– Любопытные какие… Далян. Этот город называется Далян. Это крупный центр рыбной промышленности, именно поэтому вы будете разделывать рыбу.

У Суен пропали все мысли про то, чтобы отдать блокнотик, когда речь шла про то, что тут действительно кругом одно море. Судьба словно приближает ее к чему-то такому, что напоминает ей отца. Непонятно только зачем. Море ведь опасно. Очень опасно.

– Здесь рядом море, да? – робко спросила Суен, но ее было почти не слышно, хотя политрук это заметил и переспросил:

– Товарищ Суен, Вы что-то сказали?

Суен кашлянула и повторила намного громче:

– Здесь есть море рядом?

– Ах море… Конечно, есть. Откуда ж еще рыба возьмется в таких количествах… Романтичная Вы, товарищ Суен. О море думаете, когда другие думают о гульбе. Вот сердце настоящего патриота. Романтическое сердце. Любящее красоту и порядок во всем. – политруку, очевидно, понравилась эта тема, но в этот момент ему что-то сказал Чжун, и он закончил. – Раз это все вопросы, то тогда к делу. Сейчас вас поделят на три группы, чтобы расселить в новом жилье. Первую группу отведу я, вторую – Чжун, третью – Чэнь.

Суен вздохнула с облегчением, когда увидела, что их группу собирает веселый Чжун. Он много улыбался девушкам, клал им руки на плечи, кому-то даже помогал с чемоданами и провожал в крайний правый подъезд со двора. И еще Суен удивило, что в ее же группе оказались и давняя подруга Енми, которая вроде бы уже отказалась общаться с ней, и Данби, которая сболтнула лишнего тогда на станции перед границей, и палкообразная девушка, блокнотик которой достался ей решением политрука. Казалось, что все они стояли где-то с другой стороны, но когда пришла пара распределяться, то оказались к ней поближе, и зашли в тот же самый правый подъезд.

Смердело внутри еще хуже, чем в проходе перед двором. Тухлятиной, а еще плесенью. Собственно, плесень была вообще везде: на стульях, койках, стенах, потолке, отдельно лежащих предметах. Просто везде и повсюду. Она знала, что такое бывает особенно в прибрежных городах, но не представляла, что это настолько всеобъемлюще. И что это когда-то придется увидеть вот так в живую.

Мало того, ведь все это помещение было одним большим бараком с двухярусными койками, которые шли в несколько рядов. В дальнем конце виднелся какой-то проход, откуда выглядывали несколько раковин – очевидно, что это какое-то подобие туалета или, может быть, душевой. Белье на койках было скручено улиткой вместе с матрасом к изголовью, и по краям тоже виднелось что-то почерневшее или обгорелое. В итоге оказалось, что это тоже куски плесени.

– Здесь 60 мест. – заявил Чжун. – Вас 55 человек, и на всех хватит. Даже сможете выбрать, какие будут поудобнее. В дальнем конце прохода – туалет с душем. Принимайте, когда хотите. Правило здесь действует одно – делать можно все, что не противоречит китайским законам, который, в частности гласит, что в спальном расположении запрещено находиться в рабочее время. Иначе говоря, пока идет рабочий день, здесь никого не должно быть. Рабочий день начнется через 4 часа, так что у вас есть время отдохнуть и привести себя в порядок.

Несколько подкупало, что такое должностное лицо в Китае знало корейский язык и достаточно хорошо всем все объяснило. Правда, работать сразу после такого пути как-то не очень хотелось. Все-таки они долго ехали, потом еще эти построения… И когда же это начинается рабочее время, если сейчас еще вечер, а через четыре часа уже надо быть на месте?

Очень быстро он удалился, видимо, тоже готовиться к следующему трудовому дню, а девушки стали располагаться. Суен выбрала себе место, находящееся поближе, не стремясь выбрать что-то удобнее или комфортнее. Ей просто хотелось побыстрее сориентироваться и отдохнуть. И оказалось, что очень не зря. Потому что мест всем не хватило…

Девушек ведь действительно было 55 в этом бараке. Они даже два раза заново пересчитались и убедились в этом. Но пятерым коек не хватило. А все потому что таковых было не 60, как сказал китайский начальник, а 50, то есть 25 двухярусных конструкций. Это тоже сосчитали почти сразу.

Это казалось какой-то глупой ошибкой, но помимо всего прочего, где-то ближе к началу послышались крики и какое-то подобие свалки. Несколько девушек явно не выдерживали. Кто-то из них не получил места, а кто-то просто устал и не захотел слушать претензии, и очень скоро дерущихся пришлось разнимать.

Суен заметила среди них Енми, свою старую, хоть и не очень любимую подругу еще со школы. Видимо, она хотела взять себе место получше – то, что с самого края в углу и при этом достаточно далеко от туалета. И по этой причине не получила никакое. Очень на нее похоже, конечно – не получить ничего, надеясь получить больше положенного. Но все же, это неправильно.

Суен подошла к ней и схватила за плечи:

– Енми! Это я!

Енми немного подергалась, продолжая чем-то угрожать стоявшей перед ней девушкой, а потом развернулась к Суен:

– Чего тебе? Стукачка вшивая. Опять выслуживаешься? Не волнуйся, тебя сейчас никто не видит.

– Да перестань! Я хотела предложить спать со мной… Со мной на одной койке. Мы поместимся, если ляжем валетом.

Енми показалось это очень странным. Она хотела было ответить что-то еще более грубое, а может даже и ударить, но все это больше удивило ее, чем разозлило.

– Зачем тебе это? Боишься, что одну все равно сгонят? Так? Поэтому предлагаешь?

Несколько девушек пялились на Суен во все глаза. Было видно, что они еле сдерживают себе от того, чтобы что-то сделать ей. Может, схватить. Может, ударить или обозвать. В их глазах была неподдельная ненависть. И было уже даже не до конца понятно, то ли они такие злые из-за инцидента на платформе перед границей, то ли из-за блокнотика Хеллоу Китти. Но, очевидно, что удерживало их всех исключительно факт того, что случись что-то с Суен, и политрук накажет их всех самих строгим образом. Почему-то этот факт теперь казался Суен каким-то непреложным – ее не трогают именно по этой причине, а не по какой-то другой. Они просто боятся последующей кары и не более того.

А это значит, что они все искренне считают Суен неправой в том, что она сделала. Что они расценивают это как «стукачество» как только что назвала это Енми. Что у них нет мыслей о долге, верности партии и вождю или вере в социалистическую справедливость. У них всего этого нет, а есть только страх перед неизбежным наказанием. Все это стало для Суен настолько прозрачным и понятным, что она тут же потеряла всякое желание уговаривать:

– Как хочешь, Енми… Я просто хотела как лучше.

Суен пошла обратно. Не хотелось верить, что мир целиком состоит из таких людей, но если это так, то самое глупое, что можно было бы сделать, так это просто закрывать на это глаза. Она чувствовала, что взрослеет. Что ей не хочется уже быть просто такой правильной, как раньше. Что «правильность» это что-то другое. Намного более сложное и далеко не всегда доказуемое.

И сейчас во что бы то ни стало, захотелось наконец разобраться с блокнотиком. Его надо вернуть… Очень быстро Суен высмотрела палкообразную девушку, которая все это время сама наблюдала за ней. Может быть, ей самой хотелось подойти за блокнотом, а, может быть, это был просто интерес человека, который хочет видеть, что теперь происходит с чем-то дорогим ему.

– Меня зовут Суен. – это был первое, что смогла выдавить из себя Суен, потому как та обида, которая с каждой минутой накатывала на нее все сильнее и сильнее, застряла как ком в горле. – У меня твоя вещь, и я хочу тебе ее вернуть.

Палкообразная поначалу ничего не могла ответить, но смотрела при этом очень подозрительно:

– Хочешь отдать, так отдавай.

Суен в тот же момент протянула блокнотик.

– Если ты издеваешься, то я тебе зубы выбью, и никакой политрук… – грозно сказала палкообразная, видимо желая показать то ли силу, то ли ненависть, но закончить не успела.

– А если ты его сейчас же не возьмешь, то я его порву! – ответила Суен. Эти слова словно холодная вода из ведра откатили ее собеседницу, и это несколько облегчило ту тяжесть в груди, которая нарастала в Суен. Все же до чего глупы и низки некоторые люди. И как мерзки бывают их мысли. Мало того, они ведь и про других также думают. А как была неправа Суен, когда про других думала, что они также преданы справедливости, как и она сама. И что вот суженого себе выбирает она тоже только исходя из этого – есть ли у него справедливость, а не что-то еще…

– Ну раз так, то давай… – хмуро ответила палкообразная и забрала блокнотик. Подержав его немного в руках, раскрыла и начала листать там что-то, а Суен отвернулась и пошла к своей койке.

– Эй, Суен. – позвала ее снова палкообразная, и Суен обернулась. – Спасибо тебе, Суен.

Суен заметила, что все же это было от чистого сердца, и как сильно изменились при этом глаза у этой девушки. От этого немного полегчало. Суен не определилась, что на это ответить, а потом и вовсе подумала, что слова уже не нужны, потому просто кивнула. Все же, даже на таких людей справедливость оказывает влияние.

***

Спалось буквально на раз-два, то есть глаза закрылись, и почти тут же кто-то прокричал «Подъем». Суен бы подумала, что это кто-то просто зло пошутил, но все кругом в этот момент лежали на кроватях и явно сколько-то спали перед этим. Правда, оказалось, что прошли те самые четыре часа, которые им отводили на сон.

Спать хотелось не сказать как. Будто вообще никакого сна сегодня и не было. Хотя это, наверно, уже не сегодня. То было вчера, а теперь уже новый день. С другой стороны, хоть больше становилось понятно, почему здесь платят целых 300 долларов в месяц. И, даже несмотря на все эти тяготы, подобная сумма, которую можно будет потратить дома, все же грела больше, чем невзгоды на новом месте.

Все медленно потянулись умываться. За ночь Суен была там один раз, и уже тогда задавалась вопросом, как все 55 человек будут умываться в 8 раковинах. Она уж слышала про то, что в Китае народу побольше, и чем от этого и места поменьше, но не представляла, что это может выражаться вот таким образом.

Пробившись только чтоб дотянуть руки до крана, Суен ухватила немного воды и аккуратно умыла ей лицо. С виду казалось, что этого даже хватило, особенно после того, как вчера поливало с неба. Неплохо было бы еще почистить зубы, но после посещения ею туалета почти сразу же кто-то начал активно созывать всех во двор на построение.

Во дворе все освещение продолжало исходить лишь от фонарей. Солнечных лучей и видно не было, и, очевидно, оно еще и не вышло из-за горизонта. Зато закончился дождь. И вроде как это даже обнадеживало, что окружающее пространство хоть немного обсохнет, но на деле стало просто больше вонять. Причем намного более смрадным запахом.

Построил всех, разумеется, их же политрук, и в какой-то момент Суен даже показалось, что он сам слушается китайцев Чжуна и Чэня, а не ведет себя на равных, как это представлялось вчера. Чэнь периодически указывал ему что-то, после чего Тэхен начинал переставлять девушек и выделять из них отдельные группы. Собственно группы всего получилось три: первая самая большая, включая Суен, которую распределили непосредственно на саму разделку рыбы, вторая – раза в два меньше первой, которой надо было разгружать, загружать и перевозить рыбу, и третья – всего человек на десять, которым надо было собирать ошметки от разделки и убирать после того, как свою работу сделала первая группа.

В третьей группе оказалась и Енми. Она выглядела еще более уставшей, чем все остальные. Ее глаза смотрели не злобно, как это еще было вчера, а очень подавленно, будто ей уже нечего терять. Ведь предлагала же ей Суен спать с ней на одной койке, вот зачем отказалась, да еще так грубо.

***

Оказавшись в цехе, где первой группе предстояло работать весь день, Суен подумала, что все еще не так плохо, как могло показаться. Да, кругом было, конечно, весьма мрачно и депрессово, но все же это был обычный рабочий цех по разделке рыбы, где, понятное дело, пахло одной только рыбой и ничем больше. Собственно, может, по этой причине и не несло тем смрадом, что был на улице, потому что его перебил именно рыбный запах. Как бы то ни было, но это выглядело вполне естественно.

В цехе уже было пять девушек, видимо, оставшихся еще со старой группы, которые показывали, как надо разделывать туши, что потом с ними делать и куда складывать отходы. Работа казалась достаточно простой: вырезать кишки и ряд схожих внутренностей, отрезать голову и плавники, а затем целую готовую тушку складывать в синюю корзинку, а все остатки – в красную. Эти корзинки у них должна будет забирать третья группа и разносить дальше по нужным отсекам. Все, конечно, достаточно однобразно и монотонно, но у Суен не было сомнений, что очень быстро она свыкнется с этим, и дни будут пролетать сами собой. Так глядишь, уже и домой все отправятся с честно заработанными денежками.

***

Где-то через две недели подобных работ Суен встретилась глазами с Енми, которая пришла забирать у нее красную корзинку. Енми выглядела уже не просто удручающе, она была подавленной, с руками, которые тряслись при каждом движении.

– Что с тобой, Енми? – спросила Суен, перестав надрезать тушу и положив ее вместе с ножом на стол.

– Тоже, что и с тобой будет. – с куда меньше злобой, чем раньше, ответила Енми. – Что и со всеми нами будет.

– Да почему ты такая злая все время?

– Я на тебя посмотрю, когда тебя будут лапать, когда захотят. – Енми забрала корзинку и быстро ушла прочь.

Это было очень странно. Что значит лапать? Кто-то домогался ее что ли? Тут же кругом одни девушки. Или это тот страшный китаец? Больше некому. Неужели это Чэнь? Неужели он позволяет себе то, что только могла она подозревать еще в самом начале? Он правда очень грозно смотрел на девушек. Видно, что он привык брать себе то, что считает принадлежащим ему. Как же это мерзко! И что? Неужели, раз такое дело, Енми не может пожаловаться нашему политруку?