Будет преувеличением сказать, что поэма – самый популярный из литературных жанров. Некоторые критики даже считают: поэма сегодня переживает пору упадка. Но вот поэмы Юстинаса Марцинкявичюса в Литве читают многие. О них спорят. И, начиная с самой первой, упорно ставят театры. И спектакли собирают полные залы.
Одну из поэм я уже цитировал; она названа по имени героя – «Донелайтис». Спустя двадцать лет после ее появления задаю автору банальный вопрос: помнит ли он, как писал это произведение?
Но Марцинкявичюс, похоже, рад вопросу. Рад возвратиться в молодость, в те неповторимые дни, когда многие из его знаменитых вещей были только задуманы.
– …Это, как кажется всегда, вышло почти случайно. Лето 1964 года. Я отдыхаю в Паланге. И вот однажды решил проехать оттуда в бывший Тольминкемис. Путь для меня новый, к тому же неблизкий. Стоят чудные, последние уже дни августа. Еду по Куршской косе и все время повторяю с детства знакомые строчки. Когда наконец попадаю на место, уже вечер, солнце идет к закату. Совсем легко переношусь на двести лет назад… А потом, вернувшись в Вильнюс, я готовился вместе с товарищами к юбилейным торжествам в честь двухсотпятидесятилетия Донелайтиса. Тогда-то мелькнула мысль: почему бы не сделать свое выступление в стихах? Писал легко – в основном о том, о чем думал в тот августовский день… Потом уж понял: получилась поэма. Две главы из нее действительно прочел на юбилейных заседаниях – в Москве и Вильнюсе.
Повторяю вслед за Марцинкявичюсом: «получилась поэма». Ну а почему, собственно, не стихотворение? Он не раз признавался в статьях и интервью, подтвердил и сейчас:
– Для меня поэма не просто литературная форма – способ мышления и способ восприятия мира.
Литературоведы любят писать о «традициях и новаторстве». Только в их исследованиях проблема нередко выглядит скучной, тривиальной. Но вот, слушая Марцинкявичюса, ловлю себя на мысли: а ведь он, в сущности, продолжил одну интереснейшую традицию Донелайтиса. Великая поэма родилась из стремления автора поделиться с соплеменниками своей горькой тревогой за судьбу всего литовского: родилась в живом общении тольминкемисского пастора с прихожанами. Импровизировал и Марцинкявичюс. Только он уже говорил о Донелайтисе. Это был диалог с народной памятью, с современниками, с самим собой. Автор пытался понять феномен Донелайтиса. Понять, откуда, как возник этот «самый глубинный корень литовской литературы».
Где начало твое?
Не там ли, где слова начало?
Но где же слова начало?
Там, где человека начало.
А где человека начало?
Там, где поэта начало.
А поэта рождает земля.
Корни поэта – в тебе и во мне.
Обнажим же их.
Телом, сердцем прильну
К небольшому кусочку планеты
по имени Летува.
Он сам заговорил о традициях Донелайтиса в родной литературе. О миссии художника, которая так очевидна для всех, кто пришел в искусство после автора «Времен года».
– Судьба литературы небольшого народа особенно трудна. Она воспитывает человека, выполняет эстетические задачи, но она и защищает народные корни.
– Опыт Донелайтиса уникален. Он первым доказал: при опасности физического исчезновения народ создает в литературе свой голос.
– Если уж все-таки говорить о себе… поэма о Донелайтисе открыла мне путь к другим историческим вещам, иначе вряд ли бы они появились. Именно тогда понял непреложность истины: история не уходит, она продолжается в нас, прошлое и сегодняшнее связаны между собой прочнее, чем кажется. Вот главная тема поэта.
Потом снова пришел юбилей Донелайтиса. Его 275-летие! И снова Марцинкявичюс думал об уроках поэта:
– Основой нравственности, утверждает он, является национальное достоинство. Национальное достоинство можно назвать пашней, на которой веками трудились наши праотцы и отцы… Если человек сам отказался от этой почвы или же был вырван из нее, то он теряет свой нравственный смысл…
Пришло время счастливое и трудное для Литвы. Время возрождения, обновления, которое не все поняли одинаково. Время Саюдиса – Литовского движения за перестройку. Донелайтиса вспоминали тогда часто. Когда снова взвивались над древними замками трехцветные национальные флаги. Когда вся республика обсуждала закон о новом статусе литовского языка. Когда возвращались верующим отнятые у них храмы… Время потребовало мужества и твердости.
– Не знаю, – говорил тогда Марцинкявичюс, – заметил ли кто-нибудь, что последнее слово «Времен года» на литовском языке: будем крепиться. Хочу вместе с поэтом повторить его сегодня: будем крепиться, защищая свою землю, язык, историю и культуру, будем крепиться, защищая свои реки, озера и леса, будем крепиться, защищая в человеке доброту, справедливость, честность, божественность. Будем крепиться, ибо это нам пророчит своим последним словом наша библия – «Времена года». И не будет нам отдыха. Великое утешение для нас и великая поддержка, что в этом вместе с нами будет и наш Кристионас.
Он подарил мне когда-то отдельное издание поэтической драмы «Мажвидас». Почему именно эту книгу? Перечитав ее, понял: Марцинкявичюс опять имел в виду непрерывность истории. Проблемы, волновавшие героя драмы, через два столетия мучили и Донелайтиса. Мажвидас родился и вырос в Великом княжестве Литовском, бежал в Пруссию, чтобы исповедовать запрещенное на родине лютеранство; окончил Кенигсбергский университет; затем до конца своих дней служил пастором в небольшом местечке Рагайне. Жизнь Мажвидаса была полна тяжких испытаний, но все-таки главным в ней стало издание в 1547 году первой литовской книги. Одна обложка соединила «Катехизис», букварь, по которому литовские малыши теперь могли учиться родному языку, и одиннадцать церковных песнопений с нотами…
Я отыскал фотографию той книги и опять думал об иронии истории: издание, так много значившее для развития литовской письменности и культуры, появилось не в Литве, а в Пруссии – только потому, что здесь считали необходимым пропагандировать христианство на родном языке народов.
Нет, не зря героями современного поэта стали Мажвидас и Донелайтис. Он увидел не только внешнее сходство судеб (оба пасторы, учились в одном университете, служили в прусской провинции). Важнее было единство цели, ради которой один как бы пошел по живому следу другого.