебя еще будут допрашивать, что ты здесь делала, и не завербовал ли тебя кто-нибудь.

– Завербовал? Но я же, кроме как с тобой, здесь даже ни с кем из местных не разговаривала…

– Зато могла. А раз возможность есть, то и причины допрашивать есть… Впрочем, и без причин вполне могут допрашивать. Чем больше власть боится за свое положение, тем чаще она будет прибегать к чему-то подобному. И в личной жизни все также. Чем больше человек опасается, что от него уйдут или изменят, тем больше будет подозревать и спрашивать об этом. Видишь, вот я, например, тебя совсем не спрашиваю о том, кто тебе нравится или с кем ты общаешься в то время, пока находишься в бараке, а не в моем кабинете.

– А на кого же мне еще смотреть, кроме тебя. Есть еще Чжун, которого я боюсь. И немолодой товарищ Тэхен, который с недавнего времени стал мне противен. Других мужчин и вовсе нет…

– Вот потому я ничего и не спрашиваю… А живи ты здесь в какой-нибудь квартире со свободным доступом на улицу, и дело обстояло бы совсем по-другому.

– Как это по-другому? – Суен подумала, что разговор уходит в плоскость их личных отношений, и с одной стороны, это сильно ее обрадовало. Они еще ни разу не обсуждали что-то, что есть между ними – просто жили, как будто это какая-то данность, которая может закончится, а может и нет. И в этом была другая стороны – не хотелось ворошить все, чтобы получить такие ответы, которые не понравятся. Ведь на самом деле она же какая-то невольница, у которой нет полноценных прав. А он большой человек на этом производстве, которые по каким-то своим причинам выбрал ее, причем выбрал будто она свободный человек. Сначала взял под свою защиту, а затем стал заниматься с ней любовью, потому что она сама того захотела. Захотела и сделала все, чтобы это случилось.

– Например, я бы мог злобно спрашивать, где ты была, если, например, я вернулся домой, а тебя там нет. Или, если ты в приподнятом настроении откуда-то приходишь, я мог бы начать спрашивать, что там такое с тобой было… Уж не говоря про то, чтобы найти где-то, например, какую-то одежду, которая бы мне показалась мужской. Или, еще лучше, чьим-то подарком… Тогда бы все было по-другому. – спокойно ответил Чэнь, большую часть времени смотря по сторонам.

Как это так он рассказывает все это, будто находится со стороны? Будто вовсе не про себя рассказывает, а своего друга или брата, которого хорошо знает и не стыдится каких-то неправильных черт. Он шутит вообще или играет с ней? Зачем он говорит такое? Ведь он же не стал бы так делать…

– Чэнь, ты ведь не стал бы так делать. Правда? – Суен приблизилась к нему и взглянула прямо в глаза.

– Ну а зачем мне тебя обманывать? Может, конечно, оно было не совсем так, как я описываю, но очень похоже к этому. Ты уж очень красива. – в его глазах была только искренность, а еще какая-то странная радость. Вроде как это не та радость, что бывает, когда тебе что-то нравится кругом, а та радость, при которой понимаешь, что получил то, что тебе действительно надо.

– Так значит тебе даже лучше, что я в таком положении? Что я не могу никуда свободно ходить или делать, что хочу. Получается, что тебе даже это лучше?

– Не то, чтобы уж совсем лучше. Но это устраивает меня куда больше, чем тот вариант, который я тебе только что описал… Поверь мне, в Китае отношения в семье еще более жесткие. И они тем более останутся такими, потому что это дело только их, и ничье больше.

В этот момент Суен заметила, как какая-то пара метрах в десяти от них начала ссориться. Парень иногда даже позволял себе немного подталкивать свою спутницу, да и вообще смотрел на нее очень сурово. Сначала она пыталась что-то отвечать, но спустя буквально пару мгновений начала только выслушивать, что он ей выговаривает… Это было именно что «выговаривает». Почти не понимая китайские слова, Суен видела, с какой ненавистью и яростью парень порицает свою девушку. А это девушка вообще его или, может быть, сестра? Если он ее старший брат, а, например, дед и отец уже умерли, то у него вполне возможно, что есть право говорить с ней очень жестко, как полагается говорить главе семьи, если она неправа. Можно было так подумать. Можно. Но это точно было не так. Ведь они начали ругаться ни с того, ни с сего. Да и в публичном месте. А все семейные вопросы подобного рода полагается решать исключительно дома.

– Ты это имеешь в виду? – спросила Суен, смотря на ссорящуюся парочку.

– Ну не совсем, но вроде того. – ответил Чэнь. – Пойдем, тут нечего смотреть. Это их дело, как выяснять отношения.

– Их дело выяснять эти отношения прямо здесь?! – для нее было очень удивительно, насколько спокойно он на это смотрит. Там вообще уже выглядит так, что парень начнет колотить свою девушку, а не просто толкать. И это происходит прямо при всех, а Чэнь делает вид, что так и надо.

Стоило подумать о том, что парень может ударить, и он в тот же миг с размаху саданул свою девушку ладонью по щеке, потом сказал что-то еще и ударил уже теперь тыльной частью ладони и намного сильнее прежнего. Девушка лишь прикрыла ладонями лицо и уставилась куда-то в пол.

– Да, это их дело. Выяснять это прямо здесь. – ответил Чэнь и, взяв Суен за руку, потянул в сторону. При этом потянул очень аккуратно и даже нежно. Ей и правда не хотелось продолжать смотреть на эту картину, тем более, что сделать она и вовсе ничего не могла. Подбежать и начать что-то кричать им по-корейски? Или на ломаном китайском, который она едва знала? А потом еще, чего доброго, вызовут полицию, которая начнет у нее спрашивать, что она здесь делает, и на каком основании находится.

Они отошли за несколько рядов, туда, где стояло множество упаковок с печеньем. Этого печенья кругом валялось в таком многообразии, что Суен начала уже было забывать про инцидент с разругавшейся парой, но тут же очнулась. А что же Чэнь думает по этому поводу?

– Милый мой Чэнь, что ты имел в виду, когда говорил «вроде того»? Ты ведь не стал бы меня так бить, как это сделал он? – спросила Суен.

– Бить – нет. Это не по мне. Я могу ударить только того, кто сильнее или хотя бы может ответить. Бить беззащитного – это не по мне… Но я бы тебе отдельно оговорился об этом. Это не по мне, потому что мне просто такое неинтересно, а не из-за того, что я считаю это неправильным. Мне неинтересно решать вопросы силой там, где силой не смогут ответить. И еще отдельно я добавлю, что бить тебя недопустимо, но вовсе не потому, что ты не можешь ответить, а потому что красоту надо беречь. И беречь от чистого сердца.

Ее очень тронули эти слова, особенно те, что были в самом конце. «Беречь красоту от чистого сердца». Она уже видела, что он делал это. Доказал это… Но почему он не хочет казаться добрым? Ему словно необходимо изображать себя злым и тяжелым человеком, каким он ведь вовсе не является. Ведь раз он может искренне любить ее, видеть красоту и любить ее своим сердцем, то он не такой плохой, каким хочется казаться. Так зачем он пытается это делать?

– Я тебя совсем не понимаю, мой милый Чэнь… Ты ведь добрый, а хочешь казаться злым. Зачем? – спросила Суен.

– Я вовсе не хочу казаться каким-то конкретным. Я лишь такой, какой есть… А то, что люди и весь мир не бывают только черными или только белыми, так это лишь свойство людей и мира, и не более того… Но уж что точно я не буду делать, так это обманывать тебя. Может быть, я не все говорю тебе, что полагается, но все, что я говорю – это правда. И она правда из уважения. Нельзя любить кого-то, не уважая при этом. Иначе это сострадание, а не любовь. Настоящая любовь всегда вмещает в себя еще и уважение.

– Так ты любишь меня, Чэнь? – ей казалось, что это самый счастливый момент за все ее время нахождения в Китае.

– Не торопись с такими вопросами. Любовь очень тяжелая вещь – нельзя просто так сдвинуть ее с места, после того как поставил. Если дорожишь ею, конечно… Хотя для того, кто не дорожит, эта вещь очень даже легка. – ответил Чэнь.

– И ты всегда так к этому относился? Всегда считал, что это тяжелая вещь?

– Конечно, нет. Когда был молод, относился совсем по-другому. Опыт ведь тоже тяжелая вещь, только в отличие от любви, опыт переставить при всем желании не получится.

– Ты совсем меня запутал… – Суен не казалось, что это так, но хотелось, чтобы объяснений было побольше, ведь она задала ему такой важный вопрос, а он не ответил. Или ответил, но не до конца. А как можно не до конца отвечать на такое?