За четыре дня до смерти, в больничной палате, один из больших мастеров перевода – Лев Гинзбург – диктовал на магнитофон слова, которые у него уже не было сил записать:
«Мне понадобились десятилетия, чтобы понять: перевод – это обмен жизнями. Ты целиком отдаешь свою жизнь автору, но взамен берешь его жизнь. В этом и состоит, наверное, тайна перевода».
Потом, посмертно, был опубликован роман-эссе Льва Гинзбурга; роман по-своему удивительный: мысли о переводе образуют там одну из главных сюжетных линий. «Я убежден, – пишет автор, – что каждый перевод не может не содержать в себе внутренней темы, которую привносит в свой труд переводчик, нет перевода без «сверхзадачи».
Какая же «сверхзадача» была у переводчиков Донелайтиса?
С начала девятнадцатого века его стихи зазвучали на разных языках. Не говорю о переводах на немецкий в Пруссии – «Временами года» заинтересовались в Латвии, Польше, Чехии, России… Переводы преследуют цель знакомства одного народа с другим. Но знакомство может легко оборваться: обменявшись рукопожатием, люди идут дальше, каждый своим путем. Однако к Донелайтису обращаются новые и новые поколения. Вот издания последних лет: Мюнхен и Лейпциг, Лос-Анджелес, Будапешт, Тбилиси, Рига… Японский профессор И. Мурата ради Донелайтиса учит литовский – это уже стало почти традицией переводчиков «Времен года». Международная ассоциация литературных критиков называет литовского поэта среди двухсот сорока классиков литературы от античности до второй мировой войны.
Народы тянутся друг к другу, чтобы друг у друга учиться. Донелайтис любил учить. Считал это своим долгом. Не уставая, повторял простые и вечные истины, которые веками формулировал его народ.
Недавно прочел: «Имя Донелайтиса можно… часто услышать в сорбских селениях». Удивительна эта встреча во времени и в пространстве! Сорбы (лужичане) – маленький славянский народ в Германии. Популярность здесь Донелайтиса, конечно, определена общностью судеб: сорбы входили в состав Пруссии; узнали, как и литовцы, что такое национальная спесь одних и национальная приниженность других. Наверное, когда они читают теперь «Времена года», думают: «Это и о нашем прошлом».
По-прежнему сквозь барьер перевода завораживает не понятная сразу, грубоватая красота его речи.
Вот несколько неожиданное свидетельство тому. История создания и исполнения кантаты немецкого композитора Райнера Кунада «Времена года». Премьера состоялась в Дрезденской филармонии. Партию Донелайтиса исполнял знаменитый певец Петер Шрайбер. В течение двух лет артист приближался к своему герою. Как понял его? Вскоре после премьеры с Петером Шрайбером беседовал литовский журналист Ляонас Стяпанаускас:
– Были такие моменты, когда просто мурашки по телу… И все потому, что Райнер Кунад нашел единственно верный путь – использовал простоту языка подлинника. Он сам мне однажды сказал: давайте вернемся к простоте…
Никогда не предсказать эту (особую) жизнь книги.
«Магнит» Донелайтиса притягивал разных поэтов.
Есть сведения, что «Времена года» с восторгом читал Гёте. А Мицкевич увидел в поэме «истинную картину литовских народных обычаев».
В Латвии одним из переводчиков «Времен года» был Ян Райнис, в Грузии – Григол Абашидзе, на Украине – Павло Тычина.
В начале нашего века энтузиастом нового русского издания Донелайтиса стал Горький. Лучше многих он понимал: мировой культуре противопоказана национальная ограниченность – у культуры разные корни, но одно небо. Горький начал выпускать сборники, посвященные литературе народов, входивших в состав Российской империи. Литовский сборник был задуман им широко и интересно. Над переводом Донелайтиса работал Вячеслав Иванов. Увы, книга была выстрадана, выношена, но не успела родиться.
Сохранился довольно большой отрывок из ивановского перевода «Радостей весны». Читая сегодня это талантливое, поистине музыкальное переложение Донелайтиса, я думал: что нашел для себя во «Временах года» Иванов? Может быть, увидел общее у Донелайтиса с древним эллинским культом Диониса, которым многие годы занимался, – тот же вселенский размах, та же естественная мощь… А может быть, обнаружил у литовского поэта как раз то, чего не было у него самого? Исступленную верность своему народу на всех его путях. Большой поэт, Вячеслав Иванов прошел жизнь одинокой загадочной тропой: был одним из теоретиков русского символизма, увлекался славянофильством, Ницше, в начале двадцатых годов стал ректором Бакинского университета, заместителем наркома просвещения Азербайджана, потом уехал в Италию, принял католичество. Умер забытым, тоскуя о русской речи.
А переводить «Времена года» на редкость сложно. «Гекзаметр Донелайтиса, – пишет тонкий знаток литовской культуры Лев Озеров, – при буквальном переводе на другой язык… теряет в естественности. Это глыбистая краюха хлеба с поджаристыми краями, шершавая, ноздреватая. В чем трудность?»
Один из ответов на этот вопрос дает Алексей Зарицкий. Он долгие годы переводил «Времена года» на белорусский. «Слова и строки в его поэме уложены, как кирпичи в здании, воздвигнутом искусными каменщиками. Каждое слово в поэме на своем месте и кажется совершенно незаменимым».
Любопытно: ключ к классическому созданию чужого народа помогает найти собственная классика. «…Я начал терять веру в успех и даже собирался отказаться от перевода, решив, что он для меня непосилен, – рассказывал А. Зарицкий. – Тогда, отложив эту работу, я внимательно перечитал «Новую землю» Якуба Коласа, мою любимую белорусскую поэму, которая в нашей литературе занимает такое же большое и почетное место, как в литовской «Времена года» Донелайтиса». Разный материал. Разные эпохи. Разные творческие приемы. Но – «жизнь народа течет через эти поэмы широкой рекой». Это течение создает народный язык, значит, надо смелее пользоваться им, понял вдруг переводчик…
Я процитировал сейчас давнюю статью Зарицкого в «Дружбе народов». Позже, прочитав мои заметки, Алексей Александрович прислал мне письмо, подробно рассказав о своем пути к Донелайтису. В 1981-м он снова вернулся к переводу «Времен года». Отбросил подстрочник. Медленно, долго перечитывал поэму с литовско-русским словарем в руках. «Как и вы, я часто думал о том, что «Времена года» слагались постепенно, естественно – из проповедей, с которыми пастор Донелайтис обращался к прихожанам». Но, с другой стороны, писал Зарицкий, «естественность этой поэмы настолько органична, что она воспринимается как подлинное творение не человеческого разума, а самой природы, как река, лес, плывущие облака». Встретившись с произведением подобной силы, литератор, кроме потрясения, испытывает нередко еще одно чувство. Алексей Александрович признался, что вспомнил Пастернака:
Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.
С некоторыми из переводчиков Донелайтиса я познакомился, подружился. Расскажу о недавних встречах.
Март 1988-го. Москва. Молодой армянский поэт Алгис Оганесян читает мне свои стихи. Невольно спрашиваю: откуда у него имя, столь похожее на литовское? История оказалась по-своему необычной: родители Алгиса долго не могли договориться, как его назвать, а потом образовали имя по начальным слогам двух других имен – разумеется, армянских. «Но… – он делает паузу. И темпераментно добавляет: – Тут был знак судьбы. Литва навсегда стала моей любовью». Естественно, задаю следующий вопрос: знает ли он творчество Донелайтиса? Тут же вижу, как загораются глаза моего собеседника: не только знает – оказывается, переводит поэму на армянский вот уже несколько лет!
Мы говорим о Донелайтисе почти до утра. На прощание дарю ему прекрасное издание «Времен года», выпущенное несколько лет назад в Вильнюсе. Алгис радуется, как ребенок, получивший долгожданный подарок.
Паулис Калва, 1919 года рождения, живет на хуторе недалеко от Елгавы, латышский поэт и переводчик, бывший узник сталинских лагерей: номер К-240. (Его забрали в 51-м, взяли прямо из школьного класса. Стоял у доски, объяснял своим ученикам новый материал. Оказалось, что он «буржуазный националист». Те годы определили многое в характере Калвы и в его взгляде на мир: «Как и Донелайтис, я пессимист».)
Подобно многим другим поэтам (тому же Зарицкому), он переводил «Времена года» трижды. Я думаю, здесь не просто совпадение творческих поисков – закономерность, которую, кстати, Калва хорошо объяснил мне на собственном примере.
«Начал почти мальчишкой – студентом филологического факультета Рижского университета. Незадолго до этого я прочел впервые Донелайтиса – один из наших преподавателей, литовец, привез книгу, приехав из дома. Я стал читать во время лекции, да так и не смог оторваться. По-моему, все переводы поэмы (по крайней мере, те, что известны мне – русские, немецкие, мои – латышские) слабы. Переводы не могут передать уникальность произведения, его редчайший в мировой культуре сплав: суровость, монументальность соединились здесь с чуть неправильным, волшебным, кажется, совсем “не из литературы” языком… Тот, первый, перевод пропал в войну в издательстве. И наверное, это хорошо. Сегодня мне было бы за него стыдно. Я сам был тогда как белая чистая страница… Поверите ли? По-настоящему понял Донелайтиса в лагере: дело даже не в том, что общие страдания объединяют и с человеком, и с книгой; грубо и бесспорно приближаются к тебе “вечные” понятия – жизнь, смерть, народ… Мы рубили там лес, а когда оставались силы, представьте себе, даже говорили об искусстве; одним из моих лагерных товарищей был Лев Николаевич Гумилев – сын великих русских поэтов и сам выдающийся ученый.
Второй раз принялся переводить Донелайтиса, когда вернулся в Латвию. Работу по специальности не дали, посоветовали: иди на болото, копай торф. Весной, летом, осенью бродил по болотам, полям, а зимой сидел дома. Тогда и вспомнил о “Временах года”. Между прочим, в одну зиму меня хотели выселить из городка, где я жил, как тунеядца. В горсовете однажды спросили: “Чем же вы заняты, если не ходите на работу?” Честный ответ немало насмешил блюстителей порядка: “Перевожу литовского классика Донелайтиса”. Но, на удивление мне самому, мою книгу все-таки издали – в 1963-м, накануне юбилея поэта. Почему через двадцать с лишним лет я снова потянулся к “Временам года”? Показалось, Донелайтис может много сказать сегодня латышам: у нас возникли схожие проблемы – ассимиляция, попытки сохранить свой язык и культуру. Рукопись сейчас в издательстве, должна выйти в серии “Литературные памятники мира”. И опять волнуюсь: каким получился этот третий мой опыт по переводу Донелайтиса?»
В 1886 году известный русский языковед Александр Александров замечал в своей диссертации, посвященной «Временам года»: «Если бы Донелайтис написал свое произведение на одном из великих культурных языков, он был бы признан одним из первых среди великих писателей». Такому признанию и помогают переводы.
Уже упоминал: в дни второй мировой войны переводить Донелайтиса начал Давид Бродский. Он был человеком большой культуры – в течение многих лет находил радость творчества в том, чтобы «растворяться» в чужих строчках – Т. Шевченко, И. Франко, О. Туманяна, П. Глебки… Но перевод Донелайтиса, конечно, был его главным трудом. Наверное, душе Бродского отвечала философичность «Времен года», строгая логика, которая по-своему охватывает страсти жизни. Не случайно в те же годы он перевел и поэму Гёте «Герман и Доротея».
После смерти Бродского его вдова подарила Литературному музею Литовской ССР три разных рукописных варианта перевода, а их было больше. Я сравнивал потом опубликованные варианты; поражался: предыдущая редакция была другой, отличалась от последующей, но казалась не менее интересной. Конечно, видишь и четкую закономерность правки. Уточнялись не просто отдельные строчки – понимание философии автора.
Перевод расходился по стране, а он начал все сначала. Появились одобрительные рецензии. В это время Бродский выучил литовский язык. Он очищал перевод от случайных, пусть и эффектно звучащих фраз. В переводе любил больше всего не себя, а оригинал.
Автор и переводчик меняются жизнями? Между первым и последним вариантом его перевода «Времен года» – более двадцати лет.
Готовя издание к юбилею Донелайтиса, Бродский писал: «Теперешний текст я вправе считать окончательным». Переводчик поставил наконец точку, подвел итог. Два года спустя его не стало.