В юности редко вспоминаешь о связи времен. Как-то не до того. И лишь осознав однажды бесспорную конечность собственного пребывания на земле, открываем для себя непрерывность жизни человечества. Начинаем тогда всматриваться в прошлое. Сопоставлять, или учиться, или даже спорить с теми, кого уже нет.
Связь времен… Интереснее всего разглядеть ее в конкретной человеческой биографии. Вот и хочу сейчас подробно рассказать об одной из судеб, которые определил Донелайтис. И не хочу спешить. Вспомню не только самого человека, но и свой путь к нему, к урокам его жизни.
Ищу Витаутаса Урбанавичюса по всему городу. В институте истории, где он работает, говорят: отпуск! Дома телефона у него нет. Друзья отвечают: в отъезде. Но никто не знает, когда он возвратится. Наконец узнаю: Урба-навичюс сейчас в маленьком селе на западе Литвы.
Село называется Скирснямуне. Зачем еду туда? Смешно: документальный портрет Донелайтиса, который Урбанавичюс сделал под руководством своего учителя знаменитого профессора Герасимова, давно напечатан в книгах и журналах. О том, как создавался портрет, рассказано в статьях и интервью. Да и вообще с тех пор прошло уже пятнадцать лет.
Но чувствую: эта поездка необходима мне. Я шел «по следам Донелайтиса». Встречался и с литературоведами, художниками, поэтами, композиторами – всеми, кто в тусклом наслоении лет старался рассмотреть черты этого человека. Я тоже хотел представить не только его быт, уже исчезнувший на развалинах истории, – хотел представить жизнь души. А ведь Урбанавичюс восстанавливал по черепу лицо Донелайтиса. Конечно, это походило на чудо, но ведь самая современная методика совершения подобных чудес не поможет, если не попытаться понять человеческую личность.
– Западная Литва, Жемайтия, – говорит сосед по автобусу.
Сразу вспоминаю, что предки Донелайтиса были выходцами именно из этих мест. Смотрю на холмы, перелески, реку, которая, поблескивая, петляет недалеко от дороги.
Думаю об истории чужого народа: она промелькнула меж этих холмов и тоже растаяла, как бы растворилась в Немане, оставив в памяти поколений только самые важные крупицы.
Урбанавичюса я не застал и в Скирснямуне. Дом, где живет мать Витаутаса, то ли ремонтировался, то ли перестраивался.
– Уехали в район, – неопределенно машет рукой человек, распиливающий доску. – Вернутся к обеду.
Отправляюсь смотреть село. Нет, оно далеко не маленькое. Многие улицы причудливо, но совсем не хаотично расположены возле горы, поросшей лесом и садами. На горе – тоже улочка. Там нахожу новое двухэтажное здание с вывесками сельсовета, почты и сберкассы. Рядом – старый каменный костел. Передо мной, бесспорно, центр села. Но, погуляв по Скирснямуне, вскоре понимаю: тут имеется еще один центр. Первый находится на горе, второй – в низине. И в конце концов, как горные реки стекают в долину, все дороги в Скирснямуне сходятся к этому второму центру.
Удивится ли читатель, услышав, что таким вторым центром является в Скирснямуне кладбище? Да, кладбище… Оно не прячется на окраине, не скрывается от глаз прохожих. Мимо кладбища дети бегут в школу, порой здесь увидишь влюбленных. И это не кажется оскорбительным для памяти умерших. Их родственники приходят сюда не только в особые дни поминовений – просто в свободный часок, когда человеку хочется отвлечься от забот дня, уйти мыслями в прошлое.
На кладбище передо мной открылась история многих поколений жителей Скирснямуне. Она была написана и на простеньких, и на дорогих надгробьях, написана на незнакомом мне языке. Фамилии часто были одними и теми же, даты – разными. Между датами стояло тире, которое вбирало в себя жизнь человека.
Я бывал на многих кладбищах и, как все люди, о многом там передумал. Но, пожалуй, нигде, никогда, кроме как на этом кладбище в Скирснямуне, меня не поражала так резко одна мысль: смерть нельзя прятать, стыдливо скрывать. Это прежде всего нужно живым. Тут нет пессимизма, тут естественная потребность человеческого духа: помнить о тех, кто еще недавно был с нами. Ведь так легко забываются в суете слова, интонации, взгляды.
Нам необходимо также суровое напоминание: и на твоем календаре рано или поздно будут перевернуты последние листы; может быть, это произойдет не скоро, а может, уже завтра; так живи достойно и спеши делать добро.
Урбанавичюс не удивился. Знал от жены и о том, что я приеду, и о цели приезда. Я знаю о нем гораздо больше – кроме многочисленных статей, прочитал накануне справку «Урбанавичюс Витаутас» в «Литовской энциклопедии». Он не выглядит на свои сорок восемь лет. Худощав, строен. Возраст выдает седина.
– Я тут и за архитектора, и за прораба, и за строителя, – весело говорит Урбанавичюс.
А потом показывает мне стройку, потом мы обедаем, гуляем по селу. Вечером Урбанавичюс провожает меня на автобус. Мы проговорили полдня. В наших разговорах перемешалось многое – жизнь Донелайтиса, его портрет, сделанный Витаутасом, история села Скирснямуне, перестройка старого дома… Все это неожиданно оказалось связанным между собой. Но, пожалуй, больше всего говорили о том, что Урбанавичюс называет «приливами и отливами времени».
Эти приливы и отливы он почувствовал рано. Был еще студентом исторического факультета Вильнюсского университета, когда начал работать в музее реставратором. Чинил часы, «омолаживал» находки археологов. Урбанавичюс чувствовал ход времени осязаемо – по рытвинкам на оружии, с помощью которого люди когда-то решали свои казавшиеся неразрешимыми споры; по трещинам на кувшинах и вазах, которые были свидетелями так быстро промчавшихся праздников. Приливы и отливы… Время стирало память почти обо всем, что было на земле, но иногда оно возвращало человечеству крупицы. Учась на пятом курсе, Урбанавичюс уже заведовал реставрационной мастерской. Вскоре он поехал на специализацию в Москву – в лабораторию пластической реконструкции, которой руководил Михаил Михайлович Герасимов.
Чем заворожили его открытия московского профессора? Может быть, новой возможностью победить время. Оказывается, кости сохраняют информацию о внешности человека; это-то и доказал Герасимов. «Его труды я читал, как стихи». А еще он подолгу рассматривал портреты, которые делал Герасимов: они не просто воскрешали людей – часто помогали восстановить историческую истину. Так, например, произошло, когда Герасимов сделал портрет гениального Рудаки. Ученый прояснил страшные детали, затерявшиеся в веках: враги ослепили поэта, одновременно выбив ему зубы. Благодаря работе Герасимова было разрешена загадка захоронения Шиллера. «Точно стихи» и… детектив, читал Витаутас рассказы о том, как Герасимов создавал портреты Тимура, Ивана Грозного.
«Высок подвиг ученого, ломающего старые, отжившие, ложные концепции и утверждающего новые. Герасимов сделал большее: создал это новое почти на пустом месте». Так писал о Герасимове Я. Голованов. Открытия профессора располагались на перекрестке наук – анатомии, антропологии, археологии. Когда Урбанавичюс пришел в лабораторию Герасимова, тот поставил условие: прежде чем начать занятия, нужно изучить анатомию, судебную медицину, рисование, криминалистику…
Не просто освоить груду учебников. Гораздо труднее во все времена выбрать цель в жизни: она ускользает, пропадает в потоке мелочей. Урбанавичюс рано определил свою цель; портрет Донелайтиса был главным шагом на этом пути.
Про память говорят, что она учит, но это относится не ко всем людям. Надо еще уметь учиться. Урбанавичюс оказался хорошим учеником.
Давно известно: есть общие идеи времени. Они, что называется, носятся в воздухе, овладевают разными людьми, хотя те часто понятия не имеют друг о друге. В последние десятилетия такой общей идеей стала мысль о важности исторической памяти. Понятно, это не ново. Человеческая культура перестала бы развиваться, если бы забыла о своих корнях. Но наш век оказался слишком бурным, чересчур стремительно двигался вперед: тут и там стала прорастать трава забвенья.
Может быть, раньше других это поняли писатели. «Правда в памяти!» – говорит старуха Дарья в повести В.Распутина «Прощание с Матёрой». Она не хочет расставаться с могилами предков, которые вот-вот затопит искусственное море. Но главное, понимает старуха, нельзя похоронить те моральные устои, которые столько лет определяли характер народной жизни.
«Правда в памяти!» – кажется, повторяет Ч. Айтматов в романе «Буранный полустанок». С болью читаешь здесь притчу о манкуртах – людях, которым завоеватели особым образом «вытравляли» память. Как это, оказывается, бывает важно, чтобы человек ничего не помнил…
И вот пленным в романе Айтматова привязывают к голове «прилипающими пластырями» кожу только что убитого верблюда. Кожа сохнет, начинает давить на мозг. Боль непереносима, человек кричит. Так он прощается со своим прошлым. Потом боль проходит, с ней уходит и память. Пленник уже не знает ни родины, ни своего имени. Уже нет личности – есть существо, которое может послушно работать. Айтматов написал роман о механизме «удаления» памяти и о том, к чему это приводит. Страшны люди без памяти, как бы говорит автор, – еще более страшны беспамятливые поколения.
Конечно, иногда потеря памяти неосознанна. Иногда нам кажется, что мы знаем и помним, но это не совсем так. И тогда, расширяя, обогащая нашу память, А. Адамович и Д. Гранин рассказывают о ленинградской блокаде. Вроде мы так много читали и слышали об этом раньше, но тут новый уровень правды о войне, новый виток памяти.
Вернусь к Урбанавичюсу. Вся его жизнь пронизана идеей памяти. Он не всегда осознавал это сам, порой совершал поступки интуитивно или исходя из логики своей науки. Но идеи времени потому и являются таковыми, что приходят к нам без спросу.
С энтузиазмом молодости он включился в работу – Урбанавичюс стал одним из членов той же комиссии по разысканию останков поэта. Его задача логично вытекала из того, что уже было сделано учеными.
…Есть два метода создания портрета по черепу – графический и скульптурный. Не буду излагать их в деталях; скажу только, что по черепу делается рисунок, при этом по особой методике высчитывается величина мягких тканей. Чтобы достичь предельной точности, четыре человека выполняли тот первоначальный рисунок лица Донелайтиса независимо друг от друга. Рисунки почти не отличались, потом их соединили на одном экране. Дальше всю работу продолжал Урбанавичюс. Процитирую сейчас одно письмо:
«Институт литовского языка и литературы
АН Литовской ССР. Академику АН Литовской ССР
проф. д-ру К. Корсакасу.
Глубокоуважаемый профессор!
На протяжении двух лет я имел возможность наблюдать за всем комплексом работ, связанных с созданием документального портрета поэта Кристионаса Донелайтиса (1714–1780). Подлинная принадлежность одного из черепов К. Донелайтису, установленная Комиссией по изучению его наследия, в настоящее время не вызывает сомнений.
Оценивая воспроизведенные портреты по черепам из могил № 1 и № 2 в костеле Тольминкемис, должен сказать, что они сделаны В. Урбанавичюсом на очень высоком научном уровне. Они обладают специфическим комплексом яркой индивидуальности. Портретность их очевидна (…)
М. М. Герасимов,
заслуженный деятель науки РСФСР, д-р исторических наук».
…И все-таки он говорил мне (частично уже цитировал эти слова): «Конечно, наш метод имеет невольные пробелы. Я не о точности воссоздания черт лица, тут нет сомнений. Но нельзя передать глаза, морщины, а ведь они тоже – “портрет человека”, след его переживаний, тревог. Пока человек молод, почти невозможно угадать его сущность по лицу, с годами же эта главная суть проступает все резче».
Конечно, Урбанавичюс много думал о внутреннем мире поэта. Создавая портрет, он ездил, например, к известному лютеранскому пастору – расспрашивал об одежде церковных лиц два века назад, о прическе, быте, погребальном обряде. Но еще больше ему дало другое – Урбанавичюс читал и перечитывал письма, записки, басни, поэму Донелайтиса. Он понял святую для поэта мысль: ниточка памяти никогда не должна обрываться; она связывает разные поколения людей, разбросанные во времени. «Что такое память?» – спросил я Витаутаса. А он стал рассказывать о том, как Донелайтис помог ему открыть в себе лучшее. С тех пор Урбанавичюс сделал несколько сот документальных портретов. «Я ищу лица», – говорил когда-то его учитель Герасимов. Урбанавичюс, словно выполняя завещание поэта, прежде всего искал в эти годы лица своих предков. Какие были они, люди минувших веков? Урбанавичюса заинтересовал период с XIV по XVII век – от образования литовского государства до принятия литовцами христианства, когда они перестали хоронить по языческому обряду. Нет, не растаяла, не исчезла история его родины. Добрую половину жизни он провел на раскопках. Я видел немало этих портретов – мужские, женские, детские лица. Все вместе их можно назвать «Возвращенное время».
Думая об Урбанавичюсе, естественно вспомнил судьбу Николая Федоровича Федорова. В конце прошлого и в начале нашего века его идеями увлекались многие – в том числе Толстой. Федоров был подвижником – он работал библиотекарем, свою скромную зарплату раздавал студентам и молодым ученым, не замечая, что сам живет в нищете. В своей книге «Философия общего дела» он выдвинул на первый взгляд фантастическую программу – овладеть тайной жизни, победить смерть, в конце концов воскресить всех людей, когда-либо живших на земле. Где расселить человечество? Федоров предлагал осваивать другие планеты – межпланетные путешествия казались ему сами собой разумеющимися. Над ним смеялись. А Федоров был духовным наставником молодого Циолковского. (Между прочим, идея воскрешения человества – одна из главных в иудаизме; она давно разработана в Каббале. – Е.Ц. Прим. 2011 г.)
Но какое все это имеет отношение к Скирснямуне? – спросит читатель. Прямое. Человек, который легко погружается в реку времени и переплывает века, должен уметь оглядываться и в собственное прошлое. Хотя иногда это гораздо труднее.
– Не могу простить себе, что так долго не возвращался в Скирснямуне, – говорит Урбанавичюс.
Мы идем по улице его родного села. Улица то поднимается, то вновь падает. Много новых домов – часто каменных, с гаражами. Но все та же деревянная школа, в которой он когда-то учился. И то же старое кладбище: увы, там уже некоторые его друзья, их родители.
Все эти годы Витаутас старался хоть чуть-чуть, но «раздвинуть» память своего народа. А народ – это ведь и мы сами. Он все чаще заглядывал и в свою душу, вспоминал многое: вечера и ранние зори на берегу Немана, сенокос, звуки кларнета, на котором отец играл в деревенском оркестре; неизменный в их доме запах стружки – отец был плотником. Так случилось, что родители потом уехали в северную Литву. После смерти отца мать перебралась к Витаутасу, в его вильнюсскую квартиру. Но однажды сын заметил: мать затосковала. Он очень быстро понял причину этой тоски и в своей душе нашел то же чувство. Он решил вернуться в Скирснямуне; купил обгоревший сруб, который стоял как раз напротив дома, где родился; затем взял отпуск и стал строить дом для матери, а для себя мастерскую.
Мы идем по селу, а потом все-таки возвращаемся к кладбищу. Знаю: у некоторых читателей само это слово вызывает протест. Есть люди, старающиеся не вспоминать о смерти, – они находят в том оптимизм. А я рядом со старым кладбищем думал не о смерти – о жизни. О вечном благородстве памяти.